Пес и Кот

      Не раз и не два Чаща сбрасывает по осени порыжелую листву, будто зверь — линялую шкуру, да так и остаётся колдовской да чёрною.       Годы бегут быстро.       С ними истлевает-забывается старое его имя, злое вроде бы, данное людскою женщиной нарочно, оберегом от Мары-Смерти да многогласого иссохшего шёпота тёмных сил.       Разве… пристало страшиться тьмы тому, кто несёт в себе, в своих жилах, чёрное Звярово воплощение, переплетённое с душою?       Чащобная тьма греет его, будто тёплая материнская утроба.       Дитятей Кот боялся мороков — ныне же сам сплетает их, обращая против Звяровых врагов.       Или — Звяровой добычи.       В голодное зимнее время хозяину чащи нужна свежая кровь.       Крови с надрезанных ладоней Кота и прочих братьев во служении Звяру в эту пору недостаточно.       Она впитывается в древесный алтарь сразу же, едва упав.       Несытые Звяровы воплощения — те, что не обрели ещё смертного сосуда или же, напротив, уже износили его — грудятся в чащобных тенях, сверкают алыми глазами, похожими на уголья, ревут-рычат-воют на разные голоса.       Очертания их призрачно-чёрных тел, огромных и совсем крохотных, звериных, птичьих и чудовищных, перетекают одно в другое.       Кота они не пугают.       Он знает: каждое из них, даже мышь или малый заяц, слившийся с мраком, несёт в себе первородную силу Звяра.       Каждое из них — и есть Звяр.       Присутствие их придаёт ему сил, а силами надо делиться.       Они с Псом — самые младшие из ковена, а потому старче Рысь отправляет их за двуногой добычею чаще, чем прочих.       Чаще, чем ходит сам.       Пёс по-особому радуется такому повелению.       Даже в двуногом обличье он по-звериному морщит губу, а глаза его горят алым, жадным, злым.       Ему всё одно, кого терзать — княжеского войника, заплутавшего в лесу, румяную посадскую девку или же младенчика её.       Кровь у всех одинакова, но Пёс редко доносит её до алтаря.       Будто… кормит ею не Звяра, но что-то чёрное и горькое внутри себя, что-то страшное, злое, ненасытное, как хворь, что едва не сожрала когда-то их обоих, как осколок из той, прежней жизни, который не растворить даже Звяровой тьме.       После, скинув зверье обличье, он, бывало, подолгу сидит там же, где терзал, согнувшись кривым омертвелым корнем.       Кот тогда лишь окидывает цепким зверьим взглядом поляну, опушку, пролесок, в которых довелось им настигнуть добычу, и потом только, убедившись, что опасности нет, спрыгивает с ветки.       Распрямившись уже человеком, он тихо опускается рядом, коленями в красное-жёлтое-нутряное, в мёртвое, что поутру ещё было живым.       Ему всё равно.       Он по-зверьи жмурится и жмётся к другому телу, горячему и трясущемуся, как в лихорадке.       Обхватывает руками и ногами, сминая тёмную ткань одеяний.       Так же, как обхватывал в детстве, силясь обогреть, утешить, успокоить.       Губами собирает с губ кровь.       Пёс не вырывается.       Не отталкивает.       В пустых глазах его отцветает алый, по подбородку стекает алое тоже, а рот кривится злой мучительной гримасою.       — Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу.       Кажется, в такие мгновения он вовсе не видит Кота — только старую незримую рану в собственном сердце, что с каждым прожитым днём становится всё шире.       Не увидел бы, верно, даже вражеского копья, занесённого над его головою.       Пусть так.       Кот с проворством поднимается, протягивая ему руку.       — Ненавидь. А я буду тебя защищать. Всегда буду, слышишь?       Больше всего он боится: однажды эти слова станут ложью.