Лисы по ночам не плачут

Из Ёшимицу случайно вырвался несдержанный смешок, походящий больше на гортанный звук «ха», ведь, глядя на нарисовавшуюся картину, появлялось смутное ощущение абсурда. Лис сложил руки в рукава и выгнул бровь, посмотрев на старуху, которая уверенно продолжила путь за ними. — И не смотри на меня так, — с толикой смущения упрекнула его старуха, отведя глаза. — Чудеса, — протянул Ёшимицу, позволив себе надменно приподнять уголок губ. Хоть любопытство распирало изнутри, лис всё же не стал спрашивать, чего же это её горделивое величество старуха передумала. — Разве не ты говорил о хрупкости человеческого создания? Тогда, почему не позаботился, сохранить его в тепле? Где это видано, чтобы люди в такую погоду ходили в одном только кимоно? Давно ты был в человеческом городе? Заметил ли нескончаемые дожди и ветер за толщей своей шерсти? — переборов смущение запричитала в своей манере старуха, а ведь Ёшимицу только понадеялся, что та исправилась во благо разумности. — Я делаю всё возможное. Мы не выбирали одежду, в которой отправиться, — ответил ей Ёшимицу. — Если бы ты делал всё возможное, то попросил бы более тёплую одежду у меня. — Не говори глупостей. Единственное о чём я тебя просил и буду просить — это содействие обряду. Больше ты ничего от меня не дождёшься. Рэй тяжело вздохнул, а затем обернулся и осмотрел двоих лисов, которые не прекращали спорить примерно с тех пор, как встретились. — Прекратите, пожалуйста, ругаться. Мне не холодно, а если станет, то Ёшимицу даст погреть руки в хвостах, — тихо, но убедительно перебил Рэй, опасаясь, как бы две лисы не разругались до драки, тем более, что почему-то причиной их споров становился именно он сам. — Рэй, — тут же шикнул Ёшимицу. — Что? Погреть руки в хвостах? — в это мгновение глаза кицунэ полезли на лоб, а сама она превратилась чуть ли не в белющую юрэй, готовую пугать простых людей. Даже её хвосты вытянулись и прижались к спине, будто испугавшись обычных слов. Ёшимицу схватил Рэя под локоть и мигом увёл вперёд, оставив Шину и старуха сильно позади. — Я разве сказал что-то не то? — недоумевал Рэй. Лис оглянулся, чтобы убедиться, что их не услышат с такого расстояния и понизил голос до шёпота. — О да. Ещё как сказал, — уши Ёшимицу прижались к голове, словно бы от стыда. — Рэй, больше никогда и никому не говори о том, как греешь руки в моих хвостах. Особенно в присутствии другой лисы. Может, ты и не находишь в этом ничего такого, но для нас хвосты значат нечто больше, чем для вас. Подобные слова звучат несколько неприлично. Хотя я сильно приуменьшил. Это звучит очень и очень неприлично, как если бы я сказал вовсеуслышанье, что могу погреть руки у твоего мужества. Стоило Ёшимицу всего раз моргнуть, как Рэй густо покраснел вплоть до ушей и шеи. — Ёшимицу! Почему ты мне раньше об этом не говорил? — с каждым словом румянец становился только ярче и ярче, а Рэй не знал куда себя деть от смущения. Что же он такое наговорил! Самой божественной лисе выдал вопиющую пошлость! Какой же позор! — Потому что ты делал это незаметно для остальных, либо пока мы были одни. — Какой стыд, — простонал Рэй. — Тогда зачем ты разрешал мне, если для тебя хвосты это нечто большее. Я же не знал и трогал их, когда захочется. — Забудь. Ты трогал их не с теми намерениями, о которых думают лисы. Да и я не вижу в этом ничего такого, но старуха мыслит иначе. — Всё равно. Это же так…— Рэй не смог подобрать слов, которые описали бы лучше всего его чувства на этот счёт, а затем отвернулся, спрятав свой румянец. И действительно, почему Ёшимицу не рассказал ему раньше о том, какую значимость хранили хвосты для кицунэ? Как на зло повсплывали обрывки воспоминаний, где Рэй бессовестно зарывался в них пальцами, расчёсывал, обнимал, пока спал и море других непристойностей. Но ведь он же не знал, насколько поступал неприлично, да и Ёшимицу никогда не выражал протеста, а значит тоже был не против. И всё равно, если прикосновение к хвостам у лисов сравнивалось с тем, как только жена могла трогать своего мужа, то… Рэй мысленно прокричал от отчаяния, а сердце быстро забилось будто от испуга. Он вновь покосился на Ёшимицу, а встретившись с ним взглядом, тут же отвернулся. Разве Ёшимицу не воспротивился, когда Рэй касался его? — В детстве тебя мучали кошмары после смерти родителей. Может, воспоминания покинули тебя, но ты часто просыпался по ночам, плакал и боялся каждого шороха. Тогда выдалась холодная зима, а в доме не было ни пуховых одеял, ни других тёплых вещей, я просто не нуждался в них ранее. Однажды, когда ночью началась снежная буря, ты снова проснулся от кошмара, ревел так звонко, что мои уши начали болеть. Но когда я пришёл к тебе, то заметил, как ты весь дрожал от холода. И я так устал к тому моменту от твоего рёва, поэтому не придумал ничего лучше, чем согреть тебя хвостами. Ты был таким маленьким в те года, мельче своих сверстников, поэтому тебя получилось укутать полностью. И чудо! Ты тут же успокоился и вскоре уснул. И с тех пор, я просёк, что тебя это успокаивало, и кошмары отступили надолго, — Ёшимицу мягко улыбнулся, заметив, как Рэй наконец-то отвлёкся. — Поэтому не думай об этом слишком много. Я не считаю твои касания неприличными. Твои помыслы чисты в этот момент, а я отдаю себе в этом отчёт. Рэй внимательно выслушал и кивнул, хотя смущение отстало не сразу. Впервые его посетило осознание о том, насколько они с Ёшимицу были близки. Он помнил, как до его ухода, также мог вычёсывать хвосты, когда они сидели вечерами на веранде, попивая чай. Но подобные случаи являлись редкостью. Ёшимицу почти не позволял себя касаться, не то что хвостов, и всё же, когда такое происходило, он не сопротивлялся. И раньше Рэй ценил эти крохотные моменты доверия, а потом не спал целую ночь, чувствуя лёгкое покалывание на ладони. Но после ухода, лис сильно поменялся. Только сейчас Рэй понимал, что Ёшимицу был к нему так ласков не всегда, а только с тех пор, как вернулся. Позволял трогать хвосты всегда и сам обвивал его ими, чего раньше почти никогда не происходило, он обнимал Рэя и разрешал обнимать себя, он был добр и старался утешить в трудную минуту, даже если иногда по-прежнему бывал строг, и в конце-концов, он… Не один раз ложился с ним в постель. Сердце вновь быстро забилось. Рэй ведь трогал хвосты и в постели. Ёшимицу, будто прочитав его мысли, подозрительно покосился на Рэя, на мгновение нахмурившись. — У тебя так сердце бьётся. Ты точно хорошо себя чувствуешь? — чуть погодя всё же озвучил свои опасения Ёшимицу. — Д-да, — мигом ответил Рэй, позабыв об остром слухе, что вечно был наготове. Кожу вновь покрыл лёгкий румянец. Рэй постарался забыть о хвостах и о постели, но вскоре всё равно вернулся к ним. Прежде лечь с Ёшимицу в постель казалось невообразимым пределом возможностей, о котором нельзя было даже мечтать. А сейчас это происходило столь легко, что Рэй мог попросить напрямую, а лис бы не отказал. Но почему же он так изменился? Разве такое бывало, чтобы лис, проживший не одну сотню лет, взял и поменялся за относительно небольшой промежуток времени? Ранее его взгляд почти не имел тепла, а теперь, даже сквозь безмерную усталость, отличался милостью. Однако какими бы надеждами себя не тешил Рэй, между ним и Ёшимицу всё ещё оставалось неоспоримое явление — проклятье. Лис не был таким прежде, но и проклятье прогрессировало не так сильно. Могло ли проклятье повлиять на его восприятие Рэя? А метка? Тогда ведь в старом рёкане, когда проклятье пробудилось, Рэй чувствовал пульсацию метки. Возможно, проклятье испытывало особую слабость к помеченным людям, как к уже присвоенной себе добыче. Оттого оно так желало заполучить признание Рэя, ведь так? Вряд ли действие проклятья, даже с печатью, сходило на нет. Скорее всего изменившееся отношение проявилось в следствие ухудшения состояния. А уже если смотреть на всё под таким углом, то получалось, будто это Рэй пользовался Ёшимицу, пока тот не мог отвечать за себя по всем мерам. И если это было так, то скорее всего их отношения должны вернуться в прежние после проведения обряда очищения. Рэй глянул на Ёшимицу. Хотел ли он, чтобы лис вновь похолодел к нему? Ёшимицу посмотрел на него в ответ и вопросительно выгнул бровь. Рэй боялся этого настолько сильно, что хотелось спрятаться от этих мыслей. Испив вина, страшно трезветь. Но если так и произойдёт, то он не станет насильно пытаться пробудить тёплые чувства к себе. К счастью, у него есть ещё немного времени, чтобы с этим смириться. — Ты не смог вчера идти. Как твоя рука? — Рэй решил пока насладиться тем, что у него есть, а не мучаться о том, когда оно исчезнет. — В порядке, — отмахнулся Ёшимицу. — Почти зажила уже, — снова сложив руки в рукавах, он подумал немного и тоже спросил: — А тебе не холодно? Хоть в чём-то, но старуха права. Совсем уже похолодало. — Пока терпимо. — Терпимо не пойдёт. У Шины отбирать накидку не будем, иначе снова ворчать начнёт, а у старухи сердце замрёт в тот же момент, если она учует твой запах на своей одежде. Вариантов немного, — Ёшимицу загадочно улыбнулся, что не ушло незамеченным от Рэя. — Твоё предложение? — Можешь меня понести. Закутаю тебя хвостами, как и вчера. По-моему так будет теплее, чем какая-то накидка, — улыбка Ёшимицу прямо-таки расцвела после озвученного предложения. — Ты не хочешь идти? — Рэй тоже чуть улыбнулся, раскусив замысел лиса. — Непростительно, чтобы мой хрупкий-хрупкий человек замёрз, — хвосты покачнулись в сторону. — Хорошо, давай. Я тоже не хочу заболеть, — не долго думая согласился Рэй, а лис, поймав возможность не идти своими лапами, тут же перевоплотился в такую же небольшую лису, как и вчера. Рэй поднял лиса, а тот уже привычно оплёл его хвостами, как и всегда, да прижался к груди. И действительно, никакая непогода больше не была страшна, зато сзади послышался знакомый возмущённый вздох, и Рэй знал, кому он принадлежал. Он был слишком смущён всем подряд, чтобы заговорить с кицунэ или хотя бы поблагодарить за содействие. Всё-таки ему было очень интересно, кто она и как была связана с Ёшимицу, ведь такую неприязнь к кому-то не из людей, Рэй видел впервые. А судя по всему знакомство их началось очень и очень давно. Рэй даже задался вопросом, могла ли быть эта кицунэ мамой Ёшимицу, но быстро перечеркнул эту идею. Насколько он знал, лисьими духами становились после смерти, а не рождались. Через время с Рэем поравнялась Шина с прежней немного дурацкой улыбкой. — Уважаемую кицунэ старухой называет, а сам к тебе на руки залез, чтобы не идти. Какое бесстыдство, — Шина заглянула в высунувшуюся помятую мордочку. — Да, о тебе говорю. — Не приставай к нему. Мне в радость нести его, тем более, что он тёплый, — Рэй спрятал лиса под рукавом. — А что ты его защищаешь? Пускай устыдится, если у него ещё осталось такое чувство, — Шина ткнула пальцем в бок лиса, и тут же послышался писк. — Шина, — Рэй хохотнул и отвернулся. — Лучше скажи, куда мы идём? — Разве тебе Ёшимицу не сказал? — Рэй отрицательно помотал головой. — Дня через два мы будет в деревне шаманов. Мы решили проводить обряд очищения, а для этого нам нужно укромное, хорошо защищённое место и много людей со стабильной духовной энергией. Только мне пока неизвестно, согласится ли кто-то нам помочь. — Разве тебя одной не хватит? — Рэй сжал лиса крепче, будто кто-то хотел его отобрать. А ведь он никогда не думал о том, как именно проходил обряд очищения. — К сожалению нет, дорогой Рэй. Конечно, если никто не согласится, то мы с госпожой Томоко возьмём на себя риск и проведём его вдвоём, но я, скорее всего, не выживу в таком случае. Если появится такой риск, то мы прекратим обряд, что тоже не хорошо. Ты знаешь о том, как именно он проходит? — Шина внимательно посмотрела на Рэя, будто задумалась на мгновение, стоило ли ей продолжать, а получив отрицательный ответ, притихла. Они шли по протоптанной дороге, вдалеке катилась повозка, доверху забитая сеном, а с деревьев сыпались листья от каждого дуновения ветра. Шина осмотрелась по сторонам, подмечая насколько изменилась погода. А значит, времени оставалось совсем немного. — Ёшимицу, я знаю, что ты подслушиваешь нас, но я всё-таки скажу. Рэй имеет право знать, — от столь плохого начала у Рэя вспотели руки и холодный пот побежал по спине. Неужели за обрядом стояла страшная правда? Даже Ёшимицу ощутимо напрягся в руках, замерев, не дыша, — Проклятье у кицунэ очень вредный паразит, который почти не поддаётся изгнанию. В отличии от нас, основной жизненной энергией кицунэ наделяет источник жизни — ядро души. Нет ядра души — нет и жизни. Оно же впитывает в себя горести и радости, боли и удовольствия обладателя. И проклятье начинается именно оттуда, постепенно разрастается словно плесень, пока не охватит полностью. Опасность заключается как раз в расположении. Нам придётся дотронуться до души Ёшимицу, чтобы очистить источник от проклятья. И если обряд будут выполнять неопытные люди, то они могут навредить самой душе, либо же погибнуть от истощения. В первом случае сам Ёшимицу получит непоправимый урон и, возможно, станет дурачком. А во втором, если обряд прекратится досрочно, его душа останется открытой. Ты и сам знаешь, насколько другие духи жадны и завистливы, поэтому скорее всего попытаются поглотить её, ну а мы можем не успеть её запечатать в другом сосуде. Для этого я и привела вас к госпоже Томоко. Если что-то пойдёт не так, прежде, чем ты, Рэй, умрёшь, она сожжёт источник жизни Ёшимицу — это было его желание, — Шина замолчала, а чавкающие звуки шагов показались слишком громкими в этой тишине. — Не всё так плохо. Я разослала прошения наставникам училищ. У меня есть один давний друг, который очень сильно мне задолжала, поэтому нас как минимум будет трое, что значительно повышает успех очищения. — Понято, — Рэй перехватил лиса покрепче. Если что-то пойдёт не так, то он умрёт? И не просто умрёт, а его душа перестанет существовать вовсе. Никогда больше не переродится и отправится в небытие навечно. Но как же Рэю жить дальше обычной жизнью, зная, что Ёшимицу больше нет даже в загробном мире? С утра после завтрака Рэя отпустили тяготы прошедших дней, он даже позволил себе немного позабавиться, но после рассказа Шины, всё вернулось на круги своя. Дыра в груди вновь открылась и издавала истошные крики о помощи. Лис пропищал под рукавом, а следом появилась его мордочка. Он тявкнул на Шину, и та послушно отошла, поняв предупреждение. Однако Ёшимицу так и не превратился обратно, только выглянул и следил за обстановкой, периодически фыркая. Рэй же вновь притих, прижав Ёшимицу, как можно ближе, будто тот собирался сбежать. Хотя так почти и было. Почему Рэю никто не сказал раньше, что они вели Ёшимицу почти что на верную смерть? Почему вообще в обряде возникало столько рисков, на которые он не мог повлиять? После обряда Ёшимицу очистится от проклятия и снова сможет жить прежней жизнью обычной кицунэ, либо умрёт самым ужасным способом. Это были слишком жёсткие правила, которые Рэй не хотел соблюдать. Это уже слишком. Потерять друга за одну ночь, зная, что он жив и где-то там живёт жизнь — это одно. Но осознавать, куда именно отправлял того, при виде которого сердце трепетало от радости, того, которого искал так долго, чтобы вновь потерять — становилось страшно. Рэй продержался в таком состоянии до тех пор, пока сумерки не сгустились над их головами. Он почти даже не ощущал голода за мыслями о возможной потери, сравнимой с потерей родителей в восемь лет, поэтому за весь день впихнул в себя только свёрток риса под укоризненным взглядом Шины. Но еда совсем не лезла в глотку. Когда мимо них промчался рой жёлтых листьев, осев на ближайшем озере, Шина сообщила о прибытии ко второму ночлегу. Они так и шли весь день за повозкой с сеном. То догоняли её вплотную, то отдалялись из-за привалов, но вскоре вновь нагоняли. Вот и подошли они все к совсем уж скромному и скудному дому какого-то небогатого купца. Рэю, в общем то, было всё равно, где ночевать, он лишь ждал момента, чтобы наконец озвучить мучающий его вопрос. И вот, когда госпожа Томоко и Шина отправились просить ночлега у купца, Рэй дождался, когда Ёшимицу превратится и остановил его. Лис отвёл глаза, зная чего ожидать дальше. Только говорить и обсуждать тему обряда совсем не хотелось, но желание Рэя было неумолимо и следом послышался его голос, отдающий мелкой дрожью: — Почему ты мне не сказал? — Потому что ты воспринимаешь всё близко к сердцу, — Ёшимицу заставил себя посмотреть на Рэя, тут же наткнувшись на отчётливое выражение обиды на его лице. — Как мне не воспринимать всё близко к сердцу, когда оно ноет? — Рэй схватил ладонь лиса и стиснул в своей до красных пятен. — Ёшимицу, скажи мне, разве нет другого способа? Это слишком жестоко. — Рэй, мы уже решили. Других способов не существует, если ты хочешь жить. Поэтому я тебе и не рассказывал, ты ещё не способен принимать реальность и пытаешься извернуть её так, как она не поворачивается. — О какой реальности ты говоришь? О твоей смерти? Я никогда не смогу принять её, — пальцы Рэя сжались сильнее. — Тебя ведь нигде больше не будет. — Я всё равно когда-нибудь умру, но, возможно, это произойдёт немного раньше. — Почему ты относишься к этому так безразлично? — голос Рэя совсем уж задрожал, и Ёшимицу перехватил его руку, погладив тыльную сторону. — Я заслужил больше никогда не рождаться. Рэй, ты смотришь только на ту часть меня, которую хочешь видеть. Во мне не осталось невинности, как тебе думается. Я убивал людей и мне нравилось наслаждаться их страхом, а потом поглощать их всех без остатка. И то был не один человек и даже не десять. На моём счету слишком много скверных деяний, за которые пора отвечать. Чего уж греха таить, мои желания до сих пор не так чисты, как хотелось бы. За всё всегда нужно платить, поэтому такой риск — это всего лишь доля. — Мне плевать на них всех. Мне нужен ты, — у Ёшимицу защемило сердце от того, сколько надежды Рэй таил в себе. — Я ведь л… — Рэй замолчал и смерил его настойчивым взглядом, а лис услышал, как его пульс вновь подскочил, но решил промолчать. — Я никогда не смогу принять твою смерть. Давай не пойдём на обряд. Под печатью я чувствую себя хорошо, поэтому с проклятьем не возникнет проблем. — Даже не думай. Ни к чему такой риск, когда есть выход, — Ёшимицу знал, насколько Рэй был слаб в последние дни, поэтому хотел бы просто поддержать, а не мучить подобным диалогом, но Рэй сам выбрал его начать. — Всё будет хорошо, не переживай. Опасность есть, но на нашей стороне Шина и старуха. Может, ты и не видел Шину за работой, чтобы говорить о её способностях, однако мне посчастливилось застать подобный момент. Я не умру, Рэй. А если умру, то ты не должен горевать, потому что для меня это станет блаженным облегчением от мирской суеты, — Ёшимицу положил руку на плечо Рэю и мягко сжал. — Ты слишком привязался к обычному лисьему духу. Люди не должны испытывать подобных чувств к существам из загробного мира. Он погладил его по плечу, и у Рэя проступила смутная догадка, будто Ёшимицу говорил о чём-то ещё помимо переживаний о возможной смерти. — Пошли в дом, — лис подтолкнул Рэя и тот послушно последовал за ним, но на пороге внезапно остановился и снова схватил Ёшимицу за руку, вынудив посмотреть на себя. — Ты считаешь это неправильным? — с какой-то надеждой спросил он. — Я считаю это опасным, — через пару секунд молчания ответил Ёшимицу и вытянул свою руку, после стиснув в кулаки под рукавами. Рэй больше не стал ничего спрашивать, не до конца уяснив смысл сказанного, но то, что Ёшимицу не разделил его взглядов — стало яснее летнего дня. И с момента, как их разговор на пороге дома купца прекратился, что-то в Ёшимицу изменилось. Рэй подметил первые изменения тем же вечером. Лис, как и подобало старшему, выпросил для него еды, а сразу после ужина отправился спать. Полы были промозглыми, кряхтели от каждого шага, поднимая частички пыли в воздух, но Ёшимицу свернулся в клубочек в лисьей форме и уснул в одном из углов. И Рэй не потревожил, решив, что проклятье слишком вымотало его, поэтому аккуратно переложил на кусочек циновки и сам отравился спать. Однако именно этой ночью он столкнулся с проклятой бессонницей. Провозившись на циновке полночи, переворачиваясь с бока на бок, подкладывая руки под голову, убирая их и закидывая ноги самым странным образом, Рэй смирился и решил не мучить себя. Шина крепко, скорее даже мертвецки крепко, спала на соседней циновке, замерев будто заточённая в камне. А Ёшимицу по-прежнему сопел, свернувшись на краю. Рэй пару раз провёл по макушке лиса, опустив руку по всей длине его туловища и поднялся, пожелав подышать свежим воздухом. Тихо открыв дверь, Рэй тут же встретился с игривым порывом ветра, что ободрил, растрепав его волосы. Он не знал чем заняться, побоявшись уходить далеко, но, заметив серебряное свечение на углу дома, все вопросы испарились сами собой. На заднем дворе сидела госпожа Томоко и задумчиво смотрела на полную луну, сложив руки в рукава, как делал это Ёшимицу. Ночь, на удивление, оказалась столь спокойна, что ранняя тревога отступила сразу, как Рэй присел на веранде рядом с кицунэ. Госпожа Томоко мимолётно посмотрела на Рэя и даже не скривилась от отвращения, вернув свой взгляд луне. Рэй тоже принялся рассматривать загадочный шар в небе, что мягко рассеивал такой же серебряный свет, похожий на госпожу Томоко. Но надолго его не хватило, ведь он не видел того, что и кицунэ. Просидев в умиротворенном молчании и насладившись редкими потоками ветра с запахом сырости после дождя, Рэй почувствовал, как ночной холод стал кусаться всё больше и больше. И уже скоро он крупно задрожал, но по-прежнему не уходил. И ещё через пару минут госпожа Томоко не выдержала и раздражённо цокнула, а затем послышалось шуршание её шёлковой накидки, обшитой внутри чьим-то мехом. И следом, когда накидка оказалась на плечах Рэя, ночной мороз отпустил. — Не стоит, — Рэй тут же попытался её снять и вернуть владелице, но та отказалась, выставив руку. Тогда Рэю пришлось смущённо закутаться в тёплую накидку и вдохнуть приятный аромат женских духов. В отличии от запаха Ёшимицу, госпожа Томоко ощущалась совершенно иначе, хоть в этом запахе и улавливались нотки схожего. Рядом с Ёшимицу становилось до одури спокойно, даже немного сонливо, но этот запах бодрил и придавал какой-то ясности ума. От малейшей сонливости, испытываемый в доме, не осталось и следа. — Ты напрасно ступаешь за ним, — внезапно сказала кицунэ, словно гром среди ясного неба — сурово, тяжело. — Почему же? — Рэй с интересом посмотрел на профиль старой кицунэ. Даже не смотря на переплетение мелких морщинок, она оставалась такой же красивой и изящной, будто лилия, отражающая в лунной воде. Тонкие, высоко посаженные брови придавали ей наставнической строгости, как и прямой нос и тонкие губы. Только сейчас Рэй заметил некую схожесть между госпожой Томоко и Ёшимицу. — Это дитя отправит тебя на верную смерть. От него не дождаться доброты или милости. Он дух, порождённый людской злобой, — отрешённо сказала кицунэ, словно погрузившись в далёкие воспоминания. — Вы ошибаетесь. Он, может, не самый отзывчивый на свете, но доброты ему не занимать. Давно ли вы с ним встречались в последний раз? Знали ли о деревне ёкаев, каждого из которых он считает своей семьёй и обязуется защищать ценой своей жизни? Знали ли обо мне, человеческом мальчике, которого он приютил после гибели моих родителей? Госпожа Томоко не ответила, но на мгновение позволила удивлению собой овладеть, а затем снова охладела, усмехнувшись. — Он изменился, но сильно ли? Сам посмотри во что он превратился с годами. Ведомо ли тебе о том, как это произошло? — Четырнадцать лет назад в его деревню вторглись люди прикрываясь фамилией моего дома. Они уничтожили большую часть ёкаев прежде, чем Ёшимицу успел туда добраться. Он защитил их, расплатившись на месте, — с толикой гордости ответил Рэй, как следом уже не такой холодный ветер обласкал покрасневшие щёки, заставив закутаться в накидку поглубже. — Возможно, то событие стало переломным моментом, но корни проклятья плетутся далеко не от этой истории. Поведал ли тебе твой Ёшимицу о том, какие деяния совершал прежде? — Я знаю о его отношении к людям. Вы за сегодня вторая, кто пытается предупредить меня об этом. Знаете, мне не интересно, чем он занимался раньше. Все мы можем ошибаться, но главное именно то, кто мы сейчас. Раньше Ёшимицу убивал людей, видя в них только пищу, и я принимаю его прошлое, потому что сейчас он мыслит совсем иначе. Я вижу в нём жёсткий стержень самообладания и мудрости. Он всегда знает, что делает, не пойдёт на поводу у эмоций и сможет охладить чужой пыл всего лишь парой слов. Он кажется грубым, но мягок сердцем, поэтому проявляет заботу по-своему, иногда даже не понять с первого раза, пока не начнёшь вспоминать. Если совершил ошибку, то будет винить только себя и думать о ней, пока не обессилит. Он давно уже себя наказал за совершённое, и я уверен, Ёшимицу чувствует вину до сих пор, а, как вы и сами знаете — сожаление куда хуже смерти. Поэтому мне не важно, каким он был. В свой отведённый временем срок, я лишь хочу видеть его рядом хотя бы немного счастливее, чем он хочет видеть себя. Госпожа Томоко внимала каждому его слову, пока брови её съезжались всё ближе. В конец она неясно посмотрела на Рэя и пристально осмотрела, начиная от макушки. Рэй ощутил себя совсем нагим под эти изучающим взглядом, но не стал протестовать. Издав странный звук не то смешок, не то хмык, кицунэ отвернулась, обратившись к луне. — Ты напоминаешь мне одного крестьянского юношу из дальнего прошлого. Кажется, звали его Хару. Я встречалась с ним всего лишь единожды, но он очень хорошо запомнился мне, потому что Ёшимицу тоже считал его своим человеком. Хотя тогда, честно признаться, я была уверена, что он дружил с ним ради забавы, чтобы потом съесть. Однако, как оказалось, их связывало нечто большее, но поняла я это только после смерти юноши, — госпожа Томоко снова взглянула на Рэя, будто пытаясь убедиться окончательно в правильности своей догадки. — Мне не по нраву твои высказывания в его сторону, хоть и частично приятны, потому что мои наставления не прошли зря, даже если Ёшимицу будет отрицать это ещё тысячу лет. Всё же, дитя, тебе стоит быть аккуратнее. В моих словах нет ни капли лжи — он приведёт тебя к смерти. — И пусть, — Рэй слегка смутился рассказу кицунэ. «Ёшимицу резко вскочил и прижал голову Рэя к своей груди так тесно, насколько это было возможно. — Хару, — сверху услышал Рэй, пока руки Ёшимицу безостановочно гладили его по голове, с каждым разом наращивая нажим. — Я не отдам тебя. Не отдам. Не отдам. Не отдам.» Кажется, сразу после стычки с Рёко, Ёшимицу назвал это же имя. В груди стало как-то не комфортно, словно Рэй заглянул в чью-то супружескую спальню. Кем являлся этот человек? И почему госпожа Томоко сказала, что Рэй ей его напомнил, а главное чем? Почему-то спрашивать прямо у Ёшимицу казалось очень неприличным, ведь его прошлое ни коим образом не касалось Рэя, даже если было очень интересно. И всё-таки, по словам госпожи Томоко, они были довольно близки, что несомненно вызвало определённые вопросы: почему Ёшимицу завёл дружбу с человеком, как давно скончался этот Хару и думал ли Ёшимицу о нём до сих пор? Госпожа Томоко мягко растянула улыбку, не прекращая изучать узоры из звёзд на небе. Она будто чувствовала, что заставила Рэя задуматься о большем и была весьма довольна собой. — А вы знали Рёко? — внезапно для обоих спросил Рэй. — Я встретился с ней недавно впервые, но не хочу тревожить Ёшимицу расспросами о ней. Кто она? Улыбка тонких губ тут же исчезла, как и не было, а ночной пейзаж, кажется, перестал интересовать кицунэ. Её хвосты, мерно покачивающиеся в ночном умиротворении и спокойствии, замерли, а уши встали торчком. Она вся застыла, словно в испуганном онемении. — Лучше бы никогда не знала, — спустя время к побледневшим щекам вновь вернулась жизнь. — Они ведь родились в одной семье и всегда считали себя братом и сестрой, пока не появился Хару, из-за которого всё сложилось именно так. Поэтому я против вашего союза, люди и ёкаи не друзья. Мы можем существовать в одном мире, любоваться общим небом над головой, но когда одна сторона преступает черту грани, то обрекает другую на верную смерть. Мы, ёкаи, жильцы того света утягиваем живых за собой. Так было всегда и будет впредь. И Рёка единственная на моей памяти, кто следует этому завету. Даже я когда-то поддалась соблазну и полюбила человека, но эта лиса слишком ослеплена злобой и жаждой мести. Всё время, что я приглядывала за ними, только Рёко вызывала у меня мурашки по коже. Она будто рождена, чтобы нести хаос, она не знает жалости, совести или милосердия. И Ёшимицу всегда шёл за ней. Они оба не слушались меня, хоть я и пыталась направить их на правильный путь, всегда творили ужасные вещи вместе. Они были действительно близки и считали, что живут правильную жизнь до одного момента… — По-моему, ты не та, кто должен рассказывать о моём прошлом, — из ниоткуда вырос хмурый Ёшимицу с по привычке сложенными руками на груди. Его голос раздался столько неожиданно, что даже госпожа Томоко испуганно ойкнула и подпрыгнула на месте. — Не стыдно чужие разговоры подслушивать? — то спокойствие и добродушие, с которым кицунэ ранее разговаривала с Рэем, тут же испарилось, и она обратно превратилась в недовольную скрягу, которой лишь бы поворчать. — Если ваши разговоры крутятся вокруг меня, то нет, — далее Ёшимицу перевёл неоднозначный взгляд на Рэя. — Ты уже должен спать, но сидишь здесь и слушаешь бредни старухи. Завтра нас ждёт долгая дорога, у тебя должно хватить сил, чтобы её пройти. — Да, иду, — быстро согласился Рэй, хоть и разочарованно вздохнул, не услышав продолжения. Ёшимицу, кажется, совсем не понравилась их ночная беседа, поэтому он сурово проследил, пока Рэй снимал чужую накидку. Однако, когда Рэй проходил мимо и обернулся, чтобы позвать за собой лиса, он заметил промелькнувшую…грусть в глазах? И правда, первое, что заметил Рэй — именно злость, но под другим углом открывалась и тоска по неизвестному. — Не смей больше заговаривать об этом, — ядовито выплюнул Ёшимицу, небрежно перекинув накидку старухе, а затем проследовал за Рэем. И тогда Рэй всё-таки убедился, что с Ёшимицу было что-то не так. Он и в этот раз не лёг рядом, лишь отправил спать, а сам уселся на пороге дома по ту сторону, уйдя ото всех вопросов. Рэй попытался с ним заговорить, но лис проигнорировал его, сказав, что они могут побеседовать утром. Но и на утро, когда они выдвинулись в путь, Ёшимицу перевоплотился лисой и не ответил ни на один вопрос. Он даже предпочёл идти немногим позади, будто не хотел попадать в поле зрения Рэя, а когда тот попытался взять его на руки, как и днём ранее, то убежал ещё дальше. Даже к следующей ночи, когда им пришлось устроить привал под открытым небом, Ёшимицу не подходил. Иногда Рэй ловил его на подглядывании, но когда пытался подойти, то лис фыркал и убегал, спрятавшись за деревьями. А бессонница крепла только сильнее, и эта ночь не обошлась без неё. С деревьев нещадно сыпались листья, пока стволы качались на ветру, разнося эхом натужный скрип. Рэй слышал стаю воронов, сидящих на хрупких ветках. Они молчали, совсем редко каркая, но в основном вороны лишь смотрели на них всех со стороны. Рэй видел только мелкие глазки, похожие на ягоды, сверкающие в темноте. Было неуютно, а накидка, вновь отданная госпожой Томоко ничуть не грела. А на следующий день всё в точности повторилось. Ёшимицу избегал его всеми способами и никак не желал вступать в контакт. За эти дни он не превратился ни разу, не заговорил с Шиной, даже не вступил в спор с госпожой Томоко. Он будто бы испарился, только мелькающий то тут, то там силуэт чёрной лисы напоминал о его существовании. И на душе от этого становилось паршиво и тягостно, будто Рэй наблюдал, как его дом, в котором хранилось всё его прошлое, настоящее и желанное будущее, сгорал дотла. Хоть Ёшимицу и находился рядом, а его пристальный взгляд постоянно выискивал и цеплялся, Рэй на второй день ощутил, будто их ранее нажитое трепетное отношение друг к другу, исчерпало себя где-то там, несколько дней назад, когда Шина рассказала об обряде. Сложно было сконцентрироваться на чём-либо, даже любые диалоги с Шиной или госпожой Томоко заканчивались одинаково — кто-то из двоих цыкал и уходил, не добившись путного ответа. Рэй только думал, что соскучился по Ёшимицу и теплоте, окружающей его будто небесная аура. И вот, ровно на второй день к глубокой ночи, в чистом поле показались два высоких почерневших от старости столба. На конце этих столбов были высечены головы воронов, а их глаза, словно настоящие, следили за путниками. Если бы Рэй пришёл сюда один, то никогда бы в жизни не обратил своего внимания на ничем не привлекающее поле. Поле, как поле. Возможно, только глянул бы на причудливые столбы, да пошёл бы себе дальше. Но Шина остановилась подле них, положив ладонь на один из них. И в тот же миг, как пальцы дотронулись до старого дерева, по её руке поползла пурпурная молния. Она заискрилась, выпустив колючие разряды и вплелась в и без того кудрявые волосы, завив их ещё сильнее. Рэй отшатнулся в испуге и неожиданности. В пурпурном свете, лицо Шины оказалось зловещим, а волосы встали дыбом с фиолетовым оттенком. — Открой врата свои передо мной! — внезапно воскликнула Шина, подняв ветер. Вокруг зашелестели листья, а вороны жалобно закаркали и закружились вокруг них. В этой ночи, по особому тёмной, Шина светилась, словно молния в небе! Рэй не мог поверить глазам! Он оглянулся, но Ёшимицу и госпожа Томоко не выражали столь большого потрясения, как он сам. И ровно с тем, как молния проползла по всему телу Шины, словно ползучий гад, и упорхнула в небо к звёздам, Рэй потерял дар речи. Там, где мгновением ранее царила пустота, стоял целый город, не похожий ни на один ранее видимых.