Подлецу все к лицу

Коконой в последнее время молчалив. Скрывается от Санзу, не желая дольше секунды находится с ним в одном помещении, выжидает моменты, когда можно мимо спокойно проскользнуть змейкой и затеряться средь толпы сотрудников, лишь бы только не сталкиваться с любопытным напарником, высчитывающим каждую минуту до следующей встречи — пунктуальность это его морской конёк. Что-то не так, и Харучие это прекрасно понимает, но что именно до его осознания не доходит, и это ужасно напрягает думательную систему. Столкнувшись как-то раз с Коко в коридоре один на один, Санзу попытался даже завести диалог на тему того, что же, черт возьми, с беловласой красавицей происходит. Предсказуемо Хаджиме цепляется за идущего мимо Рана, игнорируя заданные вопросы. Начинает с ним что-то активно обсуждать, от чего Хайтани приходит в ступор, а потом только догоняет, что к чему, кинув пурпурный взор на розововласого, да подыгрывает. Белёсый поспешно подхватывает орхидею под локоть и уводится вместе с ним в неизвестность. Следующую попытку прервал Риндо с его этой адской ухмылкой. Сидел младшенький Цербером у дипломата в кабинете на его столе и крутил меж пальцев карандаш, поглядывая на пришедшего заинтересованно, в полной готовности слушать любое сказанное им слово. Очевидно и при нем беседовать о наболевшем не хотелось. Чёртов Коко делает вид, будто все хорошо, будто так и надо. Продолжает заполнять бумажки, болтая с Хайтани, ого, о работе, и Харучие начинает подозревать, что все против него сговорились, потому и выходит, хлопнув дверью. Мочизуки и Какуче забрали Хаджиме на какое-то важное задание — от этого тоже все отпало. Навострившие свои ушки и глазки Хайтани, с которыми его, кстати, послал Майки для зачистки какого-то местного клуба задолжников, прожигали насквозь всеми видами моральных пыток, лишь бы выведать, чего это Харучие от Коконоя надо. Тот, естественно, стойко выдерживал, посылал их в задницу — не то, чтобы они были против — и, маршируя, пикировал в машину, покидая место резни. Пусть теперь те сами добираются. Ишь ты, дознаватели. Понаблюдав за коллегой немного — Санзу замечает, что Хаджиме как будто стесняется раздеваться перед ним, когда они вновь собираются на ночевку. Удалось-таки урвать кусочек лакомой беседы, и теперь они хотя бы видятся! Коконой спит в длинной, свободной футболке с черепами и бешеными белыми надписями на неизвестном обычному человеку языке. Не снимает всю ту же футболку, когда дело доходит до секса, а еще в душ отправляется в одинокого волка, облаченный в мягкие доспехи в пол, под смертным названием «халат». Закрадываться в голову начинают разные мысли, ну, а как тут не думать о плохом, когда все, ну, плохо? Может юноша снова загоняется по своему телу? Весна, как-никак, она всегда обрушивается на него с дичайшей волной уныния, вселенской печалью и рабочим стрессом — выливается в фужер отвратительной мешаниной из самокопания, выгорания и последующей отстраненностью, когда выпивает-таки мерзотный напиток, оставляя космическую пустоту, с осадком в виде звездных крупиц на дне. Хару долго думает над тем, когда же ему удастся поймать Коко в нужном настроении, да на все пролить свет в их недосказанностях и, о, чудо, спустя месяц он все-таки застает его в хорошем расположении — сидит чай с Какуче и Риндо выпивает и даже в задницу не послал, когда ему пожелали доброго утра — однако, когда они снова оказываются на квартире… — Коко, послушай, нам надо погово-ВАУ, ух ты ж, блять! — Нравится? — спрашивает Хаджиме игриво, заправляя белую прядь крашенных волос за ухо, и прислоняется к дверному косяку с кокетливой ухмылкой. Коконой стоит в одном лишь нижнем белье и распахнутом белоснежном шелковом халате, специально обнажив грудь и соски. Проколотые, мать его, соски. Не отрывая взгляда, Санзу непроизвольно облизывается, откровенно залипнув на сто миллионов лет на этом необычайном произведении искусства в лунном свете. Серебряные штанги так привлекательно блестят, так замечательно подходят под цвет лилейных вихор, что Харучие готов поклясться — он уже чувствует металлический привкус во рту, от чего громко сглатывает скопившуюся слюну и медленно поднимает лазурные глаза на Коко, который довольно улыбался. Видите ли, нравится ему, когда Хару так на него смотрит — голодно, желанно и всегда сдержанно. Какой молодец. — Хах, — выдыхает с усмешкой нервной клубничный, упирая руки в боки. — Это ведь обдуманное решение? — заглядывает в кошачьи глаза, такие азартные и вызывающие, что слов не находится адекватных. — Или кризис среднего возраста? — а нет, находится, потому-то любезно спрашивает. Коконой пожимает плечами, решает немного повременить с ответом. Лисьей походкой идет к Харучие, плавно покачивая упругими бедрами, и толкает его легонько, едва ощутимо, в грудь, заставляя своей откуда-то взявшейся настырностью — она всегда с ним — сесть на кровать и заинтересованно склонить голову к плечу. — Да какая разница? — гнет бровь беловласый. — Какая разница, если мне идет? — а потом еле слышно добавляет чутка неуверенно. — Идет же?.. Санзу медленно кивает. Как болванчик. — Очень. Тебе очень идет... Подлецу все к лицу. ~ Уголки губ дипломанта растягиваются в теплой усмешке. Он аккуратно садится на розоволосого сверху, упирается коленями по обе стороны от крепких бедёр Харучие и мягко целует его в щеку. Теперь клубничный видит пирсинг вблизи — руки сами тянутся к чужой груди, нежно оглаживая кожу кончиками пальцев. — Было больно? — интересуется Харучие. Коконой смеется. Такой предвиденный вопрос, такой глупый и в то же время милый, в какой-то заботливый. — Не смертельно, но… — горячий язык проходится по санзовским губам и мажет неспешно по ромбовидному шраму. — Пожалеешь? Правда, все уже зажило, но.. Невинной просьбы, произнесенной с нужной интонацией, хватает, чтобы у Хару начали отказывать тормоза — окончательно сходит с ума, стоит только задеть серебрянку пальцами — Коко срывается на тихий стон и тут же жмурится. Осторожно сжав меж фалангами бусинку левого соска, шрамированный наклоняется и накрывает ртом правый. Хаджиме вскрикивает от неожиданности и впивается острыми коготками в сильные плечи юноши, поддаваясь немного вперед, за новыми чувствами. На одном выдохе произносит имя напарника, ощущая влажный, проворный язык каждой фиброй замурашенной кожи. У Харучие от сладкого голоса и холодного металла во рту окончательно впадает в безумие— он оттягивает зубами штангу, вырывая новые стенания из любимых уст, и отпускает, коротко лизнув, прежде чем ненадолго отпрянуть. — Черт, Коко, ты же такой чувствительный, — лепечет Санзу, усмехаясь. — Скажи, сейчас ты ощущаешь все еще ярче, м? — пальцы паучьи сжимают второй сосок крепче, и беловласый всхлипывает — в закутках обсидиановых глаз собирается бриллиантовая влага, кою Харучие немедленно сцеловывает, притянув парня к себе. — Чувствительный и эмоциональный, — подмечает клубничный и снова наклоняется к чужому бюсту. — А еще безумно вкусный. ~ Коконою кажется, что идея с пирсингом — лучшая из пришедших в его светлую маковку, после разговоров с Ханмой. На данный момент ему не просто приятно, то как Хару резвится с шариками, играючи облизывает и дразнит кончиком языка горошину соска — ему до одури пьянящей, наркотической, алкогольной, до крупной дрожи по всему телу, до протяжных стонов — потрясающе. Думать ни о чем не выходит совершенно — все мысли сконцентрированы на том, как хладные пальцы водят по контуру мокрой от слюны ореолы — пока Харучие от одной бисеринки, переключается к другой, посасывая усердно — и голову назад запрокидывает, рвано дыша и потираясь пахом о его бедро. Санзу зажимает припухший от ласок бугорок, снова чуть оттягивает и резко выкручивает, наслаждаясь с упоением тем, как Коконой сильнее впивается ногтями в уже исцарапанные плечи и бормочет, как в бреду: — Еще… Во-от так, дава-а-ай… Коконою уже не потрясающе даже, а где-то между двух огней «пиздецки ахуенно» и «божественно прекрасно». — Настолько хорошо? — восторженно сипит Харучие, озаряя бирюзой торчащие покрасневшие соски напарника. — Мой хороший, — обнимает за талию. — Такой красивый-красивый, с ума сойти! — целует мимолетно в губы и в глаза туманные заглядывает. — Споешь для меня еще? У тебя такой чудесный голос… «Для тебя — что угодно» — жаждет ответить Коко, но выходит лишь застонать от очередного прикосновения губ к эрогенным зонам. Ощущений больше, они яснее и прозаичнее в число гуголов раз, ярче любого млечного пути, о таких сравнениях и пачки бумаги не хватит, если начнёшь расписывать. Бесконечное количество. От языка, творящего нечто хтонически нереальное, выгибает и прошибает насквозь до зажигательных искр перед гагатовыми глазами. А Харучие поглядывает на то, как Хаджиме в экстазе кусает алые губы, вслушивается в мелодичные охи-ахи и крики, и от этого всего возбуждается до предела. Беловолосый изливается, обмякая тотчас и почти падая камнем вниз назад, но клубничный ловит его, жмёт к себе, и слизывает трепетно солёные дорожки слёз с розоватых щёк, после чего подолгу, тягуче, жадно целует искусанные в порыве страсти губы, продолжая оглаживать красноватые соски. — Аа.. Очешуенно, — мурлычет Коко в блаженный поцелуй. — Как тебе? — отстраняясь, Хаджиме пытается сфокусироваться на Санзу своей плывущей смолой и замирает от тяжелого, абсолютно ненасытного взгляда цвета морской волны. Такая волна может снести любой корабль, подобно Цунами. — Хмм, хороший вопрос, — с задумчиво-наигранным видом размышляет клубничный. — Я ещё не понял, как мне, смекаешь? — от этого тона Харучие по позвонкам выпирающим у дипломанта ползут партизанские мурашки, и он ерзает на его бедрах, устраиваясь поудобнее и низко чарующе шепча: — Тогда… Повторим? ~