Браслеты

Просыпается Лали посреди ночи из-за разрывающегося в прихожей телефона. Кое-как отлепляет свою больную голову от подушки, сразу понимая, что в такое время им могут звонить лишь с ее работы. Плетется в коридор, снимая трубку, и хрипло отвечает: — Алло?.. — Лаль, — раздается на том конце уставший голос явно не спавшего все это время Паши. — В участок дуй. У нас труп. И тут в и без того пересохшем горле начинает яростно першить. Девушка громко закашливается, словно ей воздуха не хватает, и перепуганно спрашивает: — Кто? — Мальчик, четырнадцать лет. Кажись, этот твой вчерашний… Демьянов говорит что-то ещё, но Лали уже не слышит. Медленно сползает по стене, едва не выранивая трубку — еле хватает провода. Ералаш?.. — Евлалия? Алло? — Да… Да, я тут. Сейчас буду. — Ты собирайся, я за тобой заеду. И гудки. Гудки, звучащие в такт с ее учащенным сердцебиением. Надо же… Надо Тоньке сказать. И Вове… При мысли о Суворове вовсе захотелось взвыть — все события прошедшего вечера замаячили перед глазами чересчур цветастым калейдоскопом. Нет. Нет, она никому ничего не скажет, пока не выяснит все обстоятельства. И потому кое-как встает с пола, вешает телефонную трубку обратно, на негнущихся ногах плетется в ванную, чтобы поправить расплывшийся макияж и расчесать волосы. Поедет в участок в мятой форме, что поделать. И только… Надев уже верхнюю одежду, задерживается в коридоре. Затравленно смотрит на телефон и не выдерживает — набирает номер квартиры Суворовых, а гудки тянутся бесконечно долго… Глубокая ночь же. Отвечает ей сонный голос Вовы. И только Лали рот открывает, как раздается звонок в дверь. Паша приехал. Она быстро вешает трубку, так ничего и не сказав, и выходит в подъезд с лихорадочно бьющимся сердцем. Тоня тоже так и не уснула толком. Как подскочила, когда за Лали дверь закрылась, так больше глаз и не сомкнула. Она не услышала, о чем именно сестра говорила по телефону, но сам факт того, что ей позвонили ночью, уже не обещал ничего хорошего. Так что утром младшая Лункина выжидает, когда отец уйдет на работу, и мчит в качалку. Единственное место, где она обычно чувствовала себя… спокойной. Но сегодня не получается. Она вяло отвечает на шутки Зимы, пытавшегося ее растормошить, а по итогу тихо признается: — Лали ночью дернули. Так и не приехала. Случилось чет, пацаны. Вахит забирает ее от Турбо и приобнимает за плечи, тормоша. Ну так, по-дружески. — Не ссы, малая, — лыбится он, — прорвемся. Мы ж это… могем. Но все меняется, когда в качалку влетает Кирилл. Фантик который. Он едва стоит на ногах, его обступают пацаны, и все слышат мутный рассказ о том, что вчера на них с Ералашем напали, но он не знает, кто. А Ералаша-то и нет. Ералаша нет. А Лали дернули на работу ночью… Тревожное предчувствие сжимает грудь. У Фантика — рассеченный висок и кровища хлещет, и ему бы обработать, но Тоня ни слова не слышит из его рассказа уже. Турбо отправляет Марата к бабушке Ералаша, а Тоня вдруг подлетает к Фантику, дергая его за волосы, чтобы поднял голову к тусклому свету. Да. Так и есть. — Заливает, — презрительно выплевывает она. Тоня их тут всех перештопала на сто рядов уже. Много крови видела. — Прыгнул на них? А рана-то ровная идеально. Не бывает такого в драке. Не бывает! — Ты че несешь, малая? — мрачнеет Зима. У нее есть право говорить. Ее слушают — и благодаря брату, и сама уже… уважение заработала. — То, что он заливает, — повторяет Тоня. — За Ералаша он не дрался точно. Фантик подрывается, что-то ей вякает, но Тонькин кулак врезается ему четко промеж глаз. Визжит почти — Лункина не слышит. Только тревожно переглядывается с Турбо и Зимой, уже понимая, что что-то случилось с Ералашем. Вчера. Выжидал еще, тварь?.. Марат опасения подтверждает. Вместе с бабушкой Ералаша сама Тоня, Турбо, Зима, Пальто, Марат и проклятый Фантик идут к больнице. Тоня всю дорогу косилась на Кирилла почти с яростью. Чем дольше слушала это почти заученное «Ну я и прыгнул… Там темно было…», тем больше у нее крепла уверенность в том, что висок он себе сам порезал. А ведь она… буквально вчера… с Ералашем же сидела… В больнице накрывает совсем. Они ведь столько тут были из-за мамы… Надеялись, что поправится… Тоня молчит, пока Валера вместе с бабушкой Ералаша выясняют, где Миша. А потом им говорят, что их проводят. И на улицу ведут. А Тоня знает, куда заходят с улицы. Точно. Та же самая дорога. Даже медбрат как будто тот же. И она едва не падает в снег в какой-то момент, до боли вцепившись в Валерку, и почти скулит еле-еле, глотая такие горячие на морозе слезы: — Валер… Валер… там… там морг… А у Турбо и у самого слезы на глаза наворачиваются, но он лишь хмурится — пацан, реветь не может. Держит только Тоньку, крепче к себе ее прижимает, ничего не говоря — губы дрожат. Бабушка Ералаша суетится, говорит, что так быстро идти не может, все возится с чертовой банкой бульона, не понимая даже, что та не пригодится. Ни сейчас, ни потом. И тут дверь морга открывается, и оттуда выходят двое — Ильдар Юнусович и бледная, заплаканная Лали. Майор, дивясь, сколько народу пришло, сразу занимается напуганной бабушкой, уводя ее в морг, а старшая Лункина обводит взглядом пришедших ребят и свою сестру. Обессиленно валится на промерзшую лавочку и жмурится, когда раздается душераздирающий крик Полины Филипповны. Валера нервно губы жует, утирает мокрые глаза рукавом, прижимая к себе Тоню, и тут же сбивчиво интересуется: — Лаль… Что случилось? — Череп проломили… — хрипло шепчет она в ответ, глядя куда-то в вечернюю темень. — Его явно ногами били и… Бросили. На остановке. Одного. И Евлалия винит себя. Своих коллег. Если б свою работу чертову лучше выполняли… — На остановке?.. — переспрашивает Тоня, а в ушах звенит. Мокрые щеки жгло холодом, и кожа на местах дорожек слез покраснела, как обожженная. На остановке. А Кирилл блеял, что во дворе. В подъезд же потом заполз. Взгляды пацанов обращаются к нему, и Фантик жалко повторяет: — Ну… там остановка… рядом… — Иди нахуй! — выкрикивает Тоня самое страшное для пацанов оскорбление. А тяжелый кулак Зимы прилетает ему снизу, по скуле, заставляя чушпана упасть на задницу и снова заныть. — К Адидасу пойдем, — бросает Зима. — Он решит. Решение очевидно. Отошьют. Только… это Ералаша не вернет. Мерзкий начальник Лали выводит бабушку Ералаша, и ее перехватывает Марат, почти умоляя пойти домой. А она плачет все, упирается, клянется, что от Миши никуда не пойдет… Мерзкий дядька пялится на них свысока, хотя ростом пацанам уступает, но мнит себя королем, не иначе. Закуривает неспешно… А потом заявляет наконец: — Я вас всех обязательно опрошу. С каждым из вас будет беседа. Но по отдельности. Это вам не школьная линейка. И тогда мерзкие глазенки выцепляют Тоню. Он ее узнает — в курсе ведь дел брата их. Сам информацию и собирал. Скептичный взгляд от доверчиво жмущейся к малолетнему бандиту девчонки перемещается к его подчиненной Евлалии, и тогда Ильдар Юнусович с усмешкой говорит: — С девочки и начнем. — Считает, что она тут самое слабое звено. — Антонина, верно? Тоня. Пошли. А она даже сказать ничего не может. Только крепче Валеру обнимает, боясь даже шаг от него сделать. Куда там этот мент тащить ее собрался?.. В морг? К Ералашу мертвому?.. — В моем присутствии, — вскидывается Лали, тут же подрываясь с лавочки. — Э, никуда она не пойдет!.. — протестует Турбо, гладя Тоню по волосам. — Либо вас всех в участок вызову, — заявляет майор, и свет фонарей отражается от стёкол его очков. Выглядит жутко. — И там будем уже по-другому разговаривать. И у Евлалии даже в такой мороз холодок по спине пробегает — это ее сестра и на допросе в милиции?.. — Валер, все нормально будет, — заверяет она, подходя ближе, чтобы Тоню уже в свои объятия перехватить. — Мы просто поговорим. Ильдар Юнусович опасно хмыкает, смотря, как его сотрудница фамильярничает с группировщиками. И молча заходит обратно в морг, всем видом демонстрируя, что ждет их. Лали Тоню по плечам гладит, уводя внутрь, и тут же просит начальника: — Прикройте простыню, пожалуйста… — Зачем? — снова хмыкает тот. — Пусть смотрит. Пусть знает, какое будущее их всех ждет, если не прекратят заниматься… всем этим. — Ильдар Юнусович, что вы такое говорите… — хмурится Лали, старательно отворачивая сестру от трупа ее друга. — Евлалия Викторовна, — строго звучит голос майора. — Я не против, чтобы вы присутствовали, но не вмешивайтесь. Тоня, подойди сюда. Старшая Лункина поджимает полные губы, но сестру из своих рук не выпускает. И тогда этот псих просто дергает Тоню из рук не ожидавшей такого Лали на себя. Тащит к столу, почти до боли сжимая плечи, и все повторяет, как будто и сам зверея: — Смотри. Смотри! Она смотрит. Ералаш всегда такой живой был. Улыбался много, смеялся. Все «Ералаш» по телику и смотрел, травил ей шутки оттуда, преподнося за свои. Бабушку любил. Утюг этот все… Купил же ведь. А Тоня ему помогла чуть-чуть. А теперь лежит. Мертвый. Синий такой. Ледяной. От живота и по груди шов страшный. Резали всего. Как собаку. А в голове — дырка. Кровавая дырка. Только кровь замерзла уже. И Ералаш… Миша. Миша тоже замерз. — А здесь ты могла бы быть! Не пожалеют девчонку пацаны твои! — все давит этот ублюдок. А Тоня все взгляд оторвать не может. Холодно. Мороз пробирает до костей, и ей кажется, что ее сердце тоже сейчас замерзнет. Биться перестанет. Как у Ералаша. — Говори. Говори, кто с ним был? Куда он ехал? — Один, — еле слышно шепчет Тоня, разлепляя синие губы. — Не знаю. Потому что Фантик — еще универсамовский. А она своих не сдает. А сама думает все… как они на трубах сидели… как водил пасли… как смеялись раньше… Как он улыбался… А теперь Ералаша под землю тоже… как маму… — Дура! — срывается на нее майор. Разрезали… как собаку… как чучел делают… А этот все говорит, говорит про то, что пацаны ее не защитят, что передохнут они все, что она сама себя губит, сестру подставляет — а у Тони в ушах звенит все громче. И в какой-то момент она почти валится на каталку с замерзшим Ералашем, а в глазах темнеет как будто. Плохо… плохо, плохо, плохо… — Прекратите! — кричит Евлалия, подхватывая сестру под руку, позволяя опереться на себя, а сама все ее по волосам гладит. — Вы ведете себя недостойно своего звания! И выпаливает это, идеалистка глупая, даже не жалея, пока Ильдар Юнусович глазами в ее сторону недобро стреляет, но ничего не говорит, когда старшая Лункина выводит младшую обратно на морозный воздух. И сама все лепечет ей на ухо: — Прости, Тонька, прости, пожалуйста… И так плохо на душе, а тут это всё ещё… Мертвый Миша, почти обморок сестры… Лали вдруг нестерпимо к Вове захотелось. Чтобы он ее обнял, успокоил. Только об этом она сейчас и мечтает. И голос ломается, когда она бездумно вопрошает: — Вы же к… Адидасу собрались? Я тоже пойду. Мне… подробности рассказать надо. Турбо косится на нее с подозрением, еле Тоню из ее рук вообще забирая — отдавать сестру все никак не хотела, вцепилась намертво, аж пальцы свело. И тогда он, переглянувшись с Зимой, выдыхает: — Пошли. Марат и Пальто отправились Полину Филипповну домой отвести, а остальные все — в качалку. Может, и неправильно с собой бабу в форме ментовской вести, но что делать? Раз ситуация такая. А Лали… в последний раз была здесь, ещё когда Сережа на свободе был. Она оглядывается по сторонам, пока внутри буквально дрожит все. И из-за новостей, что им предстоит сообщить, и из-за того… что опять к Суворову приползла. Сама. Хотя ещё сутки назад гнала его в шею. На благо, Кощея здесь сейчас нет. А вот Адидас… Адидас на месте. Он подрывается им навстречу, сразу понимая, что дело плохо. И взгляд невольно оказывается прикован к бледной, заплаканной Лали… Но Вова силой заставляет себя от нее отвернуться. Знает, что проигнорировать все равно не сможет, но сейчас поворачивается к Зиме, потому что на Турбо висит плохо стоящая на ногах ревущая Тонька, которая явно… не с ними была сейчас. — В морге были. У Ералаша, — глухо откликается Вахит, по очереди смотря на обеих Лункиных. — А малая… это… — «Жмуриком» Ералаша назвать даже язык не поворачивался. — Видела его. Вова мрачнеет, бросая быстрый взгляд на Лали. Как допустила-то, дуреха?.. — Лампа! — окликает он. Марата бы отправил, но брата нет. — Метнись ко мне домой. Диляре скажи, что я попросил, что Тоньке плохо совсем. Валерьянку там какую-нибудь… разберешься, короче. Но до того, как за скорлупой закрывается дверь, Вова исправляется. Ералаш в морге. Все. Нету Ералаша. Значит… — Сутулый! С ним пойдешь. Мало ли. Потом Адидас вспоминает и про Фантика. Рассеченный висок, синяк на носу, на скуле… но последние два — свежие совсем. Памятуя о том, что они часто торчали вместе с Ералашем, Вова спрашивает: — Ты с ним был? — Не слушай его, Вов, — вмешивается Зима. — Он заливает чет. Про двор говорил, а его… — Тогда по-другому, — перебивает его Вова и наконец позволяет себе посмотреть на Лали. — Расскажи. А стихи ее он все-таки прочитал. И, на самом деле, стало только больнее. Старшая Лункина судорожно выдыхает, теряя все слова разом. Смотрит на сестру с явным сожалением и, проходя мимо нее, сжимает плечо в коротком жесте поддержки. Подходит к Вове слишком близко и просит: — Пойдем, отдельно поговорим. И сама устремляется в каморку ту небольшую, где обычно Кощей сидел, а до него — брат ее. И оказавшись с ним наедине, Лали оборачивается к Вове, еле удерживая себя от того, чтобы пасть в его объятия. Начинает сбивчиво объяснять: — Меня ночью на работу дернули… Сразу сказали, что… Он это. Я приехала, а там… Я уже почти сутки на работе, буквально с ума схожу. Мы с Ильдаром Юнусовичем в морге были, а тут ребята приходят, и он давай Тоньку на допрос прям туда… Я говорю, только в моем присутствии… А он орет на нее, смотреть заставляет… И, рассказывая, так и мечется туда-сюда по крохотной комнатушке, пальцы заламывая. Тогда-то Вова сдается — первым. Успевает поймать ее за плечи и притянуть к себе, крепко обнимая и гладя по спине, надеясь успокоить. Нихрена он это не умеет, на самом деле. Но смотреть на нее, такую… беззащитную, что ли, как бы это глупо не звучало при ее форме, не может спокойно. — Спокойно, Лаль. Я с тобой, — почти шепчет Вова. Где-то в душе так и вертится гадливый вопрос «И вот это твое правильно?», но он физически не может с Лали так поступить. Они стоят в почти полной тишине еще какое-то время, пока Вова баюкает в своих объятиях младшую оперуполномоченную сержанта Евлалию Викторовну. Но… его ждут. Картинка в голове складывается, хотя пока не совсем ясная. Тем не менее, Вова уже понимает, что сейчас должен будет сделать. И знает, что Лали это вряд ли понравится. — Я вернусь, Лаль, — обещает Вова, но сам же ее из своих рук выпустить не может. — Надо… отвечать за свои косяки. Виновному. Ералаша… забили? Кощей всегда отличался тем, что относился к скорлупе хладнокровно. Не привязывался — говорил всегда, что и новых наберут. Вова так не умел. — Да, — всхлипывает она в его руках, беспомощно цепляясь пальцами на ворот свитера. — Да, его забили. С особой жестокостью, я… Не видела ещё такого. Они… череп ему проломили, понимаешь? Бабушка его… Боже, она так кричала… И лишь потом до Лали доходит, о чем ей Вова говорит. Она поднимает на него взгляд заплаканных глаз и вцепляется в него крепче, причитая: — Как же это… По закону же надо. Мы всех поймаем и посадим. Что ты… что ты делать собрался? И вновь ее ждет моральная дилемма. Может же прямо сейчас пацаненка этого, Фантика, в наручники заковать, да в участок оттащить. Там-то на допросе точно расколется — ссыкло, сразу видно. Но… Это будет означать… Сразу увеличит пропасть между ними с Вовой. Да и с Тонькой тоже. — Ладно… — выдыхает Лали, ощущая, как ее броня дает первые трещины. — Разбирайтесь, как считаете нужным. Только… В порядке будь, хорошо? — По закону и будет, — откликается Вова, сам удивляясь тому, как мягко говорит сейчас. — Только по закону улицы, Лаль. И все равно сразу уйти не может. Смотрит на нее, смотрит, и как будто наглядеться не может. Как будто целую вечность не видел, хотя по сути — со вчера. И Вова не может удержаться. Хотел бы, но… Может, это последний раз вообще. И потому короткий поцелуй, который он оставил на ее губах, ощущался особенно горьким. — Мы еще поговорим, — обещает Вова, отпуская Лали. Это же опять война будет. Другой улице «Универсам» своего пацана не простит. Но сначала надо начать с того, кто виновен ничуть не меньше чужих. Даже Тонька, девчонка, ломанулась Турбо на дискаче спасать. А этот… не по-пацански. Получается, что Вова из одной войны просто пришел в другую. Но по жестокости они… одинаковые. Увидев его, Фантик бросается лепетать про гада-водителя, который просто не открыл двери, про дурака Ералаша, который начал звать чужих пацанов в автобус, хотя Фантик-то сам сразу понял, что это не универсамовские. И все клялся, что спасти хотел, помочь, но не смог. На него вскидывается Зима, почти рыча про то, что он заливал столько времени свою херню, что Тонька сразу сказала, и тогда… — Когда это было? — спрашивает Вова, и в голосе звенит сталь. Ответ-то он знает и так. — Вчера… — тушуется скорлупа в ответ. — И ты целый день выжидал, ссыкло, пока Ералаш один на дороге умирал? Спичку зажги — взорвется все тут от напряжения. Фантик стоит, мямлит, хватает ртом воздух, а потом бросается ему в ноги, вопя: — Адидас, ну ты же нормальный! Адидас! И затихает, когда ему прилетает коленом по челюсти. Даже кость хрустнула, кажется. Ногами не бьют. Но ссыкло такое — можно. — Для тебя я Владимир Кириллович, чушпан, — чеканит Вова. Пацаны его поднимают за шкирятник, таща к выходу. На улицу идут все, кто был в качалке все это время, даже не сговариваясь — понимают прекрасно, что сейчас будет. И очень хотят поучаствовать. — Будь с сестрой, мы скоро, — почти командует Вова Лали. — Турбо, ты тоже идешь. Бегом. И старшая Лункина с тяжелым вздохом опускается на диван рядом с Тоней. Губы ещё горят от внезапного поцелуя, а на душе кошки скребут. Она, представительница закона и порядка, сейчас допускает такое. Допускает, чтобы малолетку били при ней. Допускает, чтобы они разбирались сами, а не обращались в милицию со всем, что знают. Допускает жестокость. — Тонь, — Лали пытается отвлечься, со стыдом вспоминая про состояние сестры, и гладит ее по спине. — Тонь, ты как? Тоня судорожно трясет головой, не в полной мере осознав даже, о чем ее спрашивает сестра. Даже моргать старалась через раз. Потому что, как только закрывала глаза, снова видела Ералаша. С этим швом по телу. Дыркой в голове. Его запинал кто-то. Явно толпой. А он один был. Один совсем. И никто не помог… А Ералаш всегда всем помогал. Всех спасал. А его… — Лаль… — А у самой едва язык ворочался. — Лаль… а ему… ему страшно было, Лаль?.. Или… или так… быстро… у… у… умирают? Сережа бы такого не допустил. С Сережей «Универсам» самыми крутыми были. А тут… Кощей… их теперь из-за его бухла никто всерьез не воспринимает… думают, что пацанов их убивать можно… — Они его… отошьют сейчас… Побьют… и обплевать надо… И он чушпан теперь… с ним даже здороваться нельзя… — говорит Тоня, а сама не знает, зачем говорит. — А потом… война будет… Кощей плюнет… Но ты же… ты же тоже Вову знаешь… Он и один пойдет… но они все равно… все равно все за ним пойдут… за Вовой-то… За Ералаша… надо ведь… надо… Она хотела сказать, что и сама бы этого Кирилла запинала. Одна даже. Нельзя так. Нельзя ведь так! А в итоге… а в итоге с надрывным всхлипом бросилась сестре в объятия, почти скуля: — Ла-а-а-аль… Лаль… Мишка же там… замерзнет совсем… в могиле… Как мама… И старшая Лункина прям… теряется. Прижимает Тоню к себе, гладит по волосам, стараясь и самой не реветь — не хотелось давить на психику и без того сломленной сестренке. Как мама… — Тише, тише, — невпопад шепчет Евлалия. — Все будет хорошо. Все обязательно наладится. А Мишка… Ребята за него отомстят, ты же знаешь. И я приложу все усилия, чтобы все причастные потом ещё и сели. Никто это просто так не оставит. Никто. И даже не знает, что ещё сказать, как ещё утешить, как помочь. Единственное, что Лали сейчас может — бездействовать, закрывая глаза на то, как группировка решает свои дела. Как бы это ни было неприятно, сейчас это — единственный выход. Как кричала Полина Филипповна… Мальчику было четырнадцать лет. Такой светлый и приятный, никогда не поймешь, как вообще в банду попал. Миша должен был отомщен. В такой ситуации можно и… закрыть глаза на свои принципы. — Пойдем, родная моя, — зовёт Лали, когда крики на улице стихают. — Нам надо домой. К папе. И ребята как раз возвращаются с улицы — кулаки сбиты, лица мрачные, но полные решимости. Турбо тут же делает шаг к Лункиным, но Евлалия и не думает отпускать Тоню, просто предлагая: — Если хочешь… С нами можешь пойти. Мы домой сейчас, поздно уже. — Хорошо, — кивает Валера, а в глазах… прям благодарность реальная такая читается. А сама Лали переводит взгляд на Вову, робко интересуясь: — А ты… хочешь? Но отвечает он не сразу. Только усмехается невольно. Лали сама его просила все не усложнять, но… на деле, чем дальше — тем сложнее только получается. Вчера в шею гнала, сегодня опять зовет. А он пойдет, естественно. Как дурак. На счастье, возвращается Лампа, сразу получая от Адидаса затрещину за то, что они долго ходили. В сраче, который развел Кощей, находится даже чистый стакан. Вова в воду капает, кажется, даже больше, чем надо, но сейчас вряд ли будет вредно. — Пей давай, — снова почти командует он, протягивая стакан Тоне. И сам в итоге ей его и держит — у нее руки трясутся и зубы аж по стеклу стучат. И только после этого Вова поворачивается к старшей Лункиной, кивая: — Пошли. Провожу хотя бы. Сам сказал, что они еще поговорят, и сам же теперь не знает, о чем. Как будто бы… все понятно уже. Но Лали опять зовет его к себе. А Вова опять соглашается. И ничего, оказывается, не понятно. И вчетвером они опять выходят на улицу. Тоня к тому моменту болезненно затихает, словно выключаясь, и тишина становится почти напряженной. И Вова как-то совсем невпопад говорит: — Надо будет бабке его помочь как-нибудь. Организую пацанов. «К похоронам», — должен был сказать он, но даже произнести это кажется дичью. — Поможем, — соглашается Лали и, покосившись на сестру, которую Турбо почти нести на себе приходится, подходит уверенно так к Вове, цепляясь за его локоть, будто и сама сейчас упадет. — У меня тоже сбережения небольшие есть. Полине Филипповне сейчас нужнее. И хотя она, очевидно, чужая среди своих, «Универсам» ей роднее собственного милицейского участка. Сейчас Лункина это понимает. Там все… холодные. А тут свое, близкое, теплое. И они вновь в квартиру их поднимаются, а отца-то на месте не оказывается — только записка к холодильнику сколотым магнитиком припечатана — папа у дяди Вити завис, у соседа. — Пьет опять, — качает головой Лали. — Ну ладно. Не поделаешь ничего. Турбо усаживает Тоню за стол на кухне, ухаживает за ней, как за маленькой. И поесть предлагает, и даже выпить — смотрит только на Евлалию, как бы разрешения спрашивая. А та только кивает — сейчас сестре можно и, наверное, нужно даже. А сама она, ломаясь в щепки всем ментовским нутром, к Вове подходит, обнимает, сцепляя руки у него за спиной, и шепчет только: — Прости меня, пожалуйста. Оставайтесь у нас сегодня, хорошо? Одним быть… не хочется. И не то чтобы грозная милиционерша боялась кого — у нее и табельное оружие есть, но… Чисто душевно так паршиво. Зато великий и ужасный Адидас на мгновение теряется. Извиняется еще… Прощения-то просить не за что. Просто… все стало слишком сложно. В один момент. По всем фронтам. Но… Но потом он наконец обнимает ее в ответ, касаясь губами макушки. Сам же понимал изначально, что не уйдет от нее, как бы себя не хотел заставить. А теперь эта уверенность только сильнее становится. — Прорвемся, — повторяет Вова то, что уже говорил ей до этого. — Вместе — прорвемся. А Тоня все-таки прикладывается к стакану с водкой. Внутренности как кипятком обожгло, и она почти сразу закашливается, но… в голове на секунду проясняется. И на смену мертвому Ералашу приходит лицо Марата, красующегося перед своей Айгуль. И тогда Тоня трясущимися руками вцепляется в рукав Валеры, шепча: — Марат сказал, что на той неделе в ДК под колонками хадишевские «отдыхали»… Вроде как, не поделили девчонку с кем-то из «Универсама». Тони тогда не было — тройки свои отрабатывала. А Фантик… нет, новоиспеченный чушпан клялся, что не знает, кто напал. А у них с «Хади Такташем» даже общей границы нет, только в ДК и могли пересечься. И если… — Я знаю, где они собираются, — вдруг лихорадочно выпаливает Тоня. Она ж девчонка. Перед девчонкой многое сказать могут. — И если… И сама не придумала, что «если», но уже была прервана жестким Вовиным: — Тоня, нет. Ты дома сидеть будешь. И на разборки точно не пойдешь. Даже не отрицает, что разборки будут. Пока непонятно, с кем, но… будут. — Не буду! — почти взвизгивает Тоня. Но почти сразу обмякает, обессиленно прошептав: — Ералаш бы за меня точно мстил… А я что… просто сидеть буду?.. — Будешь, — не менее строго встревает Лали, так и не выныривая из Вовиных объятий. С ним ей… спокойнее. — Хочешь не только синяком отделаться? Ты бесспорно крутая у меня, но… Нет. — И я твою сестру поддерживаю, — соглашается Валера, сгребая Тоню в охапку, чтобы коснуться губами ее виска. — Ты никуда не пойдешь. — Оставайтесь сегодня в нашей комнате, — продолжает старшая Лункина, надеясь переключить внимание сестры. — Только в разных кроватях спать будете. А нам… — и вновь обращается к Суворову. — Я у Сережи постелю. Ведь если отец уходит в запой, то придет только глубокой ночью пьяный в ничто — знаем, плавали. А у самой только от мысли, что засыпать наконец в кольце Вовиных рук будет, едва ноги не подкашиваются. Лали не знает, к чему это всё приведет, но отрицать свои чувства и желания больше не может. Тем более… Не лучше ли ей будет держаться рядом и быть в курсе всех дел? Как минимум… спокойнее. Будет знать, когда вмешаться, если им помощь понадобится. И тогда она, на эмоциях оставив на его губах звонкий поцелуй, уходит за постельным бельем. А Турбо Тоню в своих руках укачивает. У самого сердце дерет до кровавых заноз, но ради нее храбрится, только об ее чувствах сейчас и думает. — Тебе налить ещё, может?.. Вова, усмехнувшись и покачав головой, уходит следом за Лали — типа помочь, а на самом деле дает им возможность побыть вдвоем. Вряд ли Лали его потом за это по голове погладит, но… Ему кажется, что сейчас это правильно. Турбо Тоньку не обидит точно. И только когда они остаются вдвоем, Тоня все-таки кивает. Но сама делает буквально пару глотков и, снова кашляя, отставляет стакан. Гадость редкостная. Как папа это пьет?.. А образ Ералаша перед глазами стоит. Тоня трясет головой и шумно выдыхает, невпопад ляпнув: — Если хочешь, пей. Я серьезно. Ей в последнее время вообще не хотелось его отпускать, но сегодня это дошло до абсолюта какого-нибудь. И хочется… ближе, чем обычно. «Только в разных кроватях спать будете». Тоня ломко усмехается, отстраняясь от Валеры… исключительно для того, чтобы сесть к нему на колени. И прижимается так близко, как только может, обнимая за шею. А потом даже, совсем не думая, коротко, буквально едва ощутимо, касается слишком быстро бьющейся венки губами. — Ложись со мной, пожалуйста, — почти умоляет Тоня шепотом. — Я… с тобой хочу… А Валера аж сглатывает — кадык тут же ходуном ходит. — Не-е-е, малая, — тянет он, хотя сам как-то неосознанно ее талию гладит. — Сделаем, как твоя сеструха велела. Я все равно рядом буду. Конечно, ему хочется быть к ней ближе. Очень близко. Но… в вопросах своей девчонки Турбо принципиален. Может, даже слишком. Но от водки он не отказывается — наверное, нехорошо при Тоньке пить, но реально сейчас нужно. Поэтому он залпом осушает все то, что не допила она. — Успеется ещё, — запоздало обещает он. — Пусть у нас все будет… ну, это… По правилам. Как надо. И поднимается на ноги, хотя Лункину с себя не спихивает — просто на руки ее хватает, бочком таща через узкий дверной проем и прихожую. Оттуда — в их с сестрой комнату, где тут же аккуратно сажает ее на кровать. Сам смотрит на постель Лалькину — неловко даже как-то на ментовских простынях спать. Но что делать. И все равно ложится поверх одеяла, укрываясь покрывалом. В одежде же. Тоня сидит еще для виду, болтая ногами в воздухе. В принципе, если Лали вдруг решит проверить, она и отскочить обратно в свою кровать не успеет. Тут идти-то — два шага, а Лали умеет иногда прямо беззвучно ходить. Ну… рабочие приколы. Но ее просто… аж тянет. Сердце опять колотится, как бешеное — даже больно. Тоня нервно облизывает мгновенно пересохшие губы, а потом, для начала, просто пересаживается на кровать сестры. «По правилам». Ну не… Пока без этого. Наверное. Лальке, скорее всего, не до нее сейчас, но спалиться перед сестрой страшно. Прибьет его еще. И самой чуть-чуть страшно. Но… Она все равно ложится рядом. Так близко-близко. И почти бездумно ведет рукой по его груди. Красивый такой. Аж дурно. — Я замерзла, — шепчет Тоня глухо. Как будто с морга так и не отогрелась. — И мне без тебя страшно. — Ну чего страшно-то, дурная? — шепотом смеется Валера, а сам с нежностью заправляет прядки волос ей за ухо. — Ладно, спи тут. Будто одолжение сделал, хотя на самом деле у самого сердце в танце лихорадочном заходится. Просто… так проще делать вид, что его не близость с ума не сводит. Турбо затягивает ее к себе под покрывало, кладет руку на талию. Лишь бы, блять, уснуть, пока она ему прямо в шею дышит. А в это же время в комнате Сережи Лали, наконец, избавляется от формы. Погладить потом надо будет… Совсем измяла. И оставшись в белье, она выключает свет и заползает к Вове в кровать, тут же прижимаясь, насколько может вообще, и руку на него закидывает, и ногу. — Вов, — тихо зовёт Лункина. — Я… передумала. Мне… не поздно ещё проситься с тобой «ходить» официально? Она-то, на самом деле, и не думает идти сестру проверять. Просто надеется на ее благоразумие. И ей действительно не до них. Сломалась снежная королева, растаяла-таки. Хотя с Суворовым попробуй не растаять… Он же всегда такой теплый с ней. Даже слишком. Вот и опалил ее в конце концов. А в ответ Вова только тихо смеется, продолжая перебирать ее волосы. И сердце опять стучит — просто от мыслей о том, что так может быть… всегда. Нет, так будет. Всегда. Он старается не думать о том, что в свете последних событий «всегда» может стать… кратковременным. Теперь у него точно есть больше поводов вернуться домой. — Я же сказал, — усмехается Вова мягко. — Ты моя. Можешь теперь всех пугать, что с Адидасом ходишь. Или это мне хвастаться, что это я с сержантом Лункиной гуляю? И самому смешно опять. Срывается, начиная покрывать точечными поцелуями такое любимое лицо, обнимая за талию. И интересуется сбивчиво: — Пойдем в кино завтра? Или гулять. Или вообще… куда-нибудь. На свидание, короче. Пойдем? И честно старается не думать, что скоро начнется уличная война. — Пойдем, — смеется Лали в ответ. — Я ж куда угодно с тобой пойду, не знаешь что ли? Вот правда, коллегам все же не стоит быть в курсе ее личной жизни. В лицо большинство Адидаса не знает, но слухи-то распространяются быстро. Ей хватает того, что, по сути, все, кроме Пашки и Ирки, на нее как на «сестру Дровосека» и смотрят. И кстати об Ире… — Моя подруга через несколько дней у себя квартирник устраивает, — улыбаясь, сообщает Лали. — Музыкантов приглашает. Она инспектор у нас в ПДН, но она нормальная, правда. Вроде даже вашего Пальто позвала. Так что… Ты не хочешь меня сопроводить? Вон оно как. Получается, та самая «ментовка Пальто», про которую ему прожужжал все уши Марат после дискача — это подруга Лали. И хотя у Вовы — после Пашки — было чуть настороженное отношение к ее напарникам, эта… Ира, вроде, вывела его брата и его девчонку с самого замеса, а значит автоматически становилась хорошей. Ну и… как он мог отказать Лали? — Хоть на край света, — улыбается Вова в ответ, целуя ее в губы. *** Нельзя сказать, что эти дни прошли легко — похороны Ералаша всю душу вынули, плюс почти все время уходило на подготовку к уличной войне. Как физическую, так и тактическую. Но в один из вечеров, когда Турбо и Тоня сидели с остальными ребятами в качалке, Пальто странно засуетился, едва прознав, сколько времени. — Эу, — свистнул Валера. — Скорлупа, куда? — Дела, — невозмутимо откликнулся Андрей. — Не ментовские ли часом? — с подозрением протянул Турбо. Он-то успел подслушать дома у Лункиных, что Лали сегодня ведет Адидаса… ну, к той самой. С которой Пальто уже несколько раз видели. И ладно Лалька-то — она своя, с их старшим ходит. А об этой Ирине Сергеевне они ничего и не знают. — Тонька, че думаешь? — наигранно задумчиво обращается Валера. — Сопроводить Пальто стоит, наверное? Но отвечает она не сразу, давая Пальто возможность свалить якобы свободно. А потом Тоня поворачивается обратно к Турбо, звонко целуя его в щеку. И еще раз. И еще. Рядом многозначительно фыркает Зима. Тоня прекрасно знает, что ему чуть-чуть завидно. Отошла немного. После похорон. На маминых тоже стало легче после того, как… закопали. И сейчас свежая рана как будто зарубцевалась тонкой корочкой. Не сорвать бы ее главное. Ее Ирка тоже давно на свои квартирники звала. И даже, пытаясь включить «девчонку», обещала, что там Тоня может найти себе какого-нибудь… кавалера. А она сама нашла. Самого лучшего. — Тебе не понравится там, — хихикает Тоня. Но, естественно, с ним она согласна на любой кипиш. — Но мы идем. Ну… ее же звали? Звали. У Лали вопросов быть не должно. Так что вскоре они выскакивают на улицу. И всю дорогу Тоня не может перестать Валерку целовать. То по-серьезному, то просто шутливо чмокая. И перед самым Иркиным подъездом снова утягивает его в поцелуй, чтобы потом предупредить: — Они там противные все. Но если ты… ладно, если мы пробьем кому-нибудь фанеру, я не расстроюсь точно. — Разберемся, — смеется Валера, крепче обнимая Тоню, когда вдруг у самой двери они встречают подошедших с другой стороны Лали и Вову. Старшая Лункина вся такая красивая, волосы завила на бигуди, под дубленкой — любимое парадное бордовое платье из бархата. Дорогая вещь, которую ей ещё Сережа в свое время подарил. — А вы куда? — хлопает густо накрашенными ресницами она. — Мы Пальто пасем, — честно признается Турбо, но потом все-таки немного лукавит: — Вдруг натворит ещё че. Надо ж… прилично себя вести. Евлалия окидывает обоих подозрительным сощуренным взглядом, но потом хмыкает и, как ни в чем ни бывало, пожимает плечами, мол, ладно, идите, развлекайтесь. В конце концов, Ира никогда не была против хорошей веселой компании. Они вчетвером поднимаются по ступенькам, и им открывает Ирка лично — не в рабочей форме, в сарафанчике дурацком, с бутылкой вина в руках. — Ого, как вас много, — чуть осоловело хихикает она — выпила ведь уже. — Ну ладно, проходите. Целует Лали в обе щеки, впуская в квартиру, а сама на Вову в военной форме с орденами косится. Выбор подруги одобряет. Даже не догадывается, что перед ней тот самый Адидас стоит. И едва они в прихожую проходят и разрываются… Из гостиной музыка слышится. Пластинки «Секс Пистолс». Джонни Роттен уже вовсю воет, что их не ждет никакое будущее, а у их королевы фашистский режим, и у Евлалии почти сердце в пятки уходит — это ж любимая группа Пашки. Отец ему много что из Лондона привозил. Неужто… И он здесь? — Вино будешь? — а Ира протягивает ей бутылку из своих рук. Лали сначала принимает — для храбрости пригодится, но потом… едва к лицу горлышко подносит, морщится тут же. Запах странный. — С ним точно всё в порядке? — протягивает бутылку обратно подруге, а у самой ощущение, будто вывернет сейчас. — Да что с вином случиться могло? Тем более, это Пашка принёс. Французское какое-то. И улепетывает в гостиную, как ни в чем ни бывало. Вне работы строгая Ирина Сергеевна умела давать маху. А Вову, как бы он не старался — ради Лали исключительно, — аж перекосило. И от музла их, и от вина, и вообще со всего. Он же даже с Марата эту его кепку америкосовскую содрал. И Диляре дома запретил мясо по-французски готовить. И вообще… нахуй должна идти эта вся иностранная херня. — Не пей это говно, — с плохо скрываемым раздражением просит Вова Лали. Отравленное еще какое-нибудь. А там еще и Пашка этот. Он и так уже злился — и не скрываются, суки, про фашизм песенки слушают, — но одно только упоминание этого напарничка заставляет кулаки сжаться. Вова же не сдержится. Реально, не сдержится. А у Тони с английским было плохо. Зато она терпеть не могла Пашку. Просто… противный он. Мутный, склизкий, как червяк. И ссыкун. И вообще… чушпан. И сейчас, видя, как мрачнеет Вова, у нее так и зреет внутри… гадкое такое желание. Тоня его усиленно гонит — Лали же расстроится. Но по итогу в гостиную они заходят уже в, очевидно, разгар ссоры. Пальто стоит, едва ли не дым из ноздрей идет, и тогда Тоня отметает все свои сомнения. Ага. Начали уже значит… херню гнать. Даром, что она не при делах официально — борзоту в адрес пацанов она в жизни не простит. Лали ее убьет. Однако сначала Тоня взглядом находит первую жертву. Точно, Пашка. Сидит… с вином своим. Че оно так Лали не понравилось? Тоня расплывается в елейной улыбке, с преувеличенным восторгом обращаясь лично к нему, как будто других чушпанов и их девок тут и не было: — Пашка, здаров! Мы тут тоже… решили зайти. Короче, это Валерка, мой парень, а это Вова. — И тут она просто не может не блефануть, объявляя: — Жених Лали. Вову, кажись, ее вранье не смущает ничуть. Только улыбочка у него такая… недобрая. Так и обещает драку. Евлалия аж краснеет вся, испепеляюще глядя на сестру. Неужели глупая не понимает, кому только что это сказала? Это не соперничек какой-то, это, блять, мент — куратор ее еще со времен школы милиции. И если Демьянов узнает в Суворове Адидаса, им всем будет очень плохо. — Приятно познакомиться, — тянет Паша, а у самого глаза блестят гадливо. А музыканты, что до этого на Пальто гнали, цепляются взглядами за всех новоприбывших — на Вову внимания не обращают, в форме же, а вот в Турбо сразу умудряются разглядеть такого же преступника, как этот Иркин Андрейка. Валера грозно хмурится, кулаки сжимая, невольно Тоню за себя уводя. — Красивое всё же платье, — а Паша буравит Лали взглядом, игнорируя присутствие ее жениха. — Помню тебя в нем в ресторане. А духами пользуешься? Ну, подарком моим. Кельвин Кляйн. — Нет, — откликается старшая Лункина. Не врет, а комок в горле стоит. — Жаль, — лейтенант поднимается на ноги, лениво потягиваясь. — Специально именно такие для тебя просил. Вечерние. Подходят изысканным девушкам. А затем, метнув взгляд на Вову, с улыбкой возвращается свое внимание Евлалии: — Хотел с тобой в участке поговорить, но хорошо, что сюда пришла. Вещички паковать пора, Лаль. — Извини? — а сама за рукав Суворова цепляется, боясь прям… нехорошего чего-то. — Ответ из Москвы пришел. О переводе. Помнишь, мы с тобой хотели? Убойный отдел, серьезная работа. Меня приглашают, и я тебя с собой беру. Заливает. Заливает, однозначно — решает для себя Тоня… и все-таки, внутри гложет что-то тревожное. Может, и не заливает. Лали же вечно хотела, чтобы они жили хорошо, а для этого деньги нужны, а в Москве — другое все. Жизнь другая. Ее один раз пацаны возили — она так с открытым ртом и проходила. И могла ли Лали… правда захотеть уехать с Пашкой этим? Тоня цепляется за плечи Валерки, не стопоря, а скорее… поддерживая, а сама переглядывается с Пальто. Он, несмотря на то, что новичок, быстро просекает, что она хочет сказать. Драка будет. Это точно. И, в подтверждение этого, Вова действительно направляется к Пашке. И на его месте, Тоня бы зассала точно. Потому что Вова злится. Вова очень злится. Он честно хотел бы… не начинать. Но этот чушпан слишком много открывает рот. У Вовы сейчас, наверное, две больные темы — Лали и родина. Пашка этот прошелся сразу по всем. Лали собрался забрать? Много хочет. — Все сказал? — интересуется Вова ледяным тоном. А от злости даже думать ни о чем не может. — С тобой она никуда не поедет, чушпан. Я ж тебя закопаю. И тогда он бьет. Не жалея. Брызгает кровь. Но одним носом Вова не ограничивается, и бьет еще раз. Зубы пересчитать пора. И еще раз. И еще. Девушки визжат, какие-то парни кидаются разнимать, но у них не выходит ничего — дрожащая от ужаса и злости Евлалия сама хватает Вову за руку, практически висит на нем, давит всем весом, чтобы, блять, успокоился. А Паша вдруг… смеется. Надреснуто, почти безумно, пока по подбородку кровь стекает. — Ты как меня назвал? — уточняет он. — О боже, Лаль, только не говори, что тоже связалась с одним из этих. А у нее аж перед глазами все плывет — ее серьезно сейчас стошнит. Несколькими чертовыми ударами и одним словом Вова только что разрушил к херам ее репутацию. Повезет, если Демьянов не доложит обо всем Ильдару Юнусовичу уже с утра, и ее не уволят сразу… Одним днем. — Ира, Лали, вы кого нахер вообще сюда привели? — возмущается солист группы. — У нас нормальное общество здесь, а вы маргиналов тащите, да? И он собирается еще что-то сказать, но тут ему в голову прилетает бутылка — Турбо постарался. А что? Через толпу в маленькой комнате рыпаться было бы глупо — остановили бы. Музыкант падает, Ира в ужасе треплет его, бессознательного, за плечо, смотря на Пальто с беспомощным осуждением, но тот лишь мрачно утверждает: — На районе вас увидим — закопаем. А Лали… Отцепившись от Вовы, смотрит болезненно и разочарованно то на него, то на сестру, то на напарника, а затем так быстро, как может, срывается в прихожую. Позор. Это просто позор. Пора было валить. И все же, Вова не может уйти сразу. Берет этого гаденыша за грудки, почти отрывая от земли, и клятвенно обещает: — Рот в ее сторону откроешь — тебе не жить. Буквально. Он слишком хорошо знает, как убивать. И вот теперь у него рука не дрогнет точно. Еще один удар в живот подтверждает серьезность его намерений, и Вова толкает этого чушпана так, чтобы он упал на пол. Вот теперь можно и уходить. Пальто тоже к выходу пихает — пока тоже дел не натворил. А Тоня, уже одной ногой в подъезде, демонстративно кричит: — Пашка Демьянов — чушпан! И они наконец вываливаются на улицу. Перед подъездной дверью Тоня почти подскальзывается, но успевает намертво вцепиться в Валеру. И смеется ему в плечо, восклицая: — Как ты его… Пальто, считай, отомщен! А еще они успевают нагнать Лали. Тоне приходится прикусить губу, чтобы не смеяться слишком громко, а Вова ломится к ней, хватая за руку и разворачивая к себе. Дышит шумно, даже потряхивает от злости. И почти рычит: — Никуда ты, блять, с ним не поедешь. Я не пущу. — Что, и меня ударишь? — самым сломанным голосом интересуется Евлалия, глотая слезы. А затем переводит убитый взгляд на довольную сестру: — Я очень рада, что тебе весело. Ей ведь нравилось в этой компании. Ей было там комфортно и весело. А теперь… Она и не просилась никогда с Пашей в Москву. Просто как-то давно болтали, рассуждали о будущем, вот и обмолвилась Лали, что в убойном работать хочет. И в столице. Что из Казани уехать хочет, что осточертел ей этот город. Но что ещё она могла сказать тогда? Вову в армию забрали, Сережу посадили, мама умерла, отец запил, сестра вышла из-под контроля. Это было просто… мечтой несбыточной. Откуда ей было знать, что Паша всерьез заявление на перевод подаст? — Меня уволят, — выдыхает она, чувствуя себя униженной. — И будет тебе радость. На мгновение у Вовы даже дыхание перехватывает. Все внутри словно разом падает вниз, а остатки здравого смысла перекрываются злостью. Темной, мерзкой злостью. И… ревностью, которой он в жизни не испытывал. — Так ты ехать с ним что ли хочешь, я не пойму? — переспрашивает Вова, стараясь все же не повышать тон. Не на нее. Она его теперь… боится? — По ресторанам ходить? Подарки принимать? Хочешь? Не спорит, она всей этой красоты была достойна. Но… с этим? Она его что ли выбирает? Вова ругается вслух, а успокоиться все не может. — Пошли, — бросает он резко. — До дома хотя бы провожу. А Тоня в этот момент решает для себя однозначно — домой она не пойдет. — Ничего я с ним не хочу! — а вот сама Лали срывается на крик. — И никогда не хотела! Я тебя, как идиотка, ждала, стишки, блять, в тетрадке корябала! Не моя вина, что он этот перевод затребовал, я об этом не просила! Но и бить за себя лицо напарнику она тоже не просила. Ей осточертели эти дебильные законы их ссаных улиц, ей вообще все надоело. Может, и стоило бы на Москву согласиться. Чтоб не видеть ничего этого больше. Она лучше каждый день сотни трупов видеть будет, чем будет смотреть на то, как это место рушится, затягивая за собой в болото и ее жизнь. Но… — Я тебя, придурка, люблю, — уже спокойнее говорит старшая Лункина, а потом обращается к Тоне, Турбо и Пальто: — Понравился концерт? Валера примирительно вскидывает руки — хотя, если б Адидаса не уважал, да и саму Лали, уже был поднял вопрос среди пацанов — не вафлерша ли часом? Хотя, вроде, сама говорит, что нет… Но мало ли, че эти бабы скажут… — Мне пора, — а Пальто, как всегда, немногословен. Просто уходит. — Так этот чушпан жалкий сам его драконил! — вскидывается Тоня протестующе. Наверное, надо было промолчать, но она не может. — Вот этой вот всей шнягой! И переводом этим! Лаль, да это не по-пацански! А последние ее надежды на то, что Пашка про перевод заливал, рушатся с треском. Вчера же все хорошо еще было. А сегодня… сегодня она этого выбирает? Зачем защищает? — Он стоял, блин, затирал про то, как на тебя пялился, и че? Надо было стоять, как будто ниче не было? — И ей опять за Вову обидно. Потому что вот этих вот всех, которые в Иркиной хате остались, Тоня, честно, и за людей-то не считает. — А с чего он этот перевод требовал, раз ты не хотела? — Тонь, — привлекает ее внимание Вова, впервые произнося ее имя таким ледяным тоном. Но Тоню несет жутко. Улыбка померкла давно, а сама она вдруг спрашивает: — Он сказал, что мы, — и намеренно именно это местоимение выбирает, — эти. Что маргиналы. Ты видела, как смотрели они? Сразу, мы только-только зашли! И ты считаешь, что я — эта? Что Вова, Валерка — эти? — Тоня! — И Вова впервые за все время на нее прикрикивает. Но Тоня как не слышит, добивая: — Ты и Сережу, брата нашего, отбросом теперь считаешь?! — А тебе, я смотрю, за других додумывать нравится, — чеканит Лали, бледнея пуще прежнего, особенно на фоне черных полос растекшейся туши на щеках. — Перекрутила так перекрутила. Подростковый максимализм у Тони явно так и прет, хлещет просто. Ее сестра работы лишиться не хочет, а она на самое больное давит — на брата. Лали с Сережей ведь… с ее рождения не разлей вода были. Это когда Тонька родилась, ему уже двенадцать было. А с Лали… Для Лали старший брат был всем. Как бы ужасно то ни было, но она его потерю даже тяжелее перенесла, чем мамы. Сережа ее на гитаре играть учил. Сережа ей в детстве колыбельные сочинял — это ведь в него она стихи пишет. И никто, кроме нее, об этом его таланте не знает. Стеснялся всегда. А сейчас… Евлалия оправдываться устала. Раз сестре в ней врага видеть нравится — пожалуйста, прекрасно. Она старалась, правда, старалась, чтобы они контакт не потеряли, несмотря ни на что. И Вова… Раз нравится им плохой ее считать только потому, что к жизни лучшей тянулась… Пожалуйста. Устала она. И потому старшая Лункина, сложив руки на груди, просто разворачивается в сторону дома. — Лаль, стой! — А Вова, как дурак, все равно бросается за ней. Сказать, вроде как, уже и нечего — достаточно наговорили. И сделали. И все-таки, не может ее одну в таком состоянии отпустить. Хотя бы… до дома проводить, что ли. А Тоня за сестрой и шагу не делает. Стоит, скрестив руки на груди, и от обиды сразу себя накручивать начинает. Это ж ведь… это Лали ее в морг долбанный затащила. Валера ее не пускал. И вот сейчас она опять этих… ментов проклятых защищает. Не тех, кого надо защищать. И от злости все внутри аж клокочет. — Не пойду я домой, — обиженно цедит Тоня. — Пусть одна сидит. Но куда? В качалку Кощей с дружками нагрянуть может. К Вове в подвал не пойдешь — Лали знает. В квартиру к ним — тем более. Да и вон как разорался… а она же его тут защищала! И тогда… Тоня несмело поднимает глаза на Валеру. Ну как бы… а куда еще-то? — А к тебе можно?.. Турбо, который, признаться, вообще обомлел из-за произошедшей сцены, тяжело выдыхает и обнимает ее. Ему тоже вся эта ситуевина не нравилась, но то дела Адидаса. Со старшим он спорить не будет, пока… совсем за край все не вышло. — Да, конечно, — и он в макушку ее целует. — Мамка у тетки быть должна все равно. Пойдем. И снег хлопьями с неба валит, пока Валера ведет Тоню к себе домой. Могло бы быть даже романтично, если б на душе не было так тошно.