Смерть ради любви

      Марине потребовалось всего пятнадцать минут, чтобы преодолеть путь до больницы, мчась на предельной скорости, словно ветер. Она безжалостно разгоняла машину, пренебрегая правилами, что в данный миг её совершенно не беспокоило. Главное — успеть, достичь своей цели и положить конец мерзкой твари, а потом разобраться с Ниной, если это будет возможно. Пусть та и сказала правду, но всё равно Нина оставалась тварью, ведь Артур по-настоящему любил её. Сцена у телевизора подтверждала это. Теперь Нине тоже не избежать расплаты, и это лишь вопрос времени, сейчас приоритет — Нора и её щенок. Припарковавшись возле хирургического отделения, Марина устремилась в холл, направляясь к лестнице, ведущей на второй этаж. Но не успела она сделать и пару шагов, как увидела у лестницы знакомое лицо: человека, который едва заметил её, встретил непроницаемым и презрительным взглядом.       Оскар Моретти только недавно покинул стены травматологии, едва сумев выжить после совершённого на него жестокого нападения. И вот сейчас внезапно узнал о ранении сына и теперь спешил навестить его. Да, ночь окутывала город, и время было поздним, но новость застала его врасплох, всего лишь час назад. До этого момента Даяна, заворожившая его своим ненасытным сексуальным голодом, не позволяла прикоснуться к телефону. Её молодой, сверкающий красотой облик напоминал огонь, который сжигал все мысли о чём-то ином. А что творила она в постели… Натали казалась бледным отражением на фоне её великолепия. Стройная фигура, тонкая талия, длинные изящные ноги и грудь не меньше третьего размера — всё это сливалось в совершенный образ, заставляя Оскара теряться в этом чудесном видении. Каждое движение её тела было словно безмолвный танец, как будто сама природа вздохнула и выбрала её в качестве своего воплощения. Её смех напоминал мелодию, а взгляд был полон искры, который притягивал и ошеломлял одновременно, наполняя волнующими мгновениями.       И лишь поздно вечером, когда Даяна отлучилась на кухню заварить им чай, до него смогла дозвониться Натали, и Оскар в крайней тревоге поспешил в больницу, не дожидаясь утра. Даяну с собой брать не решился, знал, что Артур её терпеть не может за поступок с Эдвардом и грубость к Натали. Просто попросил ждать его дома, а сам на такси поехал к сыну.       С каждой секундой тревога нарастала, словно волны, накатывающиеся на берег. Оскар не знал, что его ждёт впереди, но сердце его стучало в унисон с паникой. Он глубоко вдохнул, пытаясь отгонять дурные предчувствия, и быстро направился в больницу, где его ждал раненый сын.       И к своему огромному удивлению, прямо в холле мужчина столкнулся ни с кем иным, как с несостоявшейся невесткой. Этой нахальной развратницей Мариной. Да как посмела она сюда явиться после всего, что сделала? А ведь прежде она нравилась Оскару, он искренне считал девушку достойной партией для сына. Красивая, неглупая и при этом ещё заботливая и внимательная. Трудно желать лучшей жены. Но через время грянул гром — Артур поймал Марину в постели своего начальника, из-за чего лишился карьеры военного и попал на службу к президенту, узнав семейную тайну, чего не должен был знать. Естественно, во всех бедах сына Оскар не без основания винил Марину и сейчас не постеснялся высказать этого. Он решительно встал на пути у девушки и заявил со всей прямотой:       — Слушай, ты, шалава подзаборная, какого хрена явилась сюда? — за эти месяцы Оскар уже успел в совершенстве выучить все нюансы русского языка от своего нового друга садовника Натали, с которым они по выходным пили пиво и смотрели футбол. Так что теперь только слабый акцент выдавал в нём иностранца.       — Дядя, отстань, дай пройти, — вяло огрызнулась Марина, досадуя на неожиданное препятствие.       Но Оскар и не думал её пропустить, он лишь сильнее распалился:       — Не дам, моему сыну сейчас и так плохо, а ты сделаешь ещё хуже, одним видом напомнишь, как сломала ему жизнь.       — Вовсе не я, а он сам виноват, — отбила подачу Марина. — Кто просил его лезть драться? Ушёл бы молча, всё бы осталось как прежде.       — Закрой рот, шлюха! — разозлился Оскар такой наглостью. — Посмей ещё сказать такое! Не пущу я тебя к Артуру, он счастлив и без тебя, вали к своему сраному папику, соси у него хоть до утра, больше тебе не помешают…       Мужчина не договорил, как в бок ему вонзилось что-то острое, распространившее вокруг себя противную тёплую влажность. Перед глазами стало темнеть, и ноги совсем ослабли. Ещё секунда и Оскар медленно повалился на пол, обливаясь собственной кровью и теряя сознание.       — Вот так-то, дорогой, — презрительно поджала губы Марина, переступая через лежавшего. — А ведь я по-хорошему просила.       И после обтёрла карманный складной ножик прямо о джинсы и, снова сложив, убрала в карман. Ей не хотелось убивать без причины, но иногда выбора просто не оставалось. Оскар сам виноват, зачем полез на рожон? Пустил бы без вопросов, остался бы жив. И более никем не удерживаемая, Марина спокойно поднялась в отделение. Однако и там нарвалась на новое препятствие. Дежурная медсестра как раз наливала в чашки чай, а на блюде рядом лежали пирожные. Она вмиг сделала стойку, увидев незнакомую девушку, пришедшую в неурочный час, когда приёмное время давно завершилось и пациентам объявили отбой.       — Здравствуйте, уважаемая, а вы к кому? — вежливо, но довольно строго спросила рыженькая медсестра в белом халате и такой же шапочке с красным крестом спереди. Марина не стала попусту тратить слова.       — К тебе! — сообщила она холодно и, схватив со стола пресс-папье, с силой ударила им по голове медсестры.       Та лишь коротко всхлипнула и, вскинув руки, упала под стойку. Марина молча стащила с бесчувственной жертвы халат и шапочку, тотчас натягивая их на себя. Решила, что в таком наряде к ней будет меньше вопросов и её присутствие никого не удивит. Любой примет её за медсестру и не станет рассматривать особо внимательно.

***

      — Я не могу позволить вам пойти одним, — с безуспешной настойчивостью уговаривал мать и Катю Эдвард. — Это слишком опасно. Очевидно, что мы имеем дело с преступником, который сумел проникнуть в больницу, — он покачал головой, выражая горечь о том, что ранее не учли этот вариант и не позаботились о безопасности. — Мы не можем допустить, чтобы кто-то ещё пострадал, — в его голосе звучали боль и отчаяние от осознания, что неизвестный нагло совершает одно преступление за другим против мирных граждан, и он не в силах этому воспрепятствовать. Эдвард чувствовал необходимость заботиться о своих близких, ведь невозможно предугадать, когда злоумышленник вновь нанесёт удар. Каждое слово, произнесённое им, облекалось в беспокойство за тех, кто ему дорог, и это беспокойство лишь усиливало его решимость стоять на защите их безопасности.       — Нет, мы пойдём, — сказал Катя тоном, не терпящем возражения. — Я должна знать, что с моей девочкой, а жертва могла видеть преступника, если это Марина сделала, возможно, она что-то сказала. Тем более, этому человеку необходимо оказать помощь. А за мою безопасность не стоит беспокоиться, — она свирепо улыбнулась, чёрные глаза вспыхнули, — пусть эта тварь сама лучше боится.       — Правильно, — подтвердила Натали. — Я за сына, за Нину и за Софи порву её на куски, так уделаю, мать родная не узнает.       Никто даже не удивился при несвойственном для интеллигентной женщины слове. Не до того было, да они сами не смогли бы сейчас выразиться точнее.       — Вы уверены? — всё же попытался ещё раз поспорить Эдвард, понимая, что на мать и на Катю сейчас никак не может повлиять. Не в тюрьму же их сажать за невыполнение приказа. Такое в семье никто не поймёт. Поэтому он только вздохнул, глядя на грозных, готовых к встрече с врагом, женщин.       — Да, всё в порядке, — ответила Катя, — можешь не беспокоиться. Мы сами справимся, а ты будь с Дашей и детьми. Я ещё Андрея позову, пусть поможет нам с тем человеком. И Кристиану сообщи об обстановке.       — Хорошо, удачи, — всё ещё недовольным голосом ответил Эдвард, но всё же позволил, чтобы Натали и Катя по очереди поцеловали его, также как Дашу и девочек.       — С ними всё будет в порядке? — задал он Даше риторический вопрос, когда дверь за женщинами захлопнулась.       — Ну конечно, — спокойно ответила девушка, — вот уж за кого можно не беспокоиться. В таком состоянии они сами кого угодно отметелят, — Эдвард слегка поморщился от этого слова. — Они сейчас страшнее атомной бомбы, — она нервно рассмеялась, видно было, что всё же беспокоится.       Глядя на неё, Эдвард не сразу осознал причину тревоги своей жены. Но смутная и крайне неприятная мысль колебалась на краю подсознания, и её было непросто уловить. Тем не менее, она почему-то казалась важной. Разве в такие моменты может быть что-то незначительное? В их жизни разразилось событие колоссального масштаба. Преступник, о котором лишь догадываются, преследуя загадочные цели, устраняет всех вокруг, словно ощущая свою безнаказанность и всесилье. Это непозволительная дерзость. Ведь основной задачей всех правителей Виктории всегда было обеспечение безопасности граждан, чтобы они никогда не испытывали страха и находились под надёжной защитой закона. И вот теперь на глазах Эдварда разворачивается беспредел, а он не в силах на это повлиять, хотя это его долг. Как же печально видеть, как обмануты идеи справедливости, когда сама суть их правления стоит под угрозой.       Почти все отряды полицейских и военных были брошены на поиски Нины, так же, как и волонтёры. Поэтому из представителей закона в больнице остался лишь один Кристиан, который приехал с целью донести своё предположение о Марине. Стоило ли отозвать одну из поисковых групп, чтобы помогли с поимкой преступника в больнице? Эдварду не хотелось этого, ведь каждая из групп может в любую минуту обнаружить Нину. Уменьшать её шансы на спасение было бы безрассудно, она одна, ей срочно нужна помощь, а здесь, в больнице, их достаточно — они должны справиться самостоятельно. Эта мысль принесла ему успокоение, но также вызывала беспокойство о том, что время на исходе. Эти противоречия терзали его: как отдать приоритет одному, не забывая о другой, столь же важной задаче? Эдвард понимал, что каждая секунда имеет значение, и он как никогда чувствовал тяжесть своего выбора.       Эдвард с сомнением посмотрел на Дашу. Конечно, она выглядит очень слабой и хрупкой, и чисто физически так и есть. Кроме того, она эмоционально нестабильна, не всегда может справиться с чувствами, иногда просто впадает в ступор от волнения и тогда становится лёгкой добычей. Но с другой стороны, её способности могут быть разрушительны. Именно из-за плохого умения контролировать их. Это можно сравнить со стихийной магией или ракетой, летящей без определённой цели и направления, но имеющей разрушительную силу. Так что беззащитной Дашу назвать никак нельзя, но сейчас здесь присутствуют и дети. Так что всё ещё больше осложняется. Для Эдварда очень важен мир и покой его страны и граждан, но семья тоже очень важна, в глубине души важнее всего остального, даже страны. Вот если иметь точную уверенность, что Даше и детям ничего не угрожает…       — Любимая, — Эдвард обнял жену, крепко прижимая к себе.       Даша в ответ что-то тепло замурлыкала, как милая кошечка, и, подняв лицо, страстно поцеловала любимого. На мгновение они забыли обо всём, отдавшись минутной вспышке безумия. Тела вжались друг в друга, распаляясь и загораясь огнём, губы становились всё требовательнее, языки переплетались в сумасшедшем танце, проникая всё глубже в рот. Да, на них часто накатывала страсть в самых неподходящих местах и моментах, но сейчас она ещё была подкреплена сильно истреплёнными нервами, ужасным стрессом, напряжением и тревогой за близких. Однако на границе разума оба понимали, что из всех неподходящих моментов сейчас наименее подходящий. Как бы не хотелось снять напряжение, но нельзя отвлекаться ни на минуту, пока близкие люди в опасности, а проблема даже близко не решена. Но они всё же были живыми людьми, а у людей, даже самых сильных, часто не выдерживают нервы при сильном стрессе, и они ищут способы расслабиться. Тогда как многие снимают стресс алкоголем, сигаретами или сладостями, у этой парочки был свой, давно проверенный и испытанный способ.       Почти на грани помешательства Эдвард поднял Дашу и посадил на стол, готовясь развести её ноги, чтобы прижаться покрепче. В брюках уже давно стало тесно, как, впрочем, часто становилось при одном взгляде на любимую, а уж от поцелуя тем более. В порыве страсти он прикусил ей губу, ощущая во рту солоноватый привкус. Однако на этот раз Даша, которую обычно подобное ещё больше заводило и она сама часто с готовностью кусалась и царапалась до крови, сейчас словно пришла в себя от боли. Резко открыв глаза, она оттолкнула любимого.       — Прекрати, — севшим хриплым голосом велела девушка, — опомнись, ты что творишь? Мы ещё не нашли Нину, не обезвредили преступника. Сейчас не время. Вот когда всё закончится, можем хоть третьего ребёнка завести, если так хочешь, но не раньше.       — Да, извини, любимая, — смущённо ответил Эдвард, — не знаю, что это было. Наверное, от нервов. Я вообще о другом думал.       — Понимаю, я тоже, — не стала злиться Даша, — в любой другой момент я только рада такому проявлению чувств. Даже хотела бы, чтобы ты почаще меня так удивлял, а то с нашей работой, когда ещё найдём время? — она прикусила губу. — Ну вот, опять болтаем о чепухе, чтобы пока не думать о главном.       Эдвард всё ещё тяжело дышал, пытаясь прийти в себя. Где-то в глубине души даже смел признаться себе, что ощущал лёгкое недовольство из-за того, что пришлось прерваться. А ведь так не хотелось, хотелось совсем другого. Снять напряжение таким прекрасным способом, лучшим из всех возможных, тем более, что неожиданное возбуждение ещё не схлынуло и никак не желало проходить. Но ведь Даша права, сейчас совсем не об этом надо думать.       — Я знаю, о чём ты думаешь, — тихо сказала Даша, — и не буду спорить, останавливать тебя, отговаривать. Ведь я всегда на твоей стороне, чтобы ты не решил, во всём поддержу, как и ты меня. И если ты считаешь это нужно, то так и должен поступить. А за меня не беспокойся. Я в полной безопасности. Закрою дверь изнутри, она достаточно прочная, её никто не сломает, тем более женщина. Даже если и захочет, я приму меры. Не хочу, чтобы ты пренебрегал обязанностями ради меня. Я не должна быть тебе помехой, а наоборот, опорой и поддержкой. Делай, что должен, любимый, и не бойся за меня. Я же за тебя не боюсь, потому что знаю, что ты справишься, — говоря эту проникновенную речь, Даша смотрела ему в глаза и, сидя на столе, гладила по волосам, успокаивая. А Эдвард не мог нарадоваться на такую понимающую жену, которая во всём помогает, хотя и беспокоился за неё. — Чтобы у тебя не было сомнений, я помогу расслабиться, — с этими словами Даша хитро улыбнулась, сползла со стола на пол и, расстегнув его брюки, наклонилась и прижалась губами к возбуждённой плоти, запечатлевая на ней поцелуй. А потом погрузила в рот и начала нежно двигать губами и посасывать, слыша в ответ довольные стоны.       Она меняла ритм, то ускоряясь, то замедляясь. Успел только подумать в очередной раз о том, какая у него замечательная и понимающая возлюбленная, лучшая из всех возможных. Не только любимая жена, но и верный товарищ, боевая подруга. И уже не было сил испытывать угрызения совести от неправильности происходящего. Раз Даша считает нужным, значит, так и должно быть, она лучше знает. А дальше уже не было мыслей, только одно безумное крышесносное блаженство, проходящее волной по всему телу и затуманивающее сознание сладкой пеленой, в которой не было места боли, тревогам и страданиям. В этот момент времени не существовало, всё вокруг теряло значение. Наслаждение нахлынуло, как волны океана, прежде чем расплескаться в ярких цветах.       В последний миг, когда волна наслаждения достигла пика, мир вокруг растворился. По телу прошли электрические импульсы, которые проникали в каждую клетку, заставляя каждую каплю крови пульсировать в унисон с сердцем. Мгновение превратилось в вечность, когда напряжение дошло до апогея, реальность распадалась на миллионы осколков.       Это была симфония ощущений, полная наслаждения от действий любимой. Свет и тьма слились, словно открылась дверь в другие измерения. Внутренний восторг слился с шёпотом нежности, создавая атмосферу божественного экстаза. Дыхание прервалось, сердце замерло на миг, чтобы вновь сорваться на бешеный галоп, а затем, словно наполняющее мир солнце, пришло умиротворение, дарующее расслабление.       Даша отстранилась, облизнула губы и улыбнулась. А Эдвард смотрел на неё, тяжело дыша после испытанного блаженства. Однако надо было поскорее приходить в себя, предстояло невероятно важное дело, требующее большой затраты сил.       — Так ты точно не против? — ещё раз спросил Эдвард, снова целуя Дашу.       — Нет, делай, что считаешь нужным, — задыхаясь, ответила девушка. — Я люблю тебя, прошу, будь осторожен.       — Скоро вернусь, обязательно закрой дверь, — ещё раз напомнил Эдвард и с сожалением посмотрел на Дашу, прежде чем выпустить её руку из своей. Это было очень нелегко сделать, но пришлось. — Любимая, жди меня, — он вышел из кафе, а Даша, оставшись одна, наконец, дала волю эмоциям и разрыдалась, впервые за это время. При родных она держалась, чтобы никого не пугать или не выглядеть слабой, ведь всем и так тяжело.       Она совершенно забыла о том, что надо закрыть дверь, и опомнилась, только услышав, что кто-то заходит.

***

      С негласного позволения Катрин Нора осталась сидеть возле Артура. Это было весьма кстати, ведь его сейчас, ввиду ухудшения состояния, крайне нежелательно было оставлять одного. Только Нору беспокоило долгое отсутствие Камиллы. Она пошла за пирожными и чаем и до сих пор не вернулась. Это было подозрительно и даже вызывало тревогу.       Девушка теперь сидела на свободном стуле рядом с кроватью Артура и смотрела на его будто бы спящее лицо. Оно было непривычно бледным, даже при цвете его кожи это было заметно, ресницы склеились будто навечно, а с губ не срывалось даже звука дыхания. Оно теперь регулировалось аппаратом искусственной вентиляции, что подавал воздух через трубку в горле. В правую руку вставлена иголка капельницы, по которой подавалась питательная жидкость. Что-то подобное Нора уже наблюдала, когда Артур вместе с ней попал в аварию. Как давно это было, хотя прошло и всего полгода. Но для девушки этот срок казался очень большим, ведь так много она успела пережить за то время и продумать.