А люди любят...

1965 Я еду в электричке, прислонившись лбом к ледяному стеклу. Холод обжигает, но мне только лучше. На лбу синяк. Может быстрее затянется. Хочется спать, но никак не получается. Вся эта тряска передается в мои руки. Кисти и без того всегда дрожат. Такой феномен был выявлен мною во время блокады. От взрывов. Нервы сдали, вот и всё. Узнав это, Миша стал лечить мои руки, отстраивать разрушенные районы. Помогло. Почти. В отсутствии Московского мои руки неподвижны, будто сталь. При Мише они всё также пускаются в пляс. Сегодня у меня выходной. Езжу в центр. Сам же по своему достатку живу совсем далёко. Хорошо хотя бы квартира своя. Вот раньше было плохо. Я жил в одной квартире с каким-то мошенником. Соседушка издевался надо мной, как мог. Засоренная раковина в ванне и на кухне, Испорченные вещи. Да, это общие вещи, которые находятся в ванной на кухне или в туалете, но всё же. Причем мужчина свои права знал прекрасно. Не было насилия, кражи и т. д. Всеми своими поступками он добивался, чтобы я продал ему свою комнату в два раза дешевле или выкупил у него в два раза дороже. Я игнорировал его. В принципе, если бы я рассказал Мише, он бы быстро совладал с мошенником, но мне не хотелось загружать Московского своими проблемами. Сосед не унимался. Московский часто приходил ко мне в гости. Мошенник прознал, что я кхм… неофициальной ориентации. Тогда он стал издеваться и таким путём. «Пидорок» и «педик» теперь были моими именами. Ладно это! Тот поняв, что меня это не особо затрагивает, начал переходить к радикальным мерам. «Пидарок, а если я тебя ебну, твой дружок махаться хоть умеет?» — до сих пор, помню, как ком в горле образовался от этой фразы. Теперь я реально испугался. Фраза была не пустой угрозой. За ней пошли действия. Слава Богу, я успел убежать в свою комнату и закрыться там на ключ. Сосед стал переходить через все рамки и мне пришлось обратиться к Мише. Московский быстро присмирел хулугана и заставил его продать свою комнату мне. И теперь живу один. Как же я этому рад! Оторвавшись от раздумий, я посмотрел на свои кисти. Какие убогие. Меня взяло отвращение. Начиная от запястий, кожа в покрыта царапинами. Руки мёрзнут. Я засовываю их в карманы, чтобы больше не обращать на них внимание. Электричка подъезжала к моей остановке и тормозит. Я встаю, и не спеша бриду в сторону выхода. Вокруг такие же неторопливые люди. Никто не толкается, не шумит и не возмущается, как в Москве. Тут, в Ленинграде, всё намного спокойнее. Выхожу из электрички и мой взгляд замирает на букете с алыми розами. Повезло же кому-то. Букет движется в мою сторону. С превеликим изумлением я вижу торопливо идущего ко мне Пьера. Букет тут же оказывается у меня в руках. Я не сдвинувшись с места, смотрю сначала на букет, затем на Париж. Моему удивлению нет предела. Я не ожидал, что он приедет. — Пьер… Это… Мне? — на лице у француза счастливая ухмылка. — Я всё же не забыл, что ты любишь бордовые розы. — подмигнул он. — Они алые. — мягко поправил я. Пьер промолчал. Я вдохнул дивный аромат этих благородных цветов. Давно мне Миша букеты не дарил. Эта мысль промелькнула в голове и быстро испарилась. В последний раз в неформальной обстановке мы с Пьером общались 1812-го. Он тогда признался мне в чувствах, а я объяснил, что уже люблю другого. Этим другим был Миша. Злость и разочарование всколыхнули непоколебимое терпение француза. Он поклялся уничтожить Москву. После этого я не смог простить Пьера. Мы виделись только на переговорах. Отклонения от официальной темы я пресикал. После революции мы даже не виделись. Да и не до этого было. А после войны так тем более. Миша не любит, когда я провожу время с кем-то из иностранцев. А в кругу коммунистов я изгой. Так и получается, что я одиноко слоняюсь по Ленинграду, с нетерпением ожидая выходных. Тогда приедет Миша, и я не знаю что меня ждёт. Возможно ласки, нежность и тепло. Возможно боль, алеющие синяки от засов, или просто порезы. Но страшнее всего видеть кровавые глаза, которые сумасшедше поглядывают на меня, ожидая увидеть мои слёзы. Вместо этого из груди вырывается рваный стон. Мише это нравится. Я не пытаюсь строить из себя жертву. Всё это заслужено. Я не достоин другого отношения к себе. За то Вэйно так не считает. Он возносит меня к облакам. Это постоянное «за что он так с тобой?», «Московский сошёл с ума», «ты не достоин такого отношения к себе», «почему ты не сбежал от него?» выводит из себя. «За всё!», «Он поадекватней тебя», «ещё как достоин!» «да потому что я люблю его, как ты не понимаешь?». Не нужно мне жалости Вэйно и сам он не нужен! Хельсинки портит мне жизнь. После встречи с ним я знаю, что меня ждёт на выходных. Московский так или иначе узнает о визите Вэйно. Тогда мне приходится не сладко. И теперь на мою голову решил свалиться и Пьер. Что ему от меня нужно? — Зачем ты приехал? — холодно спросил я. — Прямо ножом по сердцу, mon amurr! Позволь мне хотя бы провести с тобой вечер. — я промолчал, удостоив Пьера подозрительным взглядом.

***

— Эти цветы — возмущённо сморщил нос я. Мы шли по небольшому и тихому парку. Осень. Наверное это самая лучшая пора в Ленинграде. Вокруг пёстрые листья кружатся в своём последнем вальсе. Ветер гадает на упавшей листве. Вокруг царит атмосфера умиротворения. Я бы сел один на лавочку и заснул. Ветер бы мягко щекотил мою щёку и шептал бы мне что-то загадочное на ухо. Но я иду с Пьером. — Что может быть в них никак? Такие же идеальные, как и ты. — я отвернулся, показав, что подкат не принят. Хотя на самом деле хотел спрятать смущение. — Как я их домой унесу? — Пьер вопросительно изогнул бровь. — «Саша, здравствуй, любимый. А что у тебя за букет в вазе?» — процетировал я Московского. — У вас с Москвой всё серьёзно? — позитив француза испарился. — Да, Пьер. Если ты думал, что приедешь спустя столько времени на всё готовенькое, то ошибаешься. — Я не… — вздох — Просто приехал узнать как ты. — я вскинул голову, чтобы посмотреть в глаза Пьера. В них отражалась лишь искренность и нежность. Я почувствовал, как мои уши и щёки горят от смущения. В глазах Пьера промелькнула задорная искорка. Он скосил голову набок. Вдруг взгляд его посерьёзнел и устремился мне на лоб. «мне стало жутко» –Что у тебя на лбу? — я торопливо отвернулся и попытался закрыть волосами свой синяк. Пьер потянул меня за плечо, поворачивая к себе. — Это он? — я отдернул плечо. — Просто упал. — отвёл взгляд я, чтобы Париж не заметил моё враньё. — На что? — с подозрением спросил Пьер. Перед глазами промелькнул угол стола и пылающие кровавым пламенем глаза Миши. Я содрогнулся. — На угол стола — честно ответил я. «жизнь это шутка. И я смеюсь. Хотя на самом деле юмора не понял» — Подскользнулся? — не унимался Пьер. — Что ты ко мне прицепился? — Париж резко остановился. Лицо было невероятно серьёзным. Он взял меня за руки и стал их разглядывать. Сначала кисти и запястья. Его взору предстали уродливые ладони вдоль и поперек усеянные царапинами. Разглядев открытую часть руки он стал откатывать рукава. Я пытался отстраниться, но тщетно. Пьер мертвой хваткой вцепился в мои запястья и нахмурив брови, разглядывал каждый миллиметр кожи. От запястий до локтей шли более глубокие царапины. Были и свежие. Почти сплошью кожа была усеяна синяками. Это выглядело уродливо. Я невольно ужаснулся. Затем Пьер потянулся рукой к высокому воротнику свитера. «Он в мою сторону смотрит и молчит» — Что ты себе позволяешь? — прикрикнул я. Пьер непоколебимо сжал моё плечо. Париж потянул за воротник и ему взору открылся алый синяк от засоса. Наконец отпустив меня, Пьер обратил свой мрачнее тучи взгляд мне в глаза. Голос его стал тихим, но серьезным и жёстким, как сталь. — Ты же понимаешь, что это абьюз? — тон не был сострадательным или жалостным. –Абьюз? — растерянно переспросил я. — нет. — голос мой был испуганным, но последнюю фразу я произнёс утвердительно. «и я в карманы прячу мокрые ладони» — И часто он так? — Это уже не твоё дело. — Я спросил. Часто он тебя избивает? — повысил тон Пьер. Взгляд до сих пор был серьёзен, брови нахмурены. — Я не хочу об этом говорить! — в ответ прикрикнул я. Париж вздохнул. Он нежно взял меня за руки. Глаза теперь были обеспокоены. На лице грустная улыбка. — Сашенька, он же сумашедший. Он не знает, что творит, понимаешь? А если он прийдёт пьяный с пистолетом, ты понимаешь, что может с тобой сделать? Как я с этим жить буду, а? — Он меня любит! Он был верен мне всегда. Он никогда не предавал меня и был рядом. — закричал я. Но из горла сорвался кашель. Следующие фразы я проговорил шёпотом — Если кому я могу довериться, то только ему. Не лезь в мою жизнь. Ты и так её хорошенько подпортил. — Но… — Уйди! — истерически закричал я. — Уйди от меня! — из глаз потекли слёзы. Всё что копилось столько лет внутри меня вырвалось наружу. — Уйди!

***

Я захожу в свою квартиру. Пьер конченный ублюдок. Знает же, что я не смогу выкинуть цветы. В руках этот чёртов букет. Я разуваюсь и захожу на кухню. К моему удивлению, там сидел Миша. Его взгляд скользнул на букет. — А что ты не на работе? — растерянно спросил я. — Сегодня же среда. — Да вот. Хотел узнать, как поживает мой любимый. Может гуляет с кем. Похоже не зря. — я устремив взгляд на свои носки, положил букет на стол. — Хельсинки? Я отрицательно покачал головой. — А кто же тогда? Прямо интерес берёт. — я поднял взгляд на Московского. Его глаза снова налились кровавым цветом. «А люди любят. И доказать это могли бы. Для чего тогда людям каратэ и борьба?

***

Я лежу на холодном полу, облокотившись спиной о шкаф. Свежие царапины на руках очень жгут. Из сломанного носа течёт река крови. Передо мной на коленях сидит Пьер. Его глаза блестят жалостью. Опять она. Хватит меня жалеть! Я заслужил, заслужил! А люди любят. Они любимимым дуют на ушибы и температуру меряют поцелуями лба.