Если наступит завтра

Убедившись, что дом чист, Артём бесшумно входит в гостиную, мысленно улыбаясь, что сегодня Серый не тупит с выбором койки, а просто заваливается на диван в обнимку с его грёбаным дневником. Что он там вычитывает? Реальности так много, и она такая, блядь, кроваво-красочная, что догоняться его исчёрканными в хлам заметками воображению Серёги уж точно не придётся. Насмотрится такого, что хуй развидишь. — Всё в порядке? — Серый выглядывает из-за раскрытого ежедневника с видом отличника, а если ещё нацепить на переносицу очки — профессор, бля, не меньше. Артём сдавленно хмыкает в согнутый локоть, сдерживая смех. Сдерживая. Сдерживая. Сдерживая! Как же это всё остоёбло… Опасно смеяться в голос, опасно врезать этому «профессору» от души — за всё, что отмочил раньше, и то, что уж точно отмочит после — впрок. Опасно смотреть на звёзды. Опасно говорить, дышать… Опасно жить! Да, блядь! Артём уже пятьдесят шесть ночей сидит в норе, как крыса, осознавая, что ночь под полным контролем этих уебней. Хочется заорать в голос, но нет, блядь! Нельзя! — Угу, — мычит Аз, собираясь плюхнуться на диван, но до противного осторожно садится на край, стягивает флиску и сразу забирается к Серёге под одеяло. — Холоднобля! — стучит зубами он, пододвигаясь вплотную, но закинуть на Любимого лапу, как раньше, не решается. — Я аккумулятор вырубил. Не нужен нам лишний шум от инвертора, — шепчет Аз, уставившись в потолок. Серый молча переворачивает страницу, подсвечивая следующую фонариком. — Хорош пялиться в эту хрень! — выходит из себя Артём, уязвлённый молчанием Волка. — Завтра вставать на заре, тебе нужно спать. Если не отдохнёшь — останешься дома. Как ребёнок, бля! — ворчит он, демонстративно отворачиваясь и укладываясь на бок. — Есть, командир, — Серёга выключает фонарик, суёт дневник под подушку, и Артёму кажется, что тот лыбится. Странно, но даже язвительное «командир» не вызывает отторжения у Аза. Чувствовать Серого рядом — это так… Это просто зашибись, как кайфово! Артём закрывает глаза, думая, что дело не только в Любимом. Он пятьдесят шесть дней разве что не выл от одиночества, иногда ловя себя на том, что бубнит под нос какую-то хуйню, изображая подобие общения. А сколько ночей он трындел у больничной койки Серёги, рассказывая обо всём, что произошло за день, отчаянно надеясь, что тот его слышит? Иначе было никак. Иначе бы он не вывез. А дневник стал не просто немой тетрадкой для придурочной психологини — он стал летописью апокалипсиса. И собственной отдушиной. В него можно было орать, выть, тосковать — эмоции, выхода которым Аз не мог позволить себе в реале, с лихвой выплёскивались на бумагу. Та всё стерпит. И терпела. Но ладно он. У него тогда не было живого Любимого под боком. А он у Серого есть! Почему же Серёга пялится в чёртов дневник, вместо того, чтобы атаковать вопросами его самого? Аз фыркает в подушку, прислушивается к спокойному ровному дыханию Серого, к скрежету когтей по шиферу крыши, к хриплому вою снаружи — и… Отрубается. Так резко и неправдоподобно спокойно, так просто — будто кто рубильником щёлкнул. Артём просто засыпает. И не думает о зомбарях, не смотрит на внутренней поверхности сомкнутых век кино о прошедшем дне. Ему не снится мир после начала эпидемии. Ему снится война. Вернее, не сама она. Снится август и окраина какого-то села. Мирняк к тому моменту весь эвакуировали, вокруг пусто. Серёга, сидя на ветке у самой верхушки, рвёт яблоки и бросает ему. Аз ловит футболкой. Плечи подпекает солнечными лучами. Казалось бы, загорел, как никогда, а всё равно. Ветер шуршит хвоей и приносит с собой отзвуки голосов. Где-то там их пацаны. Все живые. И почему-то так легко, так спокойно от осознания, что они говорят, даже если не разобрать слов. Что они здоровы. Артём цепляется за мысль, но та ускользает. Серый спрыгивает с яблони. Трава проминается под подошвами ботинок. Это было или не было?.. На миг зелёный сменяется красным, становится липким от крови. Кто-то орёт: «Отход!» — и где-то совсем близко дают очередь. Аз мотает башкой, чтобы отогнать наваждение. Руки дрожат. Край оливковой футболки выскальзывает из пальцев. Яблоки рассыпаются и катятся по траве. Артём не понимает, в какой момент Серёга оказывается так близко. У Волка прохладные пальцы и ровное сердцебиение. Тук-тук. Серый рвёт к себе за поясницу, за затылок — быстро, резко, напористо — и прижимается лбом ко лбу. Тук-тук. Аз не знает, куда деть руки. Сердце ровно бьётся под ладонью. Тук-тук. А перед глазами сетчатые ограждения по границе города, взорванный мост, бэтэры, кровь на асфальте, какие-то мудаки в респираторах, в перчатках, примотанных строительным скотчем, разбитые витрины, девочка с белыми глазами и острыми когтями, орущая на грани ультразвука. — Этого нет, — говорит Серый. Тук-тук. — Это тебе приснилось, — говорит он. Под ладонью пульсирует. Сердце не сбивается с ритма. — Дыши, — говорит Волк. И Аз верит. И Аз дышит. И чувствует, как собственное сердце подстраивается под чужой ритм. Как становится спокойно. Как сразу легче дышится. Глаза открывать не хочется, но подсознание сигнализирует, что что-то не так. Что-то определенно не так. Но Артёму так… Спокойно. Ему ни разу за пятьдесят шесть дней не было так спокойно. Так… Безопасно?.. Он даже классифицировать это ощущение не может. Но оно приятное и тёплое. И похер, что незнакомое. Азу нравится. Аз тащится, и абсолютно точно не хочет выползать из этого тёплого безопасного кокона в ебучую реальность. Доходит до него не сразу, что «тук-тук» всё ещё под ладонью. А когда доходит, Артём резко открывает глаза. И примерно в ту же секунду хочет провалиться в подвал, в канализацию, сквозь землю, бля. Он всей тушей в почти сотку удобненько лежит на Сером. Вот, блядь, прямо целиком. Комфортненько так вытянувшись. Окей, лады, заебись. Аз делает попытку аккуратно сползти, но Волк только теснее прижимает к себе, притягивая за поясницу, обнимая крепче. Вот же блядство! Артём пробует ещё раз, и ещё. А потом Серый чётко, будто даже ни грамма не сонно — хотя Аз клясться готов, что тот спит! — выдыхает над ухом: — Да угомонись ты, нахуй, уже, Тём. Спи. Отбой. И Артём закрывает глаза. И решает: какого, собственно, хера?.. И выдыхает спокойнее, чувствуя ровное сердцебиение под ладонью. Во второй раз Аз просыпается уже по совершенно другой причине. В доме пахнет едой, а в гостиной светло. Он подскакивает с такой скоростью, словно за ним стая голодной нежити гонится, и убеждается: щиты сняты, ставни открыты, а Серого рядом нет. В кухне бодро стучит ложка о нержавеющую кружку. Артём не очень понимает, в чём дело, но идёт на звук. И охуевает прямо в дверном проёме кухни. Кухни, в которой тепло. В которой топится печь. На печи в котелке варится каша, на столе две чашки с парующим чаем, а Серый с таким аппетитом топчет сгущёнку, что это пугает, бля. Очень сильно пугает. — Серёжа? — крайне осторожно зовёт Азазель, плавно, медленно входя в кухню так, словно Серёжа, блядь, сейчас бросится, вгрызётся в шею и начнёт рвать сухожилия с артериями. — Привет, — улыбается Серёжа, кивая на котелок. — Скоро завтрак будет готов. — Как ты растопил печку?.. — непонимающе спрашивает Артём, во все глаза глядя на него. — Около сарая, под навесом, лежат поленья, — пожимает плечами Волк, — я увидел, когда щиты снимал. Нарубил дров, растопил, — отставляет пустую жестянку и тянется к початой тушёнке. — А ты мне скажи, Тём, почему Аслан — макака сраная, и почему я, по его словам, Серёжа дорогой? — Потому что у этого пидора все дорогие, — выдыхает Аз, плюхаясь на табуретку; ноги не держат. — У вас с Асланом вообще были высокие, только вам двоим и понятные отношения. А почему ты спрашиваешь? — Да так, — фыркает Серый, продолжая наворачивать тушёнку с банки армейским ножом. — Проснулся, кругом весна, спиртом, бинтами и свежей кровью тащит, где-то на юге лупят, радейка трещит, и оттуда это «Серёжа-дарагой». Мотнул башкой, колодезной водой облился — вроде попустило. Но спирт и кровь чую всё равно. Помню, как ласково обещал этому Аслану яйца отрезать, а за что — хоть убей! — не помню. — Высокие отношения, — пожимает плечами Аз, танется к своей кружке и закуривает. — Переговоры с террористами? — неверяще хмыкает Волк, изгибая пересечённую шрамом бровь, и кажется почти прежним. — Скорее игра во флирт, — криво усмехается Артём. — Из серии выкладки гильзами на залитом кровью песке записки: «Тебе пизда, сука» — и всё это в сердечке. Хотя я всё ещё настаиваю, что, с художественными талантами некоторых, не сердце это, а жопа. Серый глухо ржёт, мотает башкой, забирает сигарету и затягивается. — Не помню, — выдыхает с дымом; в карих глазах искрятся смешинки. — Это я или он? — Ты, — улыбается Артём. — Ебать, долбоебизм, — ржёт Волк, возвращая сигарету. — Детский садик «Сорнячок», бля. — Хуже, — кивает Аз, докуривает до фильтра и очень серьёзно спрашивает: — Ты как чувствуешь себя, Волк? — Да вроде нормально, — немного помолчав, явно, прислушавшись к ощущениям, отзывается тот. — Только жрать постоянно хочется. — Лады, — кивает Артём, мысленно считая от пяти и плавно выдыхая. — Сейчас жрём и идём в город. Зима дышит в спину. Нам нужно выдвигаться. Хотелось бы уйти отсюда до морозов. Тебя нужно приодеть и найти тёплую обувь по размеру. Путь неблизкий, идти должно быть комфортно, так что отправляемся за барахлом. — Есть, командир, — отзывается Серый, и это его «Командир», в сочетании с усмешкой, звучит теперь непомерно ехидно, Азу даже кажется, издевательски. И вообще, несколько иначе представлялось Артёму это утро. То, что он позволил себе так позорно отключиться, не просто напрягает — скорее повергает Аза в ахуй. И ахуй этот не просто ширится, а растёт в геометрической, блядь, прогрессии! Нет, он, конечно рад и дымящейся на плите каше, и дышащей жаром печи. Чай на двоих — это ж вообще заебись! Предел мечтаний после долгих дней одиночества и безнадёги у больничной койки Серого. Верил ли Аз, что Волк очнётся? Да он только этой верой и жил! Но проходили дни, недели, месяцы… Лекарства заканчивались. Порой достать топливо для генераторов и проникнуть в клинику незамеченным было главным вызовом для Артёма. Эти вечноголодные кровожадные уебни с каждым днём становились опаснее, а со временем Аз начал замечать в их поведении некую организованность, что не сулило ничего хорошего. Плюс неумолимо надвигающиеся холода, множащие на ноль все его попытки вытащить себя и Любимого из этого пиздеца, если Серый не очнётся. Но всё странным образом абсолютно вышло из-под контроля именно в тот момент, когда Артём обнаружил в госпитале пустую койку Серёги. Его реальность снова разделилась на «до» и «после». И эта новая реальность, в которой Азазель позволил себе продрыхнуть всю ночь с тёплым Волком в обнимку, его пугает не меньше грёбаного апокалипсиса. Озадаченно потирая затылок, Артём с отвисшей челюстью взирает на Серого, жрущего прямо с ножа тушенку из жестянки. Какой, к хуям, детский корм? Какая, блядь, диета?.. Какая, нахуй, реабилитация?! Но, когда Серый по второму кругу принимается за сгущёнку, с аппетитом лакая её из наспех расковырянной ножом банки, Артём не выдерживает: — Не слипнется, не? — усмехается Аз, пододвигая Волку чашку. — Ты хоть чаем запивай, блядь! — Жрать хочу, — довольно выдыхает Серый, хлебнув горячего чая. — И нет, не слипнется, — широко лыбится он, шурша фальгой от невесть откуда взявшейся шоколадки. — Будешь? — Даже не стану спрашивать, откуда. Меня больше интересует вопрос — когда? — хмыкает Аз, стараясь не особо сверкать ахуем на озадаченном еблище. Всё как-то не так. Неправильно. Азазель тысячу раз до мелочей просчитывал дни, когда Любимый выйдет из комы. И при всех, даже самых благоприятных раскладах, на восстановление уходило, как минимум, недели три. И дело не только в щадящем питании. Колоть дрова? Серьёзно?.. Обливаться колодезной водой? Во дворе? В ноябре? На ослабленный-то организм? И сердце не стало даже?.. Завтрак проваливается в желудок Артёма сам, щедро сдобренный самыми дичайшими мыслями. Если вчера Волку не удавалось вспомнить собственное имя, и он едва елозил вилкой в тарелке, то сегодня Серый без напряга растопил печь, отпускает язвительные шуточки об Аслане, и рот у него не закрывается в принципе. Как-то это… Не-почеловечески, что ли?.. Азу бы порадоваться за друга, но пока единственное, что ему приходит в голову — подсветить фонариком зрачки Волка, как бы нелепо это ни выглядело. — Ты охуел? — проморгавшись от яркого света, шипит Серёга, подслеповато щурясь. — Обычный осмотр, — пожимает плечами Аз, откладывая фонарь. — Если ты внимательно читал дневник, там полно записей о твоём состоянии. Пока Серый непонимающе пялится своими зенками цвета переспелой вишни на Артёма, тот по-хозяйски перехватывает его за запястье, выворачивает руку, рванув рукав к локтю, внимательно вглядывается в чуть припухшие, но вполне себе здоровые вены, и не без облегчения констатирует: — Пациент скорее жив. Не парься. И, это… — Азу даже самому странно от собственного мычания. — Пока я не почувствую, что ты полностью восстановился и владеешь ситуацией — слушаешь меня. А там разберёмся. — Есть, командир! — Серый ехидно, точно так же, как раньше, лыбится в ответ.