Это нечеловеческое сердце

Третий день, проведённый в городе, подходит к концу. Солнце уже закатывается за горизонт, окрашивая пустые мусорные улицы в насыщенный оранжевый, а от полуразрушенной высотки, в которой кое-где остались ещё целые застеклённые балконы, лучи отражаются почему-то прямо в глаза. Арсений не может пошевелиться и спрятаться от света, не может заставить себя подняться, не может дышать через старый, добытый в каком-то оружейном магазинчике противогаз. Поэтому он стаскивает его с себя одним смазанным движением и роняет рядом. Нога, которой он во время погони напоролся на торчащий из земли металлический штырь, ужасно болит и отдаёт пульсацией во всё тело. На предплечье сыпь чешется и раздражает кожу, а в животе урчит, потому что в городе нечего есть, а запасы консервов у Арсения закончились ещё в первый вечер. Одному тяжело, но и попросить помощи не у кого. Это досадно, потому что Арсений не отказался бы поговорить хоть с кем-нибудь перед тем, как окончательно сдастся и упадёт на горячую землю, прикрывая глаза. Хочется спать и оставить уже бесполезную надежду на спасение, которая несколько месяцев подряд заставляет его не сдаваться, бороться и продолжать идти. Арсений устал, ему плохо, а выживать совершенно точно не значит жить, и ему кажется, что смысла в его упрямстве в конечном итоге не будет никакого. Если он не умер в лесу, то точно умрёт здесь: в маленьком, покинутом всеми городишке. Раненый, находящийся на самой границе отчаяния, с кучей грехов, которые ему некому больше отпустить, и тяжестью в сердце. Было ли его последнее путешествие таким уж необходимым? Наверное. Он не простил себе, если бы не попытался в последний раз. Арсений надеется найти здесь помощь, маяк, который светом укажет правильный путь, чудо — что угодно, что придало бы ему энергии не останавливаться. Но ни одна радиостанция не передаёт больше сигналы, человечество давно сбегает из здешних мест, а он, просто бесполезно потратив свою последнюю возможность, вынужден прятаться от какого-то мутировавшего до неузнаваемости существа между строительных лесов и следить за тем, как солнце метафорично падает за низенькие дома, знаменуя конец его жалкой жизни. Чтобы отреагировать на доносящееся откуда-то справа рычание, не хватает времени, и Арсений, не успевая дотянуться до незаряженного пистолета, проваливается в пустоту. Картинки прошлой, оставшейся как будто за какой-то сказочной завесой жизни проносятся быстрее, чем Арсений успевает их рассмотреть. Вот он, юный и полный энтузиазма, первый раз заходит в двери своей съёмной квартирки и готовится начать путешествие под названием «взросление». Вот он влюбляется во второй раз, исцеляя вдребезги разбитое сердце, и чувствует вкус свободы, когда целует чужие сухие губы. Вот ему уже двадцать шесть, и жена, которую он приводит в их новый большой дом, тогда ещё состоящий из едва залитого фундамента и палок, говорит ему, что он скоро станет отцом. Всё это как будто из другой жизни. Той, в которой нет надобности постоянно что-то себе доказывать, нет противогазов, мутантов и постоянной тоски, в которой в ближайшем супермаркете можно купить молока и хлеба, и не нужно гоняться за животными по лесу, чтобы протянуть ещё несколько часов без режущего чувства голода в животе. Если бы можно было остановиться на моменте катастрофы, если бы Арсений умер с тысячами других людей в тот же момент, ему не за что было бы корить себя. Тогда он был бы достойным человеком. Теперь же сожалений внутри него набирается столько, что хватит на целый переполненный школьный класс детей. И ненависть, и жестокость, и кровожадность ради выживания — полный комплект. Арсений знает, что очень многие его решения оказываются неверными; знает, что ничего уже не сможет исправить или изменить. Он знает, но всё равно продолжает винить себя за это. Смирению, с которым он принимает тот факт, что эти минуты сознания — последнее, что у него есть, можно позавидовать. Но Арсений уверен, что сделать этого некому. Его некому оплакивать, некому искать, ни одна живая душа не ждёт его где-то дома. Всё, что у него есть, — это он сам, пистолет без патронов и почти закончившиеся таблетки в кармане плотных армейских штанов. И даже этого он теперь лишается, потому что чувствует, как жизнь медленно покидает его, скрываясь за краем сознания. В какой-то момент на периферии маячит ощущение чьего-то тяжелого дыхания, и теплоту, подбирающуюся под бок, Арсений принимает за Божью милость. Всё-таки милосердие, с которым высшие силы даруют людям последнее эфемерное счастье, достойно того, чтобы за него благодарить. Со своей судьбой Арсений мысленно договаривается о безболезненной кончине, вот только она на его условия плюёт.

***

Когда Арсений, вопреки полной уверенности в том, что его тело, растерзанное мутантами, уже никогда не найдут в маленьком речном городке, просыпается, то первым делом видит перед собой грязный потёртый матрас. Зелёные полоски, чередующиеся с белыми потоньше, выглядят невообразимо яркими на фоне бетонного пола. Арсений отталкивается руками, чтобы сесть в нормальное положение, и осматривает место, в котором точно не засыпал. В маленькой тесной комнатушке с продырявленным потолком пахнет сыростью и кровью. В поисках источника Арсений оборачивается и замечает растерзанную тушку большой толстой крысы, привлекшую мошкару и каких-то ползучих гадов. От неё не несёт гнилью, а красный сок, стекающийся в лужицу, ещё не успевает впитаться в пол. Это значит, что крысу убили совсем недавно, и, возможно, это был именно тот человек, который принёс Арсения сюда. У дальней стены видно высокий столик, на котором в беспорядке лежат бинты, шприцы, какие-то таблетки и стеклянная бутылка, наверняка со спиртом. Там не то чтобы много всего, но все медицинские учреждения в городе подчистую пусты, поэтому даже такая скудная «аптечка» уже похожа на высшую благодать. Арсений опускает глаза на раненую ногу. Кровь, измазавшая наложенный чуть выше бедра жгут, засохла и почернела от грязи. Судя по всему, до этого места его волочили по земле. В условиях апокалипсиса места для брезгливости или благородства не остаётся, поэтому Арсений, надеясь, что хозяин комнатки не прирежет его за истощение запасов, медленно ползёт в сторону бинтов. Ему бы ещё воды найти где-нибудь, потому что в горле как будто настоящая пустыня, а ещё от обезвоживания мутит. На худо-бедную перевязку уходит минут семь, но результат Арсения устраивает. Он проверяет на поясе пистолет, который у него почему-то не забрали, а потом пытается отыскать в ящиках у стены еду. Там, к сожалению, обнаруживаются только ненужные старые тряпки, рация без батареек и парочка деревянных статуэток, криво выстроганных ножом. Наедине с собой Арсений проводит ещё минут десять, роется в чужих вещах, надеясь найти что-нибудь полезное для себя, и уже собирается выйти, чтобы не испытывать судьбу: люди нынче редко оказываются героями, и, возможно, его притащили сюда, чтобы разделать на куски и кинуть в костёр. Но едва Арсений подходит к слабенькой на вид деревянной дверке, как кто-то толкает её, впуская в комнату холодный поток ночного воздуха. Соображать тяжело, но Арсений различает в проходе точно не человека. Огромного размера — раза в три больше обыкновенного — волк со светящимися зелёными глазами и светло-коричневой, кое-где выгоревшей, поэтому рыжей шерстью смотрит на него исподлобья и крепко держит что-то в зубах. Его массивные лапы с длинными, закрученными когтями и бело-жёлтые клыки кричат об опасности, которую этот зверь собой представляет, и Арсений инстинктивно хватается за незаряженный пистолет, выставляя его перед собой. Спасти его это не сможет, но вдруг существо испугается и даст время уйти? Руки дрожат от напряжения, опираться на больную ногу тяжело, но Арсений сглатывает, надеясь не показывать своего страха, и молится о том, чтобы прожить ещё денёк. Неважно, что совсем недавно он был готов с этим миром распрощаться — тогда он принимал это решение сам. Сейчас же есть прямая угроза, а сдаваться без боя Арсений не привык — у него на это мозги не заточены. Если уж выпадает шанс, им нужно пользоваться по максимуму. Но, видимо, со стороны этой воинственности не видно, потому волк, спокойно передвигаясь на больших лапах, подходит ближе к нему. — Стой! — выкрикивает Арсений, тут же ругая себя: знает же, что резкие громкие звуки могут спровоцировать хищника. Но у него нет больше никаких вариантов, потому что чужим лапам хватит пары секунд, чтобы разодрать его на куски, а зубам и того меньше, чтобы вцепиться в шею. Пот пропитывает толстую куртку и плотный свитер под ней, но Арсений решительно не обращает на это внимания, всё ещё грея надежду на то, что у него получится сбежать. Ноющее бедро подсказывает, что идея ставить на скорость явно не самая лучшая, а пистолет в руках клонит к земле неожиданно усилившейся тяжестью, но Арсений не сдаётся. Он смотрит волку прямо в глаза — такие яркие — и не видит в них ничего, кроме стальной уверенности и силы. Животное продолжает подходить, но немного замедляется, и Арсений пытается уличить момент, когда можно будет ударить его рукояткой по морде и этим выиграть себе хотя бы несколько судьбоносных секунд. Не факт, что их хватит, чтобы выбраться, но это хотя бы даст ему какой-то шанс. Волк тем временем, как будто прочитав его мысли, останавливается слишком далеко, чтобы суметь дотянуться, и размыкает челюсть, выплёвывая чуть смятую слюнявую коробочку на пол. Он отходит к двери, вальяжно укладываясь прямо в проходе, и устраивает голову на лапах, как будто теряя к человеку всякий интерес. Арсений ничего не понимает. Он смотрит на искусанную картонную коробку с американской надписью и припадает на здоровое колено. Патроны на глок. Бросая на волка совершенно изумленный взгляд, он открывает её трясущимися пальцами и видит двадцать пять новеньких патронов девятого калибра, как раз подходящих под его пистолет. Зверь, не чувствуя опасности, даже не следит за тем, как Арсений спешно заполняет ими магазин и убирает в карман оставшиеся вместе с коробкой. Он поднимает голову, только когда на него снова наставляют оружие, теперь заряженное, и недовольно, утробно рычит. В его глазах как будто на секунду проскакивает разочарование, и Арсений, пристыженный этим взглядом, опускает руку, откровенно пялясь. Чувствуется что-то человеческое в звере, который, так и продолжая лежать, смотрит прямо на него, и от этого мурашки пробегают по позвоночнику. — Мне нужно выйти, — как-то глупо говорит он. Как будто животное может его понять. Арсений сам себя ругает, качая головой, но волк, вызывая новый виток удивления, поднимается на лапы и толкает лбом дверь, открывающуюся, судя по всему, в обе стороны. Арсений замирает на целую минуту, окидывает ещё раз взглядом комнатку, которую теперь можно смело назвать сараем, и тянется к столику с бинтами, чтобы забрать их с собой. Но волк, держащий дверь своей тушкой, снова рычит, и Арсений понимает: волчье убежище, тут ничего трогать нельзя. Возможно, раньше волк жил здесь не один, и все эти статуэтки из дерева и лекарства принадлежали его хозяину. Однако покладистость, с которой зверь отпускает его, заставляет засомневаться в том, что хозяин этот ещё жив. Решая не испытывать судьбу, Арсений бросает идею украсть медикаменты и выходит, по дороге косясь на растерзанную и начинающую уже источать неприятный запах крысу. Волк свою добычу оставляет слишком легко. На улице свежо. Город вокруг всё ещё разрушенный и пустынный, но зато открытое небо над головой даёт иллюзию свободы. Арсений приценивается к направлениям, в которых может пойти, и думает, что слишком много времени потратил на отчаянные попытки найти здесь хоть кого-нибудь. Он делает шаг, тут же напарываясь на камень, и от резкого движения ногу простреливает боль. За пару секунд до падения Арсений смиряется с подбитой коленкой, но рука сжимается, машинально хватаясь за первое, что под неё попадается, и он почему-то остаётся стоять. Под пальцами теплеет жёсткий длинный мех, когда Арсений осознаёт, что он всем телом опирается на вовремя подошедшего волка. — Ты хочешь мне помочь, да? — добродушно, как будто говорит со старым приятелем, спрашивает Арсений. Волк не отвечает ему, неопределённо дёргая головой, и тянет человека вперёд, помогая удерживать равновесие. Ощущать перекатывающиеся под толстой кожей мышцы мясистых задних лап — необычно, но Арсений рад, что под боком кто-то есть, потому что самостоятельно он бы не прошёл и двух кварталов, а этого мало, чтобы найти новую цель и успеть спрятаться от мутантов. Жар и лёгкая щекотка меха отдаются по телу забавными мурашками, прыгающими между прыщиками сыпи. И это странно, потому что Арсений привык к совершенно другим ощущениям. Тем, которые предупреждают об опасности и заставляют напрягаться, которые включают мозг и разгоняют по крови адреналин. Поэтому ему непривычно, однако всё равно приятно: быть не одному, быть с кем-то, пусть даже этот кто-то не умеет говорить и воняет грязной мокрой шерстью. — Можно я буду называть тебя Глок? — зачем-то продолжает разговор Арсений. Он не тупой, знает прекрасно, что волки не умеют говорить: даже мутации не владеют силой, которая волшебным образом наделила бы их знаниями человеческого языка для социализации. Когда-то давно Арсений читал, что даже здорового ребенка, прожившего часть жизни в дикой природе без надобности развития речи, практически невозможно этому научить. Дети-маугли или что-то такое. От волка этого ждать ещё глупее, но Арсений так давно молчит, прерываясь только на близкие к сумасшествию монологи вслух, что наличие ответа уже не кажется таким обязательным условием. Важно просто иметь слушателя. А быть им самому себе он устал. — Господи, прости, — усмехается он, заваливаясь на волчью спину ещё сильне. — Ты же такой умный. Вряд ли у тебя до сих пор нет собственного имени. Арсения точно ведут в каком-то определённом направлении, не сбавляя темп, и впору запаниковать, потому что хозяин или — что ещё хуже — огромная стая волка всё ещё может поджидать их в пункте назначения. Но Арсений согласен почему-то на такие условия, и он, не брыкаясь, покорно тащится в ту сторону, в которую его тянут, и цепляется уже не за шерсть, а за толстую шкуру. Жировая прослойка перекатывается в сжатой руке, как куча мелких шариков внутри мешочка, и это какой-то особый вид животного доверия — позволять трогать себя так. Даже кошки брыкаются на захват загривка. А тут хищный зверь, и ведёт себя так тихо, как будто он и не волк совсем, а домашняя черепашка: переверни на спинку, и не денется уже никуда. — Но послушай, ты же не можешь сказать, как тебя зовут, — чуть жалобно тянет Арсений, когда они проходят очередной перекрёсток, не встречая на пути ночных гостей. — Давай пока остановимся на Глоке. Как-то символично, не думаешь? Или… Глюк. Как Глок, только Глюк, потому что ты точно мне привиделся. Остановить бессвязный поток слов не выходит. Арсений слишком устал уже контролировать всё вокруг себя. Ему приходится даже не жить, а целиком состоять из стресса: держать пистолет под рукой, не забывать о запасах воды и еды, ориентироваться в пространстве, искать место для сна, перевала, туалета, перезарядки, перевязки, чиха, моргания… Он вымотан, и всё, что ему хочется делать, — это крепче держаться за огромного тёплого волка, который принёс ему патроны, чтобы пережить ещё один день, и говорить с ним, чтобы по дороге не закрылись веки. — Знаешь, Глюк, я даже не расстроен, — признаётся он, дотягиваясь до торчащего уха. — Какая-никакая компания мне не помешает. А ты ещё и как будто понимаешь всё. Со своей собакой в прошлой жизни Арсений разговаривал почти так же. Вот только Граф никогда не останавливался внезапно, вводя Арсения в ступор, и не смотрел в глаза так напряжённо и глубоко, как будто бы отвечал на все заданные вопросы. Граф был туповатым пуделем, доставшимся в подарок к женитьбе, и на любые взаимодействия с собой максимум вилял хвостом, иногда начиная ни с того ни с сего за ним гоняться по кругу. На контрасте с Графом взгляд больших, светящихся в темноте волчьих глаз кажется чем-то из разряда фантастики. Даже с тем учётом, что весь мир вокруг них именно такой — фантастически херовый. Это заставляет Арсения заткнуться. Они продолжают путь в тишине и в ней гораздо легче различают внезапные шорохи. Глюк прислушивается к каждому из них, навостряет уши, когда те кажутся ему слишком подозрительными, и сворачивает в густую тень, если они раздаются где-то слишком близко. Возражений от Арсения не следует. Он теперь по-настоящему виснет на новом друге, совсем ничего не стесняясь, но этим, очевидно, доставляет дискомфорт. Поэтому через пару минут, чтобы не задерживать их и не создавать лишний шум, Арсений с молчаливого разрешения забирается волку на спину, устраивая руки возле его шеи, и прижимается всей грудью, чтобы не упасть. На спине удобнее, чем пешком рядом, поэтому в какой-то момент Арсений расслабляется настолько, что почти соскальзывает с Глюка, вовремя успевая ухватиться за шерсть. Волк на это только изгибает спину, «поправляя» свою ношу, и даже не рычит — как будто только этого и ждал. Его даже неоднозначные реакции располагают Арсения к доверию, потому что животное не может врать. У него нет «а если», «когда вдруг», «вот потом я». У него только инстинкт и такое недостающее Арсению кредо «живу моментом». — Надеюсь, ты знаешь, куда меня ведёшь, — говорит Арсений, дружески хлопая Глюка по голове. Они явно направляются к реке, за которой скрывается лесная чаща, и раз уж в городе Арсению нечего искать, он не возражает свернуть с дороги на тропинку. Плюс ко всему вдали от домов обычно тяжелее встретить мутировавших человечков с перекошенными лицами и отсутствием мозгов, да и животный мир там почище, потому что на место убитых или выжженных популяций в поисках пропитания постепенно приходят новые. В лесу всё чувствуется каким-то более знакомым и живым, и Арсений рад туда вернуться. За два часа хождения они из более-менее безопасных мест находят только осыпавшийся пригорок. Под ним тесно, и со всех трёх сторон, кроме тыла, они всё равно остаются не защищены. Но ночь уже слишком тёмная, чтобы продолжать слоняться просто так, и фонарика у них нет — Арсений выронил где-то в городе. Да и в сравнении с остальной равнинной местностью пригорок выглядит неплохо, поэтому остаться решают здесь — точнее Глюк решает, когда скидывает со своей спины человека. Примостившись спиной к холодной земле, Арсений смотрит вокруг, пытаясь различить деревья, а потом переводит взгляд на волка, улегшегося прямо перед ним. — Спасибо, — говорит он тихо, но Глюк, всё равно улавливая звук, поднимает на него морду и как будто кивает. Арсений списывает новые галлюцинации на вселенскую усталость, поэтому просто улыбается, прикрывая глаза. Спать хочется неимоверно. Обычно он не позволяет себе дремать дольше, чем по четыре часа, но сегодня рядом чувствуется защита, поэтому Арсений проваливается в спокойный, умиротворённый сон легко и почти без тревог. Первый раз за последний год он спит до самого утра, причём не до рассветных лучей, которые будильником заставляют подскакивать на месте, а до момента, когда солнце уже возвышается над кронами деревьев и озаряет тёплым светом весь лес. Земля успевает чуть нагреться после ночной прохлады и сырости, и Арсений чувствует себя хорошо: как будто лежит на немного жёстком, но матрасе или на свежих домашних простынях. Конечно, кроме травы и нескольких неудобно впивающихся в спину веток, под ним ничего нет, но фантомное ощущение уюта перед самым пробуждением заставляет во сне улыбнуться. Утром первым делом обнаруживается пропажа Глюка, и Арсений, подскакивая и подбираясь, вытаскивает пистолет, проверяя внутри патроны. Полный магазин. Значит, вчера волк был настоящим, и Арсения правда спасли. Тоска в груди щемит болезненно, и Арсений, едва успевший обрести друга, уже предвидит, как теряет его в бесконечно тянущихся одиноких днях. Он уже представляет, как сегодня ему снова придётся бороться с этим миром самостоятельно, как он пойдёт искать себе еду, как начнётся череда одинаковых серых будней, в которых он, без всякой помощи, должен будет продолжать цепляться за бесконечную жизнь. И весь этот сценарий от начала и до конца ему не нравится несмотря на то, что только по нему он раньше и существовал. Патроны в магазине как будто начинают говорить с ним, и на секунду — всего на одну несчастную секундочку — Арсений думает, что мог бы закончить всё это прямо сейчас. Вернуться мыслями в прошлое, в котором ему было так счастливо и уютно. Останавливает только негласное правило: сдаваться можно только тогда, когда у тебя один, последний, патрон, в любом другом случае ты оставляешь на себе клеймо слабака и труса. Терять единственно оставшиеся честь и достоинство хочется ещё меньше, чем стать обедом диких зверей, и Арсений убирает пистолет обратно, поднимаясь на ноги. Только сейчас в глаза бросается туша крупной, жилистой белки, лежащая разодранная прямо у Арсеньевых ног, а ещё кипа тонких сухих веток немного дальше. Арсений уверен, что ночью за этим всем сходить не мог, да и ножа, чтобы так изуродовать лесного зверька у него с собой не имеется, поэтому появляется крошечная надежда на то, что это очередной подарок от нового друга, и очень велик соблазн поверить, что он не прощальный, и Глюк вернётся к нему ещё. Через несколько мгновений со стороны плотно сцепленных друг с другом высоких кустов слышится шорох, и Арсений в очередной раз прицеливается, надеясь, что в нужный момент у него не дрогнет рука. Они всё ещё слишком близко к городку, а значит, велики шансы наткнуться на бродячего мутанта. Но кусты мягкой поступью обходят по кругу, и из-за широкого соснового ствола показывается Глюк, держащий в пасти ещё штук шесть веток, годящихся для хвороста. Облегчение, которое испытывает Арсений сложно с чем-то сравнить. Последний раз он чувствовал нечто похожее ещё в прошлой жизни, когда любимая девушка отвечала ему «да». Ощущается так же, приходит приятное осознание того, что ты перестаешь быть навечно одиноким, что ничего не заканчивается и время с кем-то пока ещё капает песчинками из одной стекляшки в другую. — Я подумал, что ты ушёл, — говорит Арсений печально, и Глюк, выплёвывает ветки к остальной кучке. Он смотрит сложным и внимательным взглядом, звуков не издаёт и как будто к чему-то готовится. Арсений начинает переживать, но Глюк медленно подходит к нему так близко, что носом почти прикасается к человеческой щеке, и садится рядом. Арсений чувствует волчье дыхание на коже, близость острых клыков, запах сырого мяса, слюны и ещё чего-то не слишком приятного обонянию. Он видит зелёные глаза с широкими кругляшками зрачков и жёлтыми бликами, тонкие чёрные усы, коричнево-серый мех возле ушей и грязь на белом пушке морды. Всё это выглядит опасно, дико, необузданно, но Арсений ловит с волком зрительный контакт, как будто они могут понять друг друга с помощью одного только взгляда, и почему-то успокаивается. Совсем не думает о том, что перед ним сидит жестокий хищник. Растерзанная белка в метре от них напоминает о том, что это всё не шутки, но тот факт, что Глюк убил её не для себя — для Арсения — о многом говорит. Волк смотрит ещё несколько секунд, будто пытается отчаянно сообщить нечто важное, но в конечном итоге сдаётся и просто наклоняет голову, утыкаясь макушкой в человеческую грудь. Арсений почти не обдумывает собственные действия. Он инстинктивно тянет руку вверх, зарываясь пальцами в мех на затылке, и массирует местечко под ухом, позволяя себе гладить настоящего хищника как самую любимую домашнюю собаку. Глюк молчит, не возражая против такой самодеятельности, и в этом единении они проводят слишком много времени. Налаживают какую-то особенную, только им двоим понятную, связь.

***

Следующие два дня Глюк, ни разу не отходя от Арсения, продолжает куда-то его вести, и в дороге они сближаются ещё сильнее. Даже охотиться получается вместе: пока Арсений сидит в засаде, волк цепляет выслеженного зайца за ногу, надеясь следующим движением быстро его перехватить. Но умный зверёк больно бьёт его сильной здоровой лапой по морде и ускользает, надеясь спрятаться где-нибудь и переждать. К его несчастью, замедленную и наполовину готовую к смерти добычу оказывается легко дострелить, и Арсений тратит сразу три патрона на то, чтобы помочь новому другу выйти из схватки победителем. Они делят выигранное в подлом неравном бою мясо на одну и две трети, и с чувством выполненного долга продолжают поход, стараясь не засиживаться на одном месте слишком долго. Арсений входит во вкус, расслабляется, принимая такую замечательную компанию, и непрерывно болтает с Глюком обо всём подряд: рассказывает смешные истории — все, какие только вспоминает, цитирует философов, параллельно подвергая сомнениям высказывания, которые сам же приводит в пример. Он спорит с собой, удостаиваясь от Глюка только внимательных, сложно распознаваемых взглядов, но всё равно уже не чувствует себя таким болезненно одиноким. Ему достаточно утробного рычания, тонкого скулежа или тяжёлого громкого дыхания, потому что всё это так и кричит ему «Не бойся, ты не один!» И Арсений не боится. Впервые с момента катастрофы он искренне доверяет другому существу самое важное, что у него есть — свою привязанность. Проблемы начинаются, когда они подходят к широкой автомобильной трассе с указателями ближайших городов, и Арсений уже тогда предчувствует — что-то должно случиться. Это подтверждается, когда Глюк, обычно просто внимательный и спокойный, вдруг замедляется, обращаясь вниманием, и навостряет уши. Арсений читает его реакцию наперёд и достаёт оружие, чтобы не пропустить опасность. Тандем, работающий на чисто инстинктивном понимании, оправдывает себя уже через мгновение, потому что из-за деревьев неуклюже вылетает высокий мутировавший человек и, сфокусировав взгляд, несётся прямо в их сторону. На панику времени не остаётся, к тому же Арсений заранее готов, поэтому он, не теряясь, выпускает в покрывшееся волдырями и ожогами тело сразу четыре пули. Две из них пролетают мимо, но Арсений снова целится, теперь выше, в лысую голову с кучей наростов, и продолжает нажимать на курок. То ли из-за ускорившейся регенерации, то ли из-за слишком толстой кожи, но ни одна пуля не производит видимого эффекта. Мутант игнорирует их, останавливаясь всего на какую-то долю секунды, и бежит так, что любая попытка оторваться кажется провальной заранее. Для лучшей аналитики Арсений бросает взгляд на не вовремя разболевшуюся ногу и только убеждается: ему конец. Он смотрит на Глюка, стоящего чуть впереди, и как будто заранее признаёт собственное бессилие. А потом по лесу разносится ужасающий рык. Не такой, каким Глюк обычно предупреждает Арсения о чем-то или пытается с ним «говорить», а самый что ни на есть боевой, обозначающий кровопролитную битву. Глюк впервые за всё время рычит так, что кровь стынет в жилах, а потом бросает на Арсения злой бешеный взгляд. Дать ему определение практически невозможно, но со стороны это выглядит так, будто Глюк сейчас сменит сторону, выбирая своим врагом более слабого человека, и набросится на него, забывая всю их короткую дружбу. Несмотря на это, Арсений не сомневается, он даже не пытается сместить прицел с мутанта и, смиряясь со своим безвыходным положением, выпускает в мутанта ещё один патрон. Вдруг всё-таки поможет. Через секунду всё смешивается в один мутный заедающий кадр, и Глюк, всё с тем же страшным боевым кличем кидается вперёд, вгрызаясь мутанту прямо в голову. Его клыки стремительно уродуют сморщенный лоб, кусают выпирающий подбородок и — как будто без всякой надобности, просто для полноты картины — вырывают из щёк шмотки мяса, разбрасывая их по земле. Стремительно поражая соперника, Глюк не даёт себе времени на передышку и, не замечая, что жертва уже совсем не сопротивляется, продолжает драть когтями широкую грудь. На ней остаются длинные красные полоски, начинающиеся от шеи, и, пока чужое тело падает вниз, волк доводит до конца начатое, раздирая всё, до чего его лапы могут дотянуться. Арсений наблюдает за этим истинно животным процессом с необъяснимым восторгом. Только теперь становится наглядно видно, насколько силён этот огромный волк. И это удивительно, потому что Арсений перед ним едва ли тянет на добычу. Его легко можно загрызть во сне или сменить цель во время выматывающей охоты, чтобы не напрягаться. Он не приносит совершенно никакой пользы, только безмерно замедляет Глюка своей раненой ногой, но тот, вместо того чтобы милостиво добить его или просто оставить на растерзание да вот хотя бы мутанту, выбирает почему-то тащиться рядом и оберегать его от опасностей. Момент, когда жестокий бой — или скорее безжалостное убийство — подходит к концу, Арсений за всеми этими мыслями упускает. Приходит в себя он, только когда Глюк отходит медленно от напавшего на них мутанта и вытирает лапы о выгоревшую траву. Милая полянка выглядит совсем не так, как её описывают в детских книжках, и Арсений предпочитает не поворачивать голову и не смотреть на то, как выглядит теперь тело, ещё недавно казавшееся неуязвимым. У волка с такой славной кличкой «Глюк», на которую он легко отзывается, капает с нижней челюсти, а в его светящихся бешенством и задором глазах пляшут огоньки чертей. Немое восхищение затапливает Арсения с головой, заставляя замереть на долгие, отсчитываемые волчьим дыханием минуты, и он возвращается в реальность вместе с тем, как Глюк, расстроенно опустив голову, разворачивается куда-то в сторону и собирается уходить. Догоняя его даже с ногой, ноющей от боли, Арсений падает на колени рядом с ним и в порыве своих сложных чувств обхватывает крепко толстую шею. Он игнорирует свой пачкающийся в красный воротник и, набравшись духа, шепчет тихо в ухо, дергающееся от щекотных порывов воздуха: — Ты снова меня спас.

***

Лес окунает в мнимое спокойствие, приветливо шелестя листвой, и Арсению хочется запомнить этот момент, записать на диске и пометить маркером, чтобы потом пересматривать в особо тяжёлые моменты. Он всё ещё надеется однажды найти в этом безумном, опутанном тайнами и ненавистью мире безопасное место, которое останется таким навсегда, но это не значит, что он не ценит время, в которое ему дарят хотя бы вот такие недолгие минуты — или дни — покоя. Рядом с Глюком всё ощущается мирно: обычная природа, не подкошенная катастрофами, нормальные звери, законы, по которым всё и должно было идти. Кажется, что с человеком такого коннекта у Арсения не могло бы случиться, но он в любом случае рад, что пусть и на короткий срок, но у него появляется настоящий друг. Умиротворение исчезает мгновенно в тот момент, когда Глюк, до этого неторопливо перебирающий лапами, резко останавливается, оборачиваясь на Арсения, и смотрит как-то нечитаемо и странно. Волк тут же начинает суетиться, нервно дёргая хвостом, и это не очень похоже на те разы, когда он пытался предупреждать о надвигающейся беде. Ему как будто бы… страшно? Опираясь на задние лапы, Глюк прогибается в спине, намекая, что Арсению срочно нужно на него забраться, а затем и вовсе ложиться на землю, чтобы тому было удобнее. Арсений не особо понимает причину смены волчьего настроения, но он доверяет ему, поэтому уверенно перекидывает через Глюка ногу и поддерживающе хлопает его пару раз по задней части шеи. — Тебе нормально? — спрашивает Арсений, устраиваясь удобнее. Глюк отворачивается и дёргается, проверяя, крепко ли держится его пассажир, а затем срывается с места так быстро, что Арсению на мгновение кажется, что он оказался в моменте, когда в первый раз в детстве сел на велосипед. Пейзаж так же быстро размывается, не давая собрать себя в целое изображение, ветер бьёт легонько в лицо и каждую секунду приходится держать это дурацкое равновесие, чтобы не съехать в кювет и не расквасить себе нос. Они спешат куда-то, уверенно и ловко обскакивая поваленные деревья, топорщащиеся корни и другие преграды, встречающиеся на пути, и Арсений не выдерживает в какой-то момент и спрашивает бесполезно, исключительно для собственного успокоения: — Ты что-то слышал? Почему мы так бежим? Ему, естественно, не отвечают. Глюк продолжает куда-то нестись, маневрируя между не вовремя подворачивающимися под лапы камнями и возникающими как из ниоткуда деревьями, бежит, явно пытаясь то ли за чем-то угнаться, то ли куда-то успеть, и всё, что остаётся Арсению в его положении, — как можно крепче за него держаться. Они пропускают мимо все возможные места для привала, журчащую речку, из которой можно напиться водой, и ещё много вещей, ради которых останавливались раньше. Глюк даже дыхание не позволяет себе перевести, начиная в какой-то момент болезненно поскуливать, и Арсений переживает за него так сильно, что что-то щемит в груди. Они пробегают ещё три или четыре десятка деревьев до тех самых пор, пока Глюк окончательно не выдыхается, и замедляются так же резко, как начинали этот марафон. Глюк весь трясется, вываливая наружу язык, а потом наклоняется, намекая Арсению сойти с него обратно на твёрдую землю. Его мощные на вид лапы неожиданно подкашиваются, как только пропадает тяжесть со спины, и он падает, не в силах с этим больше справляться. Арсений наклоняется к нему сразу же, зарывается в шерсть на груди и успокаивающе чешет, молясь случайно не сделать ещё хуже. Глюк скулит протяжно и жалостливо, как будто его только что подстрелили, и в следующую секунду смотрит на Арсения так, будто прощается с ним. Это всё пугает не на шутку. Внезапность, с которой происходят эти изменения — тем более без видимых причин — подбивает начать суетиться, но Арсений сжимает зубы, мягко поглаживая волка по голове, и старается сделать вид, что всё нормально. Но Глюка выгибает резко и неестественно в районе позвоночника, и он воет так громко и так болезненно, что у Арсения категорически не остается ни одного шанса, чтобы скрыть своё переживание. Он отскакивает от мечущегося из стороны в сторону волка и закрывает уши, чтобы не оглохнуть от печального волчьего плача. Глюка кидает с бока на бок, как в лихорадке. Он закрывает морду лапами, вываливая наверх белое брюшко, а в следующую секунду вытягивается весь как струна, крепко сжимая челюсть, и резко замирает… Арсений собственным глазам не верит. Он отползает назад, широко раскрывая глаза в изумлении, и сглатывает, боясь даже шевельнуться, чтобы не привлечь ненужное внимание к себе. Волк перед ним исчезает как-то очень быстро и неожиданно. Вот перед ним коричнево-рыжая шерсть переливается светом на солнце, а вот на сырой земле лежит уже совсем не зверь, а длинное обнажённое и грязное тело молодого мужчины, которого трясёт то ли от холода, то ли от стресса. Он дышит тяжело, почти так же, как Глюк, вываливая изо рта длинный язык, и утыкается в землю виском, оставаясь лежать с закрытыми глазами. Арсений рассматривает на его спине два длинных тонких шрама, короткие волосы, закручивающиеся на концах, родинку на задней стороне шеи… Это всё попахивает полнейшим бредом, и Арсений всеми силами борется с желанием немедленно отсюда сбежать. Как только у него получается победить — непонятно, но он успокаивает бьющийся о грудную клетку страх, и пытается взять себя в руки. Подавляя все бунтующие против этого инстинкты, Арсений отодвигает шок на второй план и тянется к чужой спине своей горячей ладонью. Кожа там теперь не такая толстая и грубая, а ещё шерсть никак не мешает касаться её напрямую, но жест всё равно отзывается привычным теплом и кажется абсолютно уместным. — Глюк? — уточняет Арсений тихо, и мужчина, ещё недавно бывший волком, дёргается от лёгкого прикосновения к спине. Он оборачивается, демонстрируя свои большие зелёные глаза, красивый ровный нос и искусанные, потрескавшиеся губы, и смотрит на Арсения как-то загнанно и боязливо, как будто тот в любой момент может на него напасть. — Вообще-то моё человеческое имя Антон, — говорит он, пытаясь опереться на локти. — Арсений, — машинально представляется, не протягивая, однако ладонь для рукопожатия — она занята сейчас сцепкой его с реальностью и лежит на голой Антоновой спине. — Я знаю, — по-доброму усмехается волчонок. И Арсений, перенимая его настрой, тоже смеётся коротко, выпуская напряжение. Хочется сказать, что это всё похоже на сказку, но сказкой оказывается их дальнейший совместный поход, в который Антон рассказывает, что вёл он их к большому убежищу, банально названному «Бункер», и что они совсем немного до него не дошли. — Я переживал, что ты сбежишь, когда увидишь моё обращение, и поэтому хотел привести тебя как можно ближе, чтобы ты и сам потом мог то место найти, — признаётся Антон, и Арсению хочется снова до хруста сжать его в объятиях. Он выглядит таким хрупким в своём человеческом обличии и таким нежным, что вряд ли может прямо сейчас кого-либо убить, но огонь, никуда из его глаз не девшийся, говорит об обратном. Арсению тяжело осознавать тот факт, что Антон голыми руками — лапами — может разрывать мутантов и разделывать лесных зверей, а ещё что в нём так много этой животной, первобытной ярости в самые необходимые моменты. Но вопреки всему, Арсению не страшно. Он всё ещё чувствует, что может своему волку доверять. Пока они заканчивают своё небольшое совместное приключение, Антон язвит, припоминая скучные размышления о пользе философии, оценивает услышанные в облике волка шутки по десятибалльной шкале и наконец не просто внимательно и безэмоционально смотрит, как будто Арсений говорит сам с собой, а действительно реагирует самыми волшебными реакциями на свете — человеческими. В пистолете ждёт своей очереди последний патрон, вот только больше его не хочется использовать для завершения большого утомительного похода. Наоборот, хочется вытащить его и бережно уложить в кармашек, как талисман, чтобы всегда помнить о том, что это был самый первый и самый важный подарок от Антона.