Диор Элухиль

Маленьким Диор часто слышал рассказы о королях. В них короли сидели на своих тронах, или вели в бой войска, или сражались в поединках с тёмными – словом, занимались чем-то таким, что сразу делало их королями. Когда ему исполнилось семь лет, он впервые увидел настоящего короля, своего деда. У него был трон, но дело оказалось совсем не в этом. Они гуляли вместе по лесам, иногда пели, говорили с эльфами, встречавшимися им порой, но чаще – с животными и птицами, с деревьями и травой. Птицы слетали к деду на плечи, деревья убирали корни с дороги, лесная земляника приподнимала ягодки, чтобы угостить их, и по знаку деда Диор наклонялся и рвал их. – Это будет твоя земля, Диор, – говорил его дед, и взгляд его становился ослепительно ярким. – Она должна знать тебя. Диор Элухил ходил по земле Дориата, промёрзшей за зиму, размокшей в весеннем половодье. Он клал руки на стволы деревьев, говорил с ними, звал. Опускался на колено, прикладывал ладонь к земле, гладил мох. Слышал стон земли, её тоску. Кровь, пролившаяся здесь, отравила землю. Её король погиб, нити порвались, земля дрожала, как больной в лихорадке, но всё же пыталась отозваться ему. «Помоги», – отвечали деревья. «Мы тебя помним...» – пели птицы. – «Но теперь здесь слишком сильна Тьма». Диор знал, что будет сражаться с этой Тьмой. Она отравляла весь Белерианд, теперь добралась и до Дориата. Он не верил, что этот бой безнадёжен, но ещё не знал, что только чудо поможет выиграть его. *** Когда Диор сломал печать на сургуче, он прочёл изящный, чёткий, ровный тенгвар. Всего одна фраза, если не считать обращения и подписи: «Верни Сильмарилл, который ты присвоил в своей дерзости, или мы возьмём его силой, как взяли корабли в Альквалондэ». Не то чтобы ему не стало страшно. Он очень хорошо понимал реальность этой угрозы, и знал, что эти эльдар в самом деле придут с войной в его страну, к его народу. Но знал и другое. Менегрот – сердце Дориата, но сам Дориат – это гораздо больше, чем Менегрот. Диор оставил письмо на столе – никто во всём Дориате не стал бы читать его писем, он даже не задумывался об этом – и отправился в леса. Нужно было решить, как поступить. Покидая дворец, он приказал наутро собрать совет. Диор шёл и смотрел вокруг. Видел смеющихся эльдар, видел женщин, носивших под сердцем детей, видел мастеров, трудившихся над своими творениями. Касался стволов деревьев, спавших зимой и набиравшихся сил к весне. Ступал по снегу и слышал мерное, ровное дыхание спящей земли под ним. Диор помнил, каким был этот лес три года назад. Как стонали деревья, как молчали, попрятавшись, птицы, как жили, утратив надежду, эльдар. Как он ходил между ними, делал всё, что мог, чтобы придать им сил, помочь, поддержать – но мог так бесконечно мало. Вокруг него собирались те, кто пытался возродить Дориат, Дориат и сам хотел этого, но Бауглир давил и душил, и раны зарастали слишком медленно – медленнее, чем Дориат бы получил новые и новые. А потом гонец принёс ему ожерелье. Диор знал, что этот Свет ускорил смерть его родителей – они были не так уж и стары по меркам эдайн; но он знал, что даже они не выдержали чистоты Света! Но Диор знал и другое: если Сильмарилл признает его хранителем, он сможет передать Дориату толику его Света. И Диор надел его. С тех пор он прожил три года. Так много, что почти не верил себе сам; временами он даже думал, что это заслужено. Ведь Диору был нужен Сильмарилл не для себя – для Дориата. Для всех, кто жил в нём, от его семьи до самой малой травинки в лесу. Как будто Сильмарилл дал его рукам исцеляющую силу – возрождать сломанное, возвращать надежду… А теперь – отдать Камень? Отдать защиту от Тьмы, отдать надежду, полученную в годы мрака и отчаяния, отдать Свет, даже не сразившись за него? Отдать, испугавшись всего-навсего гибели? Диор ждал своей смерти больше трёх лет. Но он решал не за себя одного. За всех эльдар в Дориате. Сейчас, стоя в глубине леса и глядя в глубокое лесное озеро, ровное, гладкое, тихое – он выбирал между битвой и, быть может, гибелью – и медленным угасанием во Тьме, без надежды, без чести, без шанса выжить, потому что Бауглир добрался бы до всех. Диор говорил себе, что Феаноринги были наголову разбиты в Пятой Битве, что у них не рождаются дети, что они не знают лесов и не умеют сражаться в них; что синдар – не телери, не имевшие оружия кроме лёгких охотничьих луков, что они знали битвы, что многие, может быть, опытнее даже их… Но важнее было то, что он просто не мог струсить. Тот, кто хранит Свет, не может отдать его из трусости. Ради просьбы, ради милосердия – может быть. Но из страха – никогда. Вернувшись после бессонной ночи в Менегрот, на совете Диор смотрел на всех них: на Нимлот, отважнейшую из синдар, на Галадона и его сыновей, на Маблунга, на леди Галадриэль – и впервые за четыре года своего королевствования сказал: – Я собрал вас на совет. Но я не прошу совета. Я уже всё решил.