Если наступит завтра

Лес шелестит на все лады, щетинясь сосновыми иголками под порывами ветра. Утро достаточно холодное, но солнечное. Жухлая трава, покрытая инеем, сияет в лучах. Переливаются льдинки на сосновых хвоинках и кончиках иголок диких груш. Железка, по которой они идут, выглядит заброшенной, причём довольно давно. Меж шпал пробиваются тоненькие акации и молодые сосны. Кое-где виднеются мухоморы. Листва шуршит под подошвами ботинок. Серый озирается и принюхивается. Ветер с севера приносит запах зимы. Пахнет много чем, и сразу разбить на составляющие не получается, но, если внюхаться, можно различить запах прелой листвы, грибов, трухлявого дерева, хвои, ржавого металла, речной воды, сырой земли и… Крови. Волк присаживается на корточки, прижимает ладонь к земле около рельс и слушает. Лес отвечает свистом ветра в ветвях деревьев, криком какой-то птицы и тишиной. Никакой вибрации, ничего живого. Но кровью пахнет. Серёга выпрямляется, снимает шапку, подставляя башку ветру, и дышит. Дышит-дышит-дышит. Никогда не думал он прежде, что запахи могут столько всего рассказать. Никогда не думал, что лес может шептать и звать, пробуждая желание скинуть куртку и сорваться на бег в никуда. Энергия внутри клубится, завивается спиралями, течёт по венам лавой. Энергии надо дать выход, но Любимый пока не знает, не понимает, как это сделать. Он и так идёт максимально медленно, стараясь подстроиться, стараясь сделать вид, что не подыгрывает, не ждёт. Он ждёт. Аз позади пыхтит и матерится, постоянно дёргает лямки рюкзака, потеет… Серый, не глядя, видит, как каждая капля пота стекает по его вискам, по спине, проступает на лбу… Серому не надо видеть. Он чует и слышит. Это должно пугать, но не пугает. Он слышит пыхтение Азазеля, слышит скрежет когтей белок по коре деревьев, слышит, как маховые перья птичьих крыльев разрезают холодный влажный воздух — он слышит всё. Слышит чужое тихое дыхание и неестественно медленное сердцебиение. Очень глухо. Где-то далеко. Много — не одно. Слышит и понимает, что это — не люди. Больше — уже не люди. Тормозит, закуривает, смотрит, как по пачке катаются последние четыре сигареты, и ждёт Артёма. Тот наклоняется в паре метров на четвёртой затяжке, пыхтит, явно сдерживает себя от порыва согнуться пополам. Волк подходит медленно, тянет руку и расстёгивает фастексы на его груди. Аз смотрит непонимающе, вопросительно, а когда приходит осознание, в зелёных глазах напротив вспыхивает ярость. Чистая и яркая, как весенняя трава. — Снимай, — Любимый не просит — требует. — Ты слишком быстро выматываешься, рюкзак тяжёлый, тебе сложно держать темп. Отдай, отдышись немного, я понесу. — Ты охуел? — очень тихо, раздельно и ехидно шипит Аз в ответ. — Ага, — усмехаясь, легко соглашается Серёга. — Ещё в момент нашего знакомства. За три года так и не выхуел, как видишь. Отдай рюкзак, — добавляет твёрже, серьёзнее, напуская в голос металлического звона. — Тебе тяжело. — А тебе легко, — ядовито ехидничает Азазель. Бля, любая королевская кобра сдохла бы от зависти. — Легче, чем тебе, — Волк не ведётся, тон остаётся ровным. — Ты за кого меня держишь? — продолжает шипеть Азаренко злобно. — За слабака? За бабу? — глаза его горят с трудом сдерживаемым желанием прописать в пятак, пальцы сжимаются в кулаки, сердцебиение ускоряется. — У нас физическая подготовка… Серый не хочет слушать дальше. Просто подаётся вперёд, стискивает плечи Аза ладонями, прижимается к влажному лбу сухими губами, прикрывает глаза, а потом быстро стаскивает лямки рюкзака. — Тёма, угомонись, — просит мягко, примирительно, непроизвольно напуская какого-то нового, недавно появившегося, бархата в голос. Тёма смотрит нечитаемо. Зрачки топят зелёные радужки. Сердце колотится гулко. — На, — Тёма выплёвывает зло, отдаёт рюкзак. Тёма весь — вызов, колючка, струна. Мог бы — швырнул бы в рожу. Но не может. Серёга возится недолго, щёлкает фастексами, перекидывает лямки, закидывает по рюкзаку на плечо. Артём не ждёт. Уходит вперёд, зло чеканя шаг, насколько это возможно. Трухлявые доски под подошвами его ботинок жалобно скрипят. Серый усмехается. Тёма пахнет злостью. У злости горький, свежий, будоражащий запах. Так пахнет лимон с перцем чили. Если бы ещё кровью так не тащило… Это происходит за считанные секунды. До Сереги доходит слишком медленно. Артём срывается вправо от железки слишком стремительно. — Тёма! — только успевает гаркнуть Волк, бросаясь к тому месту, где секунду назад тормознул Азаренко. Взгляд выхватывает капли крови на опавшей жёлтой листве, выхватывает розовую резинку на покрытой мхом шпале. Обычную розовую девчачью резинку для волос. В мозгу Сереги легко складываются два и два, но тело движется легче и быстрее. Волк не понимает, в какой момент скидывает рюкзаки. Ноги несут его сами за Азазелем сквозь поросль молоденьких акаций и кривоватых сосен. Аз мчится слишком быстро, сердце колотится в горле, от дыхания в воздухе клубится пар. — Азаренко! — рявкает Любимый, ныряя под ветки, с треском продираясь сквозь кусты. — Отставить! — ветки хлещут по роже, оставляют царапины. — Стоять! Артём, бля! Артём его не слышит и не тормозит. Ну, что за упрямый безмозглый пацан?! Серый за секунду понимает, что будет. За секунду до того, как слышит шелест, треск и сдавленный мат. За секунду до того, как в воздухе разливается пряный солоноватый запах тёплой крови. За секунду до треска трухлявых досок. Мозг у Сереги отключается автоматически. Кто-то щёлкает рубильником? Вышибает, к херам собачьим, пробки? Происходит короткое замыкание? Волк в душе не ебёт, вылетая к крутому склону. Не до того вообще, не сейчас. Он спускается быстро, покрытая наледью трава скользит под подошвами ботинок. В памяти, размыто, как на картинах импрессионистов, остаётся окровавленная ржавая арматурина, торчащая из сырой земли, клочок оливковой плащёвки на ней, примятая трава, акациевый опад, переломанная молоденькая сосновая поросль и трухлявые обломки досок, которыми был забит вход в заброшенную штольню. Серёга выхватывает ствол из кобуры на платформе быстрее, чем понимает, что собирается сделать, быстрее, чем успевает понять, подумать, проанализировать. Он Аза не слышит — он его чует, ныряя во тьму и затхлость. Вода хлюпает под подошвами, затекая в ботинки. Кровь Артёма в ней растекается слишком быстро. Запах мгновенно разносится по затопленному прииску. Плеск разлетается в тишине, мешаясь со сбитым дыханием и сердцебиением. Десятками сердцебиений, отдающимися эхом. Серый не сразу понимает, что не включил фонарик. Не сразу понимает, что свет во тьме ему не нужен нахуй. Он видит всё, как сквозь теплик. И Артёма в воде, и тёплую кровь, растекающуюся вокруг, и то, как сердечная мышца сокращается в его груди. Он хватает Тёму за шкварник одной рукой, отшвыривая за спину легко, как пушинку, и даже не осознает, что делает. Зомбаки начинают с рычанием лезть из тьмы на запах. Серый тоже чует его. Чует Артёма. Чует адреналин и гемоглобин. Чует сахар в его крови — до ощущения кристалликов на языке. Он не слышит, что там орёт Аз за спиной. Слышит только гулкий стук его сердца — который в висках набатом с гулом собственной крови. Слышит голодный рык и щелчок предохранителя — как сквозь толщу воды. В башке что-то отключается. Или включается. Волк закрывает глаза, когда первая тварь с голодным рыком бросается на него из мрака. Он снимает её в прыжке, не целясь, не соображая толком. Он просто знает, куда стрелять. С глухим плеском и болезненным рыком бездыханная туша падает в воду у ног, поднимая облако брызг, и на звук этот лезут из темноты, тянутся другие особи. Серый видит их бледнее, чем Аза, но видит отчётливо, плавно отступая к выходу. Тёмная заражённая кровь растекается по чистой воде, как мазут. Сергей не думает. У него это срабатывает на уровне инстинктов, на уровне подсознания, пока Артём медленно отползает к выходу, пока в обойме заканчиваются патроны, пока зомбари напирают с трёх сторон, готовясь бросаться сворой, рвать плоть, жрать живьём. Волк за ворот подхватывает Азаренко, перекидывает через плечо и не сразу понимает, что это за звук — что за рык эхом разносится по штольне. А когда понимает, охуевать уже некогда. Зомбари скулят и отшатываются, забиваясь в тёмные углы, ускользая вглубь шахты, повизгивая и поскуливая, как стая перепуганных гиен. Серый делает ещё шаг, не поворачиваясь к живой скулящей темени спиной, и оказывается на свету, под открытым небом, на свежем воздухе. Верхушки поскрипывающих сосен, покачиваясь над головой, кажется, задевают низкие свинцовые тучи. Ветер воет в кронах деревьев. На рожу оседают редкие снежинки. Тьма шахты всё ещё хищно рычит и голодно воет. Мозг включается медленно и с неохотой. Сначала доходит, что Аз ворчит: — Поставь меня, блядь! Поставь меня, блядь, немедленно, слышишь?! Патроны считать надо, придурок ты конченый! Серый убирает ствол в кобуру. Перехватывает Артёма удобнее и тянет на плече до заросшей железки, слыша, как вода, мешаясь с кровью, капает на акациевый опад, как гулко бьётся сердце в груди Азаренко, как тот бесится. Бесится-бесится-бесится. Серый тоже бесится. Первой, из человеческих эмоций, приходит злость. Он злится до одурения. До с трудом сдерживаемого желания отхуярить Аза ногами до кровавых соплей и желчной блевоты, пинать, как футбольный мяч, смотреть, как Артём корчится, и за каждым пинком приговаривать: «Ты понимаешь, зараза, за что получаешь?!» Но Серый этого не делает, конечно. Он бесится и перегорает внутри, и ставит Аза на ноги, только добравшись до рюкзаков на железке. Прислоняет его рожей к стволу вековой сосны, пока тот дёргается и возится, силится выбрыкнуться… Любимый не церемонится — стискивает его шею под воротом куртки пониже затылка жёстко и больно, и рычит на ухо, прижимаясь вплотную: — Я тебя уебу, блядь, — и собственный голос звучит не по-человечески. От осознания холодок разливается в желудке. От осознания хватка на шее Аза слабеет, и тот мгновенно слабостью этой пользуется — выворачивается, отталкивает, отбивает руку и, крутанувшись, оказывается с Серым лицом к лицу. Дышит загнано и тяжело, зрачки практически полностью топят радужки, как у обдолбавшегося наркуши, сердце в груди заходится, разгоняя по венам адреналин. Артём смотрит дерзко, смотрит с вызовом и насмешкой — смотрит так, будто ему и вовсе не страшно до усрачки. — Давай, — он скалится ненатурально и зло, раскидывая руки в приглашающем жесте — и Серый выдыхает. И Серый переключается. И Серый чувствует, как кипучая, горячая злость в венах остывает. И снова ощущает себя человеком. И отступает на шаг. И выдыхает в потрескавшиеся пересохшие губы Азазеля: — Будь осторожнее в желаниях. Аз усмехается горько и болезненно. Морщится, отводит взгляд, цепляется за кору сосны. Серёга соображает не сразу, а когда соображает, неотрывно глядя в зелёные глаза, на зрачки, приобретающие нормальный размер, цедит сквозь зубы: — Повернись. — Раком встать? — ехидничает в ответ Азаренко, криво усмехаясь. — Штаны снять? — Штаны оставить можешь, — Любимый не подхватывает игру — нет желания. Шуточки перестали быть шуточками, и он даже не в курсе, когда что-то пошло не так. Когда доля истины стала несоизмеримо больше самой шутки в шутке. — Им и так пиздец, — глухо констатирует Волк. — Хуле толку-то уже?.. Аз ничего не отвечает. Поджимает нижнюю губу, прикусывает, медленно выдыхает через нос. Одним взглядом насмехается, окатывая, с ног до головы, ехидством. Но поворачивается. Молча поворачивается спиной. Волк присаживается на корточки, осторожно отводя края мокрой, липнущей, разодранной плащёвки в стороны. Длинная, широкая и довольно глубокая царапина пролегает от щиколотки до ягодицы сплошняком — по икре, под коленом, по бедру. Серёга морщится, плотнее стискивая зубы. Когда стечёт болевой, Аз не сможет встать на ногу. Недели полторы точно не сможет. Промыть бы этот пиздаж, достойный кисти художника. И заштопать бы. И обработать. Пока болевой держит. Пока Аз ещё может насмехаться и дерзить, одним взглядом бросая вызов. — Всё хуёво? — с насмешкой спрашивает Артём, утыкаясь рожей в сосновую кору. — Жить буду? — молчит недолго, а потом выдыхает медленно. — Кровь в рану попала? — и насмешки в его голосе больше нет. Серый понимает, о чём тот, и не знает, как ответить. Не знает, что ответить. Просто — не знает. Не знает, передается ли вирус через кровь. — Всё хорошо, — твёрдо произносит он, гулко сглатывая, глядя на заворачивающиеся края раны. — Всё будет хорошо, Тём. Тёма смеётся в ответ надломленно и горько. Так смеются, когда хочется рыдать и орать. Еба́ный Джокер, блядь. Серый делает три глубоких вдоха, ощущая, как солоновато-сладкий запах щекочет обоняние, ловит себя на том, что к ране хочется прижаться губами, пройтись по ней языком, очерчивая заворачивающиеся края, засасывая, сглатывает и твёрдо повторяет: — Всё будет хорошо. Шить некогда, да и не в лесу же, блядь, за триста метров от шахты, кишмя кишащей кровожадной голодной нежитью. Любимый на автопилоте потрошит рюкзак, находит аптечку, пихает Азу в пасть антибиотики с обезболивающим, протирает рану спиртовыми салфетками, потом поливает антисептиком, глядя, как розоватая жидкость пенится, потом заклеивает пластырем и, поразмыслив, сдирает плащевку к чертям. Впихнуть Артёма в чистые сухие штаны оказывается ещё той задачкой. Пока Серый возился с раной, болевой успел стечь. Теперь Азаренко шипит и морщится, и ногу, конечно же, согнуть не может. Любимый обкалывает её, ждёт недолго, пока занемеет, а потом помогает Азу, шипящему и стискивающему зубы, впихнуться в штаны. Аз орёт матом, сыплет оскорблениями, как из рога изобилия, рычит и пытается выбрыкнуться, но, откровенно говоря, Серёге насрать. Он перекидывает лямки рюкзака так, что тот оказывается на груди, второй закидывает на левое плечо, Аза — на правое. Особой тяжести Волк не ощущает. Он понимает прекрасно, что это ненормально и так не должно быть, но, если начистоту, ему покласть. В пучины рефлексии и самоанализа нырять он будет позже. Завтра, к примеру. Если повезёт и это «завтра» всё-таки наступит. Сейчас у него на плече раненый злой Аз, от которого тащит кровью. Вокруг лес, в котором есть шахты, кишащие кровожадными тварями. Боятся ли эти обмудки дневного света — тут бабка надвое гадала. Серый в эту сказочку, в общем-то, не особо верит. Дни в ноябре короткие. До темноты надо где-то укрыться, иначе Любимому и Азаренко просто пизда. Серый пытается абстрагироваться от копошений Аза, от его ядовитого шипения и злобного мата, от запаха крови, ржавого металла и антисептика. Серый концентрируется, поглубже вдыхает сырой и холодный воздух, напитанный запахами хвои, грибов и прелой листвы, и старается что-то в этом запахе учуять. Учуять что-то ещё. Хоть что-то. Вдруг получится. Вдруг сработает. Вдруг окажется, что хуйня эта поддаётся контролю. Оказывается, хуйня поддаётся.