Поимпровизируем вместе?

      Большой светлый зал, блестящий рояль, неописуемый витающий запах. Всё это уже так укоренилось в душе Маши, что, казалось, нельзя уже без этого жить. Прошло столько чудесных лет рядом с замечательными людьми, искусством, концертами. Сердце всегда стучит чаще и задорнее, когда идёшь в музыкальную школу и слышишь из окон, что в кабинетах занимаются ребята. Как множество фуг, этюдов и сонат смешиваются друг с другом, вплетаются минорные и мажорные мотивы разных голосов инструментов, создавая до чего потрясающую музыку, будто сама природа говорила нотами.       В музыкальной школе Маша была из старших детей, – скоро ей уже исполнится семнадцать лет – и для многих ребят помладше она была примером для подражания, потому что её считали одной из лучших учениц. Правда, Маша от такого титула заметно краснела, так как считала подобные слова чересчур громкие – ведь ей просто нравилось играть на фортепиано. Тем более, когда для неё самой были пианисты намного лучше неё.

***

      В тот день было неожиданно солнечно. Концерт потихоньку подходил к концу, и оставалось несколько номеров. В актовом зале настолько сильно бил свет, что артистам просто-напросто негде было спрятать своё волнение, поэтому они либо прятались в комнате за сценой, где было жарковато, либо за кулисами, где растягивалась успокаивающая тень. Трое девочек щебетали и тряслись, ожидая своего скорого номера.       – Нет, я не могу! Не могу! – дрожала с нервной улыбкой на лице маленькая флейтистка. Её уложенные мамой кудряшки успели снова вернуться в привычный пушистый вид.       – Да всё у тебя нормально, Ник. А вот я, кажется, забыла начало, – тихо произнесла старшая из них скрипачка Лена, надев свой счастливый галстук-бабочку. – Я не помню, какие ноты в начале…       – Нет, ты не могла забыть, никогда не забывала! Мы же миллион раз репетировали, – Света, отвечающая за фортепиано в их номере, стала всех утешать.       – Может, ещё разок пройдём? – спросила в надежде Ника.       – Щас прям, нам уже скоро выходить! – шикнула Света.       – Хочу к Виктории Александровне…       У Ники наворачивались слёзы: она была ещё маленькая и пока боялась сцены.       Маша, услышав весь разговор, не выдержала и подошла к ним:       – Девочки, вы чего? Всё хорошо, успокойтесь. Вдохните побольше воздуха и не думаете ни о чём.       – Легко сказать, ни о чём не думать. Особенно когда забыл, что в первом такте.       Маша уже хотела было возразить словам Лены, как тут почувствовала, что со спины кто-то подходит. Хотя, что тут таить, она прекрасно знала кто.       – Света, Вероника, Лена, нервничаете что ли? Да всё хорошо, не волнуетесь так сильно. Вы же такие молодцы, хорошо на последнем прогоне сыграли и не сбивались.       – Пашка! – хором радостно произнесли все трое.       Паша учился с Машей в одном классе музыкальной школы: чуть выше её ростом, стройный, с тёмными мягкими волосами, одетый в рубашку и брюки, словно юноша, сошедший с советских плакатов. Глаза через тонкие линзы прямоугольных очков добродушно поблёскивали в сумраке.        – Тебе-то хорошо, ты последним выступаешь, не сейчас, – протараторила Света, что моментами в речи у неё вышел свист. – А нам… Виктория Александровна ещё ведущая, не сможет подойти к нам перед выходом.       – Там ещё половина моего класса пришла, ужас! – выпалила малышка Ника.       Губы Паши расплылись в тёплой улыбке, которой может улыбаться только он. И затем сказал:       – Слушаете, вы же музыканты – когда пойдёте на сцену, то думаете о хорошем, о том, что хотите подарить зрителям эмоции. Небольшие запинки никогда не ставят крест на том, что музыкант вложил себя в выступление.       – Вот именно, Паша дело говорит, – добавила Маша. – Небольшое волнение – это нормально, поэтому не обращайте внимание и играйте в радость!       «Маленькое трио» переглянулось и будто по команде заглянуло в зал через щель занавеса. И Лена как старшая в их ансамбле повернулась снова к Паше с Машей и заверила:       – Фух, ладно. Постараемся.       Обе подруги ей в поддержку закивали.       – Ну, вот! Попейте быстро водички, пока есть время, и идите, – Паша сказал это так вдохновлённо, что не могло не подействовать на молодых артистов, и они побежали.       Через пару минут можно было видеть, с каким воодушевлением поднимается на сцену «Маленькое трио». Дождавшись тишины, девочки переглянулись и на «пиано» вступили. Небольшой фрагмент «Обливион» Пьяццоллы звучал у них хоть немного неумело, но всё-таки хорошо в силу детского возраста.       За левыми кулисами следили только Маша и Паша, скрытые в золотистой тени бежевого шёлкового занавеса. Они смотрели на выступающих, пока молчание не прервал Пашка:       – Ты ведь тоже скоро выступаешь. Волнуешься?       – Немного. По правде говоря, когда у меня во время игры подкашиваются ноги, то получается лучше всего.       Пашу по-доброму позабавили эти слова, и тот ухмыльнулся.       Она незаметно рассматривала его лицо. Уже видны черты взрослого серьёзного юноши, но по-прежнему в них оставался волевой мальчишка, умеющий мечтать. Такой уж у него характер: это заметно по глазам, в которых всегда горел огонь надежды. Паша красив, потому что душа его красива – Маша была уверена в этом наверняка, никак иначе. И только она хотела что-нибудь сказать, как он вдруг подошёл к прикреплённому на стене списку номеров. Уголки губ дрогнули в понимающей улыбке, веки чуть сузились. «Следующая идёт она», – читала Маша в его глазах. Паша повернулся и, видимо, уловив её пугливый взгляд, обнял за плечи и подбодрил:       – Не бойся, ты очень хорошо играешь. Маша не сразу поняла, что надо ответить. Кажется, сердце в миг остановилось.       – Спасибо. Но не так, как ты.       – Глупости, – возразил он. – Никто не играет также, как ты – очень лирично. Музыка она внутри, Маша, тебе ли не знать.       «Какой же он заботливый», – невольно промелькнуло у неё в голове.       Как только послышались громкие аплодисменты «Обливиону», Пашка по-дружески похлопал по спине и кинул на удачу своё: «Давай!»       – «Теперь у меня ещё сильнее будут подкашиваться ноги», – подумала она, смахивая ладонью румянец на щеках.       Маша шагнула на сцену – и правда, ноги как ватные. Она села за рояль и долго не начинала играть – её преподаватель Нина Викторовна учила, что нужно хорошо настроиться перед выступлением. Маша прокручивала в уме первые такты и, почувствовав неумолимое желание услышать их вживую, пронзить музыкой нависшую тишину, подняла руки и коснулась клавиш.       «Ель» Сибелиуса. Не самое виртуозное произведение, к тому же для старших классов, но какое чуткое и прекрасное. Переливы звуков, как падающий снег, бас в левой руке, гармонии… В последнее можно с наслаждением долго вслушиваться, остановиться на одном аккорде, склонив голову к клавиатуре низко-низко. Маша играла с чувством, дав волю и даже не стесняясь своего, наверное, глупого со стороны выражения лица. Сейчас она почти не переживала, что может ошибиться в пассаже, какие зрители пришли сюда. Будто никого нет, кроме неё и, возможно, ещё одного человека, что обнял перед выходом на сцену.       Верхние тихие звуки: снежинки закружились в медленном вальсе вокруг рождественской ёлки. И вот мелодия нарастает, всё движется в бурном хороводе, уносит куда-то далеко-далеко, где ноты ярко переплетаются друг с другом, не сдержанно бормочут о любви, и… Всё замирает от одного низкого томного звука. Потом снова поднимается буря, но уже смелее, пока не доходит до верхушки ели. Снег вдруг замирает в воздухе и нежно стекает по зелёным пушистым веткам.       Первая тема начала повторяться, но звучала иначе: импульсивней, решительней, откровенней. И всё-таки ласково. Сердце бешено колотилось, вот-вот оно выпрыгнет из груди, Маша уже не смотрела на клавиши – пальцы всё делали сами. Ну и пусть, что где-то взяла медленнее, где-то быстрее. Главное, не сбилась. Ведь сейчас не стоит об этом переживать: начнёшь думать – будет только хуже.       Наступал конец пьесы. Маша не хотела расставаться с этой музыкой и давала себе возможность попрощаться с каждой нотой. Дрожащей рукой она коснулась почти самой низкой «си» – звук густо растёкся по всему залу. Провела завершающую мелодию и, едва слышно, дотронулась до последних клавиш и долго их не отпускала. А когда положила руки на колени, невольно вздрогнула, услышав овации. Тяжело возвращаясь в прежний мир, она встала со стула, интуитивно поклонилась и вышла за сцену.       – Маша, это было шикарно! – донеслись детские возгласы. Та не сразу поняла, что за маленькие ручки её обвивают, как дикий виноград. Опустив голову, она увидела ребят из младших классов, которые особенно сильно её любили.       – Маф, это так клуто! Я чуть не упал, – прошепелявил аккордеонист Ванька из четвёртого класса.       – Правда? Спасибо! Только не падай уж.       Услышав тоненький настигающий визг, Маша сразу поняла, что прибежали остальные ребята и групповых объятий не избежать. Хоть жмурься и старайся не подогнуть колени, детвора шумно накинулась и чуть не повалила артиста.       Появление Нины Викторовны стало спасением. Невысокая женщина с пепельными недлинными волосами и свежим не по годам лицом чуть шутливо погрозила детям не шуметь и оторваться от её ученицы. Маленькие музыканты нехотя повиновались.       – Как я сыграла? – Маша перед Ниной       Викторовной старалась держаться спокойно и, наверное, выглядело это чересчур серьёзно, потому что итак сама понимала, что скажет учитель.       Нина Викторовна улыбнулась и мягко прижала девочку к себе:       – Умница! Очень хорошо, птичка моя.       Она была лучшим учителем и дорого любимым, потому что всегда находила общий язык с детьми и становилась для них мудрым другом. Самый настоящий наставник, о котором можно мечтать.       Но Маша неосознанно искала глазами знакомую фигуру. Он опять подошёл со спины.       – Маша! Я не знаю, что и сказать, – начал было Пашка, но запнулся. Видимо, присутствие Нины Викторовны его немного смущало.       Та же в свою очередь это уловила: по-кошачьи и как-то загадочно улыбнулась, произнесла пару слов на прощанье и пошла к другим ученикам.       – Я знаю, тебе это уже говорили, но ты была просто восхитительной! И как выразительно, с чувством-то!.. Ты будто была не здесь, а где-то в другом мире, и мне показалось, я сам был там до конца всего номера. Просто отлично сыграла! Я не могу, Маша, ты чудо! – Паша на эмоциях схватил её руки, но потом неряшливо их отпустил и, не зная, куда деться, крепко обнял.       Эти объятия для Маши были высшей наградой. Последние слова эхом отзывались в душе: «Ты чудо». Она вдруг захотела сказать, что готова так играть для него всегда, хоть до ночи, но потом сама поняла, насколько глупая эта мысль.       Пашка уже просто смотрел на неё, а она всеми силами пыталась прийти в себя и не терять самообладания.       – Ладно, ты иди в зал, отдыхай, – сказал он.       – Нет, я тебя подожду. Скоро ты выходить будешь.       Его губы чуть сжались с сомнением.       – Хорошо, но пока не моя очередь, поэтому присядь пока в зале недалеко. Когда начнётся «Серенада», тогда можешь прийти.       Маша кивнула и пошла в сторону маленького коридора за сценой, через которой можно пройти в зал. Хотелось прыгать, скакать и одновременно вальсировать медленными ленивыми шагами. Что было с ней во время выступления она почти не помнила: как сказал Паша, словно была не здесь. Возможно, и правда в каком-то другом месте, куда Маша обожала убегать от серых будней, потайной уголок её молодого наивного сердца, двери к которому она могла приоткрыть людям только через музыку. Это и стало основным проводником и спасением для её души, когда для эмоций не хватало слов, либо слова она хотела избежать совсем.       – «Боже, спасибо тебе за искусство!» – обратилась с мольбой про себя Маша.       Как только спустя пару номеров вышла Сафонова Вика с вокалистом, чтобы исполнить «Серенаду» Шуберта, Маша направилась к выходу. Акустика делала волшебную вещь: ангельский голос Елены Николаевны проникал в каждый закоулок и под гнётом вибрато с дрожью отражался от высоких стен:       – Песнь моя летит с мольбою       Тихо в час ночной.       В рощу легкою стопою       Ты приди, друг мой       Каждая строка колюще откликалась в груди. Шаг за шагом они заставляли идти в полумраке ещё быстрее и жадно глодать воздух губами. Скорее бы уже быть с ним рядом!       Паша стоял один в правой части кулисы, облокотившись о стену. Опустив глаза, он вслушивался в «Серенаду» неожиданно с какой-то тревогой, почти не моргая, словно высчитывал темп, пытаясь себя так отвлечь. Издалека он больше походил на статую, замеревшую в раздумьях.       Маша тихонько подошла ближе. Тот медленно поднял голову, будто давно почувствовал, что она уже тут.       – Ты как?       – Пойдёт, – просто ответил он.       Они оба стали слушать выступление. Высокая девочка с немного пугливым взглядом явно старалась улавливать каждый переход в вокальной партии и не отставать от неё, шустро перебирая пальцами. Бархатный голос продолжал:       – Слышишь, в роще зазвучали       Песни соловья,       Звуки их полны печали,       Молят за меня.       – Вика хорошо аккомпанирует, – похвалил Паша в своей манере.       – Такой романс грех плохо сыграть, – подметила Маша, и у того слегка поднялись уголки губ.       Она чувствовала, как Паша хотел забыться в этой чудной мелодии, но никак не мог этого сделать сполна. Он почти не шевелился, скрестив руки у груди, и был немногословен, в отличии от «Маленького трио» перед выходом. Эти девочки ещё слишком маленькие, чтобы понять, что самое сложное выступать не в середине, а в начале и конце. Последний номер всегда являлся одним из самых ответственных моментов, потому что это – сильная точка, завершающая концерт. К тому же немного уставших зрителей надо оставить в хорошем впечатлении.       – В них понятно всё томленье,       Вся тоска любви,       И наводят умиленье       На душу они.       Вдруг кисть Паши дрогнула.       – По правде говоря, я немного нервничаю, – медленно и глухо произнёс он. – Так смешно: подбадривал тут всех, а сам боюсь, не зная чего, – и устремился пустым взглядом куда-то вперёд.       – «Павлик…» – сочувственно прошептала Маша лишь губами.       Она не решалась произнести это вслух. Для неё эта вариация имени звучала так ласково и нежно, что ей было неловко так к нему обращаться, даже если очень хотелось. Было в этом нечто сокровенное.       – Ох, ну ты чего? Всё хорошо, – начала успокаивать Маша. Его признание было для неё трогательным знаком того, что Паша ей доверяет. – Тебя все любят и понимают, и никто не будет тебя осуждать. Я никогда не буду тебя осуждать за страх и говорить всякие гадости, даже и не думай об этом!       Последнее она специально перевела в шутку. Пашку получилось поставить в внезапный ступор:       – А я и не думал.       – Вот и не думай! Молодец!       И они дружно захихикали.       Прозвучали последние строчки «Серенады»:       – Дай же доступ их призванью       Ты душе своей       И на тайное свиданье       Ты приди скорей!       Увидев, как Паша засиял снова, Маша воспользовалась случаем, и теперь она мягко обвила его руками.       – Ты всегда умела успокаивать, спасибо, – большая ладонь приобняла её за спину. Затем Павлик мечтательно прошептал: – А всё-таки красивая эта «Серенада».       Когда же послышались аплодисменты, Маша быстро предупредила, что сядет в зале, и убежала.       Ведущие в длинных синих платьях (одна из них так горячо любимая Никой, Светой и Леной Виктория Александровна) говорили практически завершающие слова весеннего концерта.       – А теперь на сцену мы приглашаем ученика седьмого класса отдела «Фортепиано», участника и дипломата многих международных конкурсов. Он хочет подарить вам одну из самых любимых композиций: Крейслер, обработка Рахманинова «Муки любви», исполняет Павел Мельников.       Молодой музыкант, на лице которого нет и следа волнения, поклонился и сел за инструмент. Он не начинал играть в этот раз особенно долго. А возможно, это шутка времени, ведь, смотря, как тёмные глаза будто смотрят в глубь себя и высчитывают все шаги наперёд, как пальцы слегка трутся о ткань брюк, то мгновение кажется вечностью.       Маша невольно вспомнила, когда по-настоящему познакомилась с Павликом. Это было три года назад, тогда о Паше она знала лишь вскользь – его перевели в то время с третьего класса сразу на пятый в её группу из-за высоко оценённых способностей. Знала только, что он тоже ученик Нины Викторовны, они даже пересекались на индивидуальных уроках, но друг к другу относились просто с вежливостью, ограничиваясь простым «Привет!», «Пока!». Всё поменялось, когда однажды они поехали на один конкурс в другой город. Маша уже не помнила, кто что играл – память безжалостно стёрла названия и авторов, – но остальные подробности бережно хранила в воспоминаниях.       Небольшой незнакомый зал, жюри сидели на задних рядах. Остальные кресла, обитые синим бархатом, почти все пусты – основная масса участников с преподавателями стояли за дверью. С приоткрытого окна веяло прохладой и видно, как покачивались ветки деревьев с расцветшими почками. Апрель. Облачное тёмное утро перетекало в ясный день. Четырнадцатилетняя Маша уже отыграла свою программу и сидела с мамой в первых рядах. Нина Викторовна отошла на минутку, чтобы поддержать маленького Пашу. Вскоре мальчик вышел на сцену и подошёл к роялю. Инструмент, как на зло, здесь был даже слишком хорошим: слышно даже самую мелкую помарку, Маша ощутила это по себе. Как только Паша сел и начал настраиваться на свою программу, она резко почувствовала, что сейчас происходит нечто особенное. Маша никогда толком не слушала, как он играет, но даже когда этот мальчик только перебирал в мыслях первые аккорды, уже завораживало. И после долгого ожидания началась музыка. Всё тело, все мысли были погружены в неё, до чего искусно звучащую под Пашкиными пальцами. Не знаешь, куда смотреть: на искреннее подрагивающее лицо, на изящные руки или на всё сразу. Маленькая Маша впервые видела, чтобы так проникновенно, до глубины души играл кто-то из её ровесников. Кажется, впервые ощутила, что такое настоящая игра и настоящее искусство. Больше она не находилась в чужом холодном зале, его музыка грела её изнутри, и это хотелось продлить ещё сильнее. Чувства до того ярко впечатались в детский разум, что она чуть не ахнула с горя, когда Паша завершил играть и вышел в коридор.       Как много добрых и, наверное, по-глупому наивных слов хотелось Маше сказать этому мальчишке, но тому пора было уже ехать на вокзал, и времени не хватило даже на короткое прощанье. Ей только оставалось, как в трамвае смотреть на городские улицы и фантазировать, как бы она в красках расписала все свои эмоции и крепко пожала ему руку. До этого Маша не подозревала, что музыка может так крепко связать двух людей, не знающих друг о друге почти ничего. Но теперь она будто хранит самое ценное, что отдал этот юный пианист.       Вот и сейчас появилось чувство сокровенного. Наконец, в Пашиных глазах засверкал огонёк, и в удушающую тишину ворвалась музыка.       Рахманинов «Муки любви». Она знала, какое сложное это произведение. Её воображение сразу рисовало лирического героя, душу которого терзает единственная вещь – он мучительно влюблён. Прекрасное чувство, оставляющее горькое послевкусие и сушащее горло, но эти терзания приносят ему не только страдания, но и делают счастливее. И во второй теме пьесы герой мечтает о том, как смело подойдёт к своей любимой, поцелует её руки и расскажет всё. Но разум по-прежнему охватывают сомнения – главная тема нервно повторяется. И в порыве эмоций герой оставляет весь свой страх и бежит навстречу своей любви. Главная тема звучит теперь ярче, будто у героя заплетается язык, когда, наконец, признаётся во всём, что накопилось на сердце и появляется покой на сердце.       С первых звуков рояля Паша уже был в мелодии. И до чего уверенные и лёгкие движения, отточенные до автоматизма, но при этом свободные. Отдельное удовольствие было смотреть на лицо Паши, оно переменилось и стало ещё красивей: брови нахмурились, губы слегка шевелились, будто шептали какую-то молитву. Взгляд такой чистый, искренний, страстный – не оторваться. От малейших его движений Маша с трепетом замирала. Она знала: вот он какой настоящий, вот это Павел Мельников. Когда он садится на фортепиано, то предстаёт эмоциональным, сокрушительным и особенно сильным.       – «Павлик, Павлик, Павлик!» – хотелось от радости кричать, но не могла. Завершающий аккорд стих. Пару секунд тишины. Но последующие бурные овации не давали себя больше ждать, Маша даже встала с кресла и, не жалея себя, аплодировала.       Паша Мельников остановился на середине сцены: грудь неровно то поднималась, то опускалась, щеки залились румянцем, а виски и нос поблёскивали на свету. Он будто одержал победу в марафоне и был очень этому рад. Когда он взглядом нашёл Машу в толпе, они обменялась улыбками, и та начала аплодировала ещё сильнее.       Вдруг какая-то крупная женщина в платье выскочила из дальних рядов и поднесла Пашке букет из ирисов и ромашек, видно, сделанный ей самой. Парень немного растерялся, но горячо поблагодарил и дал себя обнять. Маша невольно подумала: «Как здорово, что Павлику дарят цветы. Интересно, какие бы я могла ему подарить?» Но мысль она так и не продолжила: флейтистка Ника её одернула, сказав, что всех выступающих зовут на сцену.       – Тебе правда понравилось? – спросил он, когда они уже стояли рядом со всеми артистами и махали на прощанье зрителям.       – Очень. Ты даже не представляешь как, – ответила Маша, выделяя каждое слово, и незаметно для чужих глаз пожала Павлику свободную руку.