Пес и Кот

      Старче Рысь берет их ладони в свои, морщинистые и жесткие, словно кора, содранная с какого-нибудь дерева. Иржик сперва хочет руку отдернуть, но Марек спокоен и даже улыбается из последних сил — растрескавшимися из-за хвори, кровавящими уголками губ. Он слепо верит темному волхву и странным своим видениям, всячески показывает Иржику, что и тот должен верить.       Иржик хочет. Правда хочет верить, только нутро, разъеденное чумой, холодеет при единственной мысли о том, куда их ведет этот сухой высоченный старик.       В Звярову Чащу. В темное и про́клятое место, где живут не звери, но ужасные чудища. Так говорил отец, строго-настрого наказывая Иржику никогда туда не ходить. Даже если придет страшный голод. Даже если все другие леса на корню засохнут.       Под мрачную холодную сень они вступают в молчании. Старец Рысь не говорлив, как деревенские старики, один Марек понимает волхва без слов да порой ластится к его тяжелой руке, как котенок. Странный Марек. Может, их на алтарном камне скоро зарежут или живьем скормят чудищам, а он!..       — Мы теперь дома, братец, — тянет блаженный Марек, устраиваясь подле Иржика. — Не бойся. Тут не обидят.       — А я и не боюсь, — сердито храбрится Иржик и проваливается в глубокий-глубокий сон.       Он просыпается сразу, как чувствует на себе взгляд. По привычке продирает воспаленные глаза — и тотчас видит напротив другие. Огромные. Пылающие, как костры на праздник Летнего Солнца.       Глаза эти широко расставлены на черной оленьей голове, упирающейся в самое небо — тоже черное, как и склонившаяся над ними туша. Сотканная из чащобной тьмы, она меняется каждый миг, точно из необъятного оленьего брюха рвутся на волю другие звери… или чудища.       Иржик хочет заорать. Вскочить, броситься о́прочь, но эти страшные глаза приковывают его к месту, к странному сплетенью корней и ветвей, выросшему из сердца круглой поляны.       «Вот он какой — Звяров алтарь…»       Оленья морда склоняется к его груди. На месте влажного носа и рта, какие должны быть у всякого оленя, у этого — бездна. Черная ледяная бездна, похожая на зев хищной рыбы со многими зубами.       Вот сейчас Звяр его сожрет. Или высосет душу своим уродливым ртом.       Хоть бы быстро. Это лучше, чем корчиться от боли на лесном алтаре или заживо гнить от чумы.       Дурак Иржик, что поверил старику да братцу Мареку. Все они, люди, одинаковы!..       Всех бы их…       Р-разорвать!..       Иржик живет: вопреки чуме, голоду, смерти. Цепляется за жизнь, как чахлое деревце, выросшее на бесплодной скале. Зачем — сам не знает, просто так — нужно.       Иржик рычит. Что-то внутри него лопается — в точности как чумные отметины, если на них надавить, — и он оказывается на земле. На четвереньках.       На… лапах?!       В горящих Звяровых глазах отраженье его — взъерошенный черный пес.       «Как?!»       Вместо слов из глотки вырывается жалкое щенячье тявканье, а потом… потом ему на спину прыгает черный котенок.       «Все хорошо, братец, — успокаивает его Марек своим тягучим голосом — у Иржика в голове. — Мы теперь дети Его. И слуги. Мы дома».       «Дома…» — повторяет послушно Иржик.       Хозяин Чащи сливается с подвижными лесными тенями, а к ним двоим и чащобному алтарю торопятся деды и дядья, Звяровы волхвы в зверином и птичьем обличии.       Рысь. Филин. Лось. Глухарь. Куница.       — Вы дома, братья.