Если наступит завтра

Азу не нравится эта хуйня. Даже не так. Она ему, бля, пиздецово просто не нравится. Прущий, как танк, по лесной дороге Волк, не взмокший и не запыхавшийся, ни грамма не уставший — это пиздецки страшно. Так не бывает. У простых, обычных, живых людей — не бывает. В деревню они заходят незадолго до сумерек, и понимают, что выживших нет, буквально сразу. Тёмных засохших пятен нет. Земля впитала кровь, всё смыло дождем. Но в деревне пусто, и оттого неуютно. Распахнутые двери поскрипывают на ветру. Брошенные дома скалятся выбитыми стёклами темнеющих окон. Вокруг ни собак, ни котов, ни курей. Пусто. Всех сожрали — понимает Аз. Они выбирают для ночлега небольшой одноэтажный дом в центре деревни. Шлакоблок, из которого построен он и забор, выглядит вполне прочным. Ставни на окнах тоже вроде нормальные. — Жди снаружи, — на грани слышимости произносит Артём, бросает рюкзак у стены, включает фонарь, снимает ствол с предохранителя и ныряет во тьму прихожей. Серый уверенно шагает следом через три секунды. Аз медленно выдыхает через нос. Азу хочется прописать Волку по пиздаку от всех душевных щедрот. Аз сдерживается из последних сил. Свет фонаря выхватывает тёмные лужи с присохшей листвой на полу и глубокие борозды от когтей на стенах. Нехорошо. Они с Серым переглядываются и прислушиваются. Где-то внутри дома что-то шуршит и скребётся. Серый реагирует быстрее, чем до Аза доходит, что тот собрался сделать. Волк просто шагает во тьму, решительно распахивает какую-то боковую дверь, и на тусклый свет с криком вылетает ворона. У Аза сердце на миг замирает, а затем ухает в пятки, чтобы снова скакнуть в горло и погнать по венам адреналин. — Здесь чисто, — говорит Серый и… Будто принюхивается. — Однажды я тебя всерьёз отмудохаю, — не в кассу сообщает Артём и выдыхает. Серый будто и не слышит вовсе. Вернее, как — голос слышит, но Аз твёрдо уверен, что Волка сейчас больше волнуют запахи в этой хибаре, а не, собственно, угрозы, которые этот дом в себе таит. Ещё больше Азазеля напрягает то, что невольно начинает принюхиваться и он сам, но, блядь, нихуя, кроме собственного пота, не чует. — Надо бы как-то сполоснуться, — хмуро ворчит он, досадуя, что разит потом только от него. Серый, гад, разве что фиалками не пахнет, и многокилометровый забег на нём совершенно никак не отражается. — Ну, горячую воду не обещаю, но колодец во дворе я заметил, — улыбается Волк как-то хищно, и Азу кажется, что у него потихоньку начинает протекать крыша. — Опасно. Солнце скоро совсем сядет, — пожимает плечами Артём, не сводя напряжённого взгляда с Серого. — Минут двадцать у нас есть, — исследуя кухню на предмет ведёр и какой-нибудь подходящей утвари, заявляет Серёга, а в следующее мгновение уже победно сотрясает цинковым ведром, улыбаясь во всю рожу. — Погнали! Азазель молча идёт следом, буквально прожигая спину Волка недоверчивым взглядом. Странно всё. Ну, ведь это Серый! Его Серёга. Отчего же так хуёво-то? Колодец оказывается старым и низеньким. И ведра на карабине, конечно, нет. Артём тяжело выдыхает, осматривается и, оставаясь глубоко неудовлетворённым сложившейся ситуацией, отбирает у Серого ведро. Голодное вороньё, гулко каркая, летит на запад такой стаей, что от неё чернеет небо. Северный ветер пробирает до костей колким холодом. Ведро звякает, цепь гулко звенит, вода в колодце плещется. Артём ежится и начинает крутить ворот. Звенья цепи поскрипывают. Ветер шуршит листвой. Серый довольно скалится, плюхается на лавку рядом и закуривает. — Аз, знаешь, человек бесконечно может смотреть на три вещи, — ржёт, подмигивая, и Артём уже собирается съязвить в ответ, собирается подколоть или плюнуть ядом, собирается ехидно осведомиться, не охуел ли Серёга, собирается… Он перехватывает ведро за мокрую ручку, отцепляет от карабина и ставит на мощёную дорожку возле ивушки. И, не успевая выпрямиться, ощущает, как что-то неуловимо меняется. А в следующую секунду реагирует и Серёга, резко оборачиваясь на шелест. Из кустов самшита выходит нечто. Нечто омерзительное настолько, что Артём с трудом узнаёт в этом существе добермана. Вернее, оно до смерти, видать, было доберманом. Сейчас создание напоминает гончую ада. Гибкое жилистое тело кажется худым настолько, что выпирают рёбра. Вот-вот прорвут кожу, покрытую редкой, изъеденной лишаём шерстью. Зато клыки и когти у пса выглядят мощнее обычных. Из ощеренной пасти капает пенная, густая слюна, а лишённые зрачков и радужек глаза кажутся белыми пятнами на заострившейся морде. Пёс глухо рычит, принюхивается и пригибается, явно готовясь броситься. Аз чувствует, как все потроха уходят в пятки, и прикидывает, успеет ли выхватить ствол и снять с предохранителя до того, как зверюга кинется, чтобы вгрызться в шею. И в этот момент Любимый делает что-то ненормальное. Что-то настолько за рамками логики, здравомыслия и адекватного человеческого поведения, что Артём просто охуевает, застывая на месте. Серый отбрасывает окурок, соскальзывает с лавочки и присаживается на корточки. Перед этим омерзительным, облезлым дохляком. Буквально за полметра от капающей слюной пасти. Охуеть, блядь. Аз забывает, как дышать, и с замиранием сердца наблюдает за развернувшимся представлением. Пёс издает жалобный глухой звук — и Серый издаёт тоже. Пёс поворачивает голову, склоняя набок в непонимании — Любимый повторяет движение. Пёс принюхивается, щерит зубы и глухо рычит. Слюна из пасти капает на жухлую траву. И… Серый щурится, вытягивается, тоже щерится, а в следующую секунду рыкает — негромко, глухо, даже смешно. Но псина, поджав хвост и жалобно скуля, с такой скоростью уносится обратно в самшит, словно перед ней не человек, а, как минимум, настоящий волк. Нахуй, бля. Просто нахуй. Аз не хочет думать обо всей этой ебаной хуйне. Аз подхватывает ведро и с такой скоростью топит в дом, что, наверное, пыль бы вздымалась из-под подошв ботинок, не будь земля настолько сырой. Серёга устремляется следом, хлопает дверью, щёлкает замком, пока Артём влетает в кухню, прихватив по пути фонарь из рюкзака, пока тулит ведро на стол и рядом кладёт ствол, сняв с предохранителя, пока старается не думать, что это за хуйня была там — во дворе. Руки дрожат. Артём мысленно считает от десяти, слушая, как под подошвами ботинок Любимого скрипят половицы, и думая, сможет ли. Сможет ли выстрелить, глядя тому в глаза. Успеет ли среагировать, если понадобится. Кому быстрее башку прострелит — ему или себе. Серый входит и замирает где-то по ту сторону небольшого кухонного столика у двери, пока Аз распахивает тумбочки и ищет миску побольше. Лучше бы таз, конечно, но куда уж. В башке тикает метрономом. Тишина давит на барабанные перепонки. Хочется заорать. Аз не орёт. Аз гулко сглатывает, находит более-менее подходящую миску и выпрямляется, чтобы перелить воду. Аз спрашивает ровным, ничего не выражающим голосом: — Что это за хуйня была, Волк? А внутри всё орёт и обрывается, как канатная дорога. А внутри рушится, блядь, Атлантида. — Собака, думаю, — непривычно, как-то мягко отзывается Серый, и делает шаг ближе, глубоко, шумно вдыхая. Артём хочет накрыть ствол ладонью. Артём хочет повернуться, чтобы оказаться лицом к лицу, но… Яиц не хватает. Сердце ухает сначала в желудок, после — в пятки. Серый делает ещё шаг. Половицы отзываются жалобным скрипом. Воздух звенит от напряжения. Солнце полностью скрывается за тучами. Артём стискивает зубы так, что сводит челюсти. Серый делает ещё шаг, резко шумно вдыхает, а после рывком притягивает к себе, накрывая подвздошные кости ледяными ладонями. С нажимом ведёт линии по бокам, тычется в шею холодным носом. В первые секунды Аза таким ахуем накрывает, что он вообще не может сообразить, как надо среагировать. Надо ли среагировать в принципе?.. Любимый вдыхает долго и шумно, и Азаренко чувствует, как собственное дыхание сбивается, как сердце ебашит с такой силой, будто норовит проломить рёбра, как по венам несёт чистый адреналин. — Ты так одуренно пахнешь, — на грани слышимости произносит Серёга, и в его голосе, в его интонации есть что-то рычаще-мурчащее, завораживающее, звериное. — Ошизеть, — тычется носом за ухо, в отросшие пряди волос, сжимает бока чуть сильнее — и Артёма накрывает. Сердце лупит под кадыком. Волной жара окатывает. Губы пересыхают от частого сбитого дыхания. Аз лопатками чувствует чужое сердцебиение и ловит себя на том, что хочет отереться. Позорно, совершенно по-блядски, одним звериным слитным движением отереться — задницей, лопатками, затылком — о всего Серёгу. И запрокинуть голову на плечо. И прикрыть глаза. И, накрыв кисти ладонями, заставить вернуть руки туда, где они оказались изначально. И… Господи, блядь, ебануться — как же Аза кроет! Сука, это пиздец какой-то! Аж до поджимающихся пальцев на ногах. Аж до пьяной дымки в башке, аж… — Поужинаем? — мягко, урчаще спрашивает Серый — и это отрезвляет не хуже ведра ледяной воды, опрокинутого на башку. Аз выворачивается и отскакивает с места метра на полтора. Ствол в его руках не дрожит. Зато всего Артёма колотит. Серый смотрит недоуменно, как давешний доберман, склоняя голову набок. — Тём, ты чего? — делает шаг вперёд. — Азаренко? — Артёма колотит так, что зубы начинают отстукивать чечётку. — Капитан? Аз роняет ствол и понимает, что сейчас рухнет на колени. Глаза печёт так, что приходится зажать их основанием ладоней. Колени подгибаются. Серёга ловит под руки, удерживает и обнимает, прижимая к груди, запуская пальцы в волосы на затылке, тычась губами в висок. — Тём, дыши, — говорит он тихо. Говорит спокойно. Без рычаще-мурчащих ноток. И только теперь Артём понимает, что щёки мокрые. Что руки дрожат. Что заорать хочется до хрипа. — Тём, — Серый запускает ледяные ладони под его распахнутую куртку. — Поговори со мной. Артём мотает башкой. Скажет сейчас хоть слово — позорно, абсолютно по-бабьи разревётся. Это будет одновременно пугающая и смешная истерика. — Тём, — Любимый заставляет отстраниться, ловит лицо в ладони, вынуждает заглянуть в глаза, — ты можешь словами через рот? Я не экстрасенс, бля. — Я… — Артём сухо сглатывает, облизывает губы и судорожно вдыхает. — Оно мне представилось, как живое, и… — Ну, — Серый удивительно терпелив, и мокрых щёк подушечками пальцев касается удивительно осторожно. — Как ты мне голову отгрызаешь, — на одном дыхании произносит Аз, и Волк охуело отстраняется. — Чё? — это, собственно, всё, что может выдавить из себя командир. — Голову?.. — выдыхает он, и тянет подушечку большого пальца в рот. И облизывает, не задумываясь. И Артёма снова перемыкает. Он хватает фонарь со стола, врубает ультрафиолет и светит Серому прямо в харю. И нихуя. Вообще нихуя, блядь, не происходит. Любимый только бровь изгибает вопросительно-ехидно и спрашивает тихо-тихо: — Ты ёбу дался, капитан? Аз кивает, прикрывает глаза и прижимается спиной к дверному косяку. Как он заебался, Господи! Кто бы только знал, как он, бля, заебался… Моется Артём ледяной водой в огромной нержавеющей миске. Света, естественно, нет, как и газа. Топить печку — это время, дрова, дым. Зомбари точно придут, и тогда всё закончится крайне печально. Потому — миска. Зуб не попадает на зуб, вода ледяная, в свете фонаря всё равно темно, но процедура отрезвляет, заставляя мозги встать на место. Азаренко хочется то ли провалиться сквозь землю, то ли удавиться собственными плавками — так ему стыдно. Харя и уши горят, но он упорно убеждает себя, что это от холода. Пока Артём плещется в кухне, мысленно уговаривая себя, что придётся выйти и посмотреть Серёге в глаза, Волк возится и скрипит чем-то в небольшой комнатушке. Аз, полностью одевшись, делает глубокий вдох и всё-таки выходит, перекинув куртку через плечо. Серый как раз перебивает припавшее пылью, отсыревшее постельное. Здесь одна двуспальная кровать. В углу икона, накрытая полотенцем, и лампадка. На буфете леденцы в конфетнице. И кровавые брызги на кружевной салфетке. Смотреть в глаза Серёге не хочется. Артём делает глубокий вдох, бросает куртку на стул и идёт в коридор за рюкзаками. Всё молча. В горле будто ядовитая холодная гадина кублится. Медленно, по шагу Азаренко возвращается, садится на край кровати и начинает копошится в рюкзаках. Полведра воды осталось. Серёга молча уходит принимать миску. Артём закуривает и убирает ствол под подушку. Успевает найти в рюкзаке галетное печенье и тушёнку к тому моменту, как Любимый возвращается. Жрать не хочется совершенно. Аз протягивает Серому пачку печенья и открытую банку, так и сидя на краю кровати. Серёга, сидящий в изножье, еду у него берёт, но ничего не говорит. Сигарета медленно тлеет в пальцах. Спину ломит так, что хочется завыть. Серый не делает ничего ещё с минуту. Потом молча поворачивается, оставив жестянку и пачку печенья на отсыревшем одеяле, молча забирает из подрагивающих пальцев Артёма бычок, молча раздавливает в блюдце от чайного сервиза и молча разворачивает Аза к себе лицом. Снаружи воет — и это явно не ветер. Азазель рвано выдыхает. Серёга забирает у него банку и пачку печенья, берёт за запястья, разворачивая руки ладонями вверх, и трещит липучками. Тактические перчатки приземляются на плетёный половик у кровати. Серый встаёт, обходит угол, присаживается перед Артёмом на корточки, расшнуровывает его ботинки и стаскивает. Аз смотрит на него, как на диковинного, доселе неизвестного науке зверя, и тихо, на грани слышимости спрашивает: — Что ты такое, Серёжа?.. — голос хрипит и смахивает на воронье карканье; Аз смотрит, не моргая. Серый выпрямляется, потом наклоняется, прикрывает глаза и надолго прижимается холодными губами к его лбу. Это не поцелуй. Так, скорее, температуру проверяют. — Ложись спать, — говорит Любимый. — Я сегодня дежурю первым. За стеной что-то скребётся. Аз просто протягивает руки и обхватывает Серёгу поперёк поясницы. И утыкается лбом ему во флис на солнечном сплетении. — Я так заебался, Волк, — бухтит на рваном выдохе, слабо качая головой. — Всё нормально, — заверяет Серый, поглаживая по голове, перебирая пряди волос на затылке. — Отпущено, Аз. Ложись спать. Артём не пытается спорить. Сил нет — будто выпил кто. Он просто ложится и клацает зубами. Постель пиздецово холодная и сырая. Одеяло тяжёлое. Дышать нечем. Азазель отчётливо слышит, как по крыше кто-то ползает, голодно, утробно урча. Как тут, бля, уснёшь?! Любимый откидывает край одеяла и приглашающе протягивает руку. Артём сразу не понимает. Он вообще сейчас хреново понимает, и валит это не на тот факт, что тупит по жизни, а на адреналиновый откат. Конечно, на откат. На что ещё валить-то, блядь?.. — Вынь яйца из тисков, — спокойно рекомендует Серёга, и это… Помогает соображать быстрее, что ли? Помогает просто дышать. — Здесь только ты и я, — продолжает он. — Хрен знает, на сколько километров вокруг. Хорош выёбываться, Тём. Я тебя всяким видел — уверен — хоть и не помню. Иди сюда. И Тёма идёт. И утыкается виском в его плечо где-то на уровне засевшего осколка. И пристраивает ладонь на груди так, чтобы чувствовать сердцебиение. И Серый обнимает в ответ. Как и когда отключается — Аз не понимает.