Браслеты

Сегодня у Евлалии официальной выходной после гребанного ночного дежурства. Но не то что бы она отсыпалась… Вместо этого младшая оперуполномоченная сержант Лункина курила на хлипком, заваленном барахлом балконе их хрущевки. Отец уже уехал на свою смену на заводе, а Тоня вот-вот должна была прийти из школы. А Сережа… Евлалия каждый божий день забывала, что старший брат ещё очень не скоро придет домой. Сергей Лункин, известный в уличных кругах как Дровосек, уже третий год отбывал срок в местах не столь отдаленных. Мама тоже не вернется. Ее слабое сердце просто не выдержало, когда любимого старшего сына приговорили к колонии. С тех пор жизнь Евлалии превратилась в ад. Она окончила школу милиции, выбилась в сотрудники, но… Не чувствовала ни от чего удовлетворения. И ещё сестра-подросток принялась, блять, шастать на коробку, где собирались эти малолетние бандиты из «Униерсама»… Видимо, не понимая, что именно их деятельность загубила Сережу и маму. Евлалия ведь старалась. Правда, старалась. И Вова… Она не любила их идиотские клички. Но, тем не менее, она даже помогала поганцу Марату, пока старший брат служил, несколько раз буквально вырывала его из лап своих коллег. И, спрашивается, нахуя?.. Погрязнув в своих вязких мыслях, припорошенных пылью былой боли, Лункина-старшая и не заметила, как сигарета истлела. Дешевый фильтр обжег пальцы, и Евлалия зашипела, роняя горячий бычок. Сегодня ей было особенно неспокойно. Словно милицейская чуйка подсказывала, что от этого дня стоит ожидать подвоха. И как раз в этот момент в прихожей хлопнула входная дверь. Евлалия тотчас покинула балкон, выходя через захламленную гостиную в узкую прихожую навстречу сестре. У Тони горели глаза — так, как горели каждый раз, когда она собиралась идти на проклятую коробку. Лункина-старшая тут же нахмурилась, сердце предательски сжалось. Стоит вся такая перед своей младшей бледная и с полопавшимися капиллярами на глазных яблоках. Пример для подражания, сука. — Как дела в школе? — аккуратно поинтересовалась Евлалия. — Флюра Габдулловна сказала, что «май инглиш из нот окей», — начала Тоня, специально говоря с самым ужасным акцентом, на который только была способна, — поэтому мне светит тройка только. Зато-о-о… у меня пятерка по алгебре! Считай, что я умная, хи-хи. На самом деле, школа ее перестала интересовать давно. Наверное, с того самого момента, как еще маленькая Тоня узнала, что их старший брат — группировщик. И не просто группировщик — старший. Это тогда она плохо понимала, какое влияние у Сережи было на улице, а сейчас-то вообще едва не задыхалась от восторга, отсчитывая дни до момента, когда он наконец выйдет. И кому вообще нужна школа? Свобода — она же там, на улице. Там никто не будет спрашивать про оценки, планы на будущее и прочую заунывную чушь. И если сначала к ней относились скептически, то теперь Тоня, можно сказать, неофициально была группировщицей. Неофициально — потому что девчонка. Так-то она носы ломала почти профессионально. На ходу избавившись от своей «приличной» верхней одежды, беззаботная Тоня поскакала к себе в комнату. Форменное школьное платье — мимо. У нее с недавних пор появилась модная розовая олимпийка… — Я ненадолго! — Про то, что надо бы предупредить сестру, Тоня вспоминает в самый последний момент. — Они там какого-то бывшего чушпана пришили, посмотреть хочу! Евлалия была к этому готова. Даже успела и сама обуться и натянуть искусственную дубленку матери, которую ей купил отец ещё лет десять назад, когда они ездили в Москву и были счастливы. Могла бы и форму напялить — но, ладно, пожалеет этих бандюков и отправится с сестрой в гражданском. — Я с тобой, — уведомляет старшая Лункина, выходя в подъезд вслед за Тоней и запирая входную дверь на ржавый ключ. — И не спорь. Я, может, тоже хочу на этого вашего… чушпана посмотреть. Евлалии приходилось постоянно балансировать на острие ножа. Она-то прекрасно знала в лицо практически каждого из «Универсама» ещё с тех пор, когда Сережа был на свободе, включая этого их Кощея, занявшего его место. Начальство в лице Ильдара Юнусовича точно по головке ее не погладило, прознав, какой информацией владеет их сотрудница. И что она от них скрывает. Имена, клички, время и места сборов. Как минимум. — Что? — спрашивает Евлалия, поймав взгляд сестры уже на улице. — У меня выходной. И я не хочу сидеть одна дома. Считай… Провожу время с любимой младшенькой. Отчасти это правда. Она очень не хотела, чтобы они с Тоней… отдалялись, несмотря на диаметрально противоположные интересы. Евлалия переживала за нее и имела на это полное право. У нее широкий, устойчивый шаг — буду милиционеркой, она не имеет права еле топтаться в снегу и скользить по льду. Поэтому Евлалия едва ли не опережает Тоню на пути к злосчастной коробке в соседнем дворе, куда ее что-то словно бы тянет. И, конечно, все малолетки уже здесь. По каждому тюрьма плачет. Но… Конечно, она, черт возьми, не позволит этому случиться. Сестры синхронно опираются на деревянное ограждение в облупившейся краске — парни их даже не замечают, кучкуясь и вопя вокруг кого-то. И если в глазах у Тони плещется огонь, но Евлалия сужает свои в привычном подозрении. — О, тетенька-милиционер! — первым их обнаруживает именно Марат, и от его смешливого выкрика остальные готовятся бежать, но что он только хохочет: — Да не шкертесь вы, эт свои! И тут же направляется к Тоне, чтобы поздороваться с ней отдельно. И тогда Евлалия видит, вокруг кого малолетние преступники едва ли не хоровод водили. Их взгляды пересекаются. И, признаться… видеть Вову в форме было так… так… У нее даже дар речи пропал. Старшая Лункина глупо открыла рот, искренне надеясь, что так сможет хотя бы сделать полноценный вдох. И попытка с треском провалилась. Евлалия ведь тогда не ходила даже провожать его в армию. Не до того было — над Сережей шли суды, мама лежала в больнице, а сама она… винила во всем группировки. А сейчас стоит, как идиотка, смотрит на него круглыми оленьими глазками, а вымолвить ничего и не может. А до Тони тоже наконец доходит, с чего вдруг на голове Марата вместо новенькой крутой кепки красуется армейская шапка. И она, особо никого не стесняясь, — попробовал бы ей тут кто что сказать — с визгом бросается Вове на шею, и пищит еще громче, когда ноги отрываются от земли. Здоровый какой стал! — Вова-а-а-а! — все восторгается она, даже когда ее опускают обратно на землю. — Я скучала! Из всех Сережиных друзей ей всегда больше всего нравился Адидас-старший. Был — и, к сожалению, еще есть — Кощей, но более мерзкого типа еще надо было постараться найти. А Вова… ну это же Вова! Поэтому, когда в один момент у нее забрали сразу двоих братьев — одного родного, второго приобретенного, — Тоня долго рыдала в подушку, отказываясь есть, спать, ходить в школу… А потом и мама умерла. А Антонина впервые вышла на улицу, накрепко спевшись сначала с Маратом, а потом и с остальными. Ну, кроме одного… — Для тебя Владимир Кириллович, вообще-то, малявка, — отшучивается Адидас, щелкая ее по носу. — Ой-ой-ой, — ворчит Тоня в ответ. А потом ей приходится приподняться на носочки, чтобы прошептать: — Подойди. И хотя Лали повела себя как последняя стерва, за все время не написав ему ни единого письма, Тоня все равно была уверена, что им нужно поговорить. А, между прочим, она сама стабильно вставляла свои пару строк — проверяла письма Марата на ошибки, чтобы сильно не позорился. Вова почти всегда спрашивал про Лали, Марат выдавал свои два слова, Тоня дополняла — и все для того, чтобы Лали делала вид, что такого человека в ее жизни не было. Замкнутый круг. — Подойду, — уклончиво откликается Вова, а сам предательски непослушными руками стаскивает с себя форменную куртку, набрасывая ее малявке на плечи. — Охраняй. Ему и правда вдруг стали жарко — от одного только ее взгляда. Но жар был такой… болезненный. Вова как-то слег с температурой сорок, провалялся в госпитале почти неделю. И тогда, в бреду, он словно в живую видел свою Лали. Ее глаза, улыбку, мягкие волосы, жаркие поцелуи… — Есть, — откликается Тоня тут же, отдавая ему честь. Вова усмехается, но по-доброму, дразня: — К пустой голове не прикладывают. Ворчащая Тоня скачет к пацанам. Ужасно важная в его куртке, она громко объявляет: — Ну че стоите? Делитесь на команды да играйте. Капитана победившей команды я поцелую. В щеку. А проигравшим… Турбо пробьет фанеру. — Так он и победившим пробьет! — восклицает кто-то из толпы, и Тоня закатывает глаза, но оставляет реплику без внимания. Ну, кое-кто реально же ревнивый очень… А сама все ненавязчиво косится в сторону растерянной сестры и Суворова. Ну, не побьет же она его?.. А Вову впервые не слушаются ноги. Вернулся, блять, с Афгана только что, насмотрелся такого, чего никому не пожелал бы увидеть — а сам робеет перед ней, как скорлупа позорная. И путь до Лали кажется вечностью, но она не уходит, что уже приятно греет душу. И Вова все на нее насмотреться не может, подмечая и красные глаза, и бледность, и уставший вид, и даже небольшой ожог на тонких пальцах. Замерзших пальцах. И он понимает прекрасно, как она отреагирует, ведь ей теперь, «тетеньке-милиционеру», с ним точно водиться не надо… А все равно берет ее ладони в свои. Без умысла какого — просто согреть. У Адидаса на языке столько невысказанных слов — от «я скучал» до «почему не писала?», потому что он до последнего ждал ее писем, как дурак, даже если бы это было вполне логичное «Я тебя ненавижу», но… Вслух он произносит лишь хриплое: — Помощь нужна? Не может же… проигнорировать. Даже если откажется. — П-помощь? — как дурочка, самым жалким тоном повторяет Евлалия. И даже будто губа нижняя дрожит. Она глупо смотрит на него снизу вверх, и ей бы выдернуть руки стоило, но… Сразу перед глазами проносится буквально всё. Начиная с того момента, как Сережа ее, еще школьницу-выпускницу, с Вовой познакомил, заканчивая тем, как Кощей ей жестокую правду вывалил — Дровосека-то менты замели потому, что он Адидаса защищал. Сережа потом клялся, что ради Лали это и сделал — он-то не слепой, видел, что между ней и Суворовым что-то происходит. А она-то уже курсантом была, не могла себе позволить отношений с группировщиком, вот и бегала туда-сюда, включая то сердце, то голову. А сейчас голова точно не работала, а сердце опаляло таким жаром, что, казалось, эта глупая горячая мышца способна весь снег вокруг них двоих растопить. Евлалия тихо откашлялась и мягко забрала свои теперь слишком теплые пальцы из его ладоней, кое-как отводя взгляд от его лица. Ребра аж дрожали, почти дребезжали от того, с каким сожалением она прервала их контакт. И ей так сильно хочется уже самой схватить его руки, прижать их к своим щекам… Черт, Евлалия явно переоценила свою выдержку перед ним. — Какого рода помощь ты предлагаешь? — судорожно выдохнула Лункина. — Опять что-то вне закона? Напоминаю, что не ты один форму отныне носишь. — Лали… — С губ почти против воли срывается усталый вздох. И если сначала у него еще теплилась робкая надежда на то, что все может быть, как раньше, то сейчас стена между ними становится почти физически видимой. В скольких бы стычках Вова не побывал, сколько бы синяков не получал — то, как она говорила с ним сейчас, ощущалось гораздо больнее. И хочется-то… обнять, как раньше. Покружить, как Тоньку только что. Вова-то знает, как Лали, вся такая строгая-строгая, умеет заразительно смеяться. Ему всегда от этого аж… жить хотелось, что ли. И поцеловал бы. Наверное. Если бы разрешила. А еще хочется как-то почти по-детски возразить, что он, вообще-то, на войне был. Людей защищал. Помогал. Просто… чтобы хотя бы Лали не думала о нем, как о мрази какой. Может, он такой и есть, Вова не отрицал бы, но… важно было, чтобы она о нем плохо не думала. От остальных — переживет. От Лали — вряд ли. — Если помощь нужна — помогу. Как — моя забота, не твоя, — упрямо заявляет Вова, но почти сразу смягчается. Не может с ней по-другому — даже несмотря на то, что где-то внутри сидит глупая обида, что она его игнорировала все это время. — Не говори со мной так. Пожалуйста. Мог бы и силой обнять, поцеловать. Со всеми девчонками это проблему решало — повоюют немного да успокоятся. Но это же Лали. Не мог Вова с ней… как со всеми. А она старается смотреть куда угодно, но не на него. Потому что иначе глаза будут на мокром месте. Лункина бездумно пялится на то, как пацаны гоняют мяч по снегу, и молчит слишком долго. Турбо, вон, как дурак, теряет отличную возможность забить, пока отвлекается на Тоню. А сама Евлалия тяжело сглатывает и наконец переводит взгляд на Вову. — Я не знаю, что ты хочешь от меня услышать, — с полувсхлипом сообщает она. — То, что меня не хотели брать на работу, узнав, что мой брат сидит? То, что, когда вы оба исчезли, вскоре умерла мама? Что моя сестра теперь тоже заделалась в уличные бандитки? Что моя жизнь рушится? А тут возвращаешься ты, весь такой рыцарь сияющий… Лали смотрит на него ломко, еле борясь с желанием коснуться его лица. И в итоге… не справляется. С самой собой. Ну никак это невозможно. Она поднимает дрожащую руку, почти подносит ее к его щеке, тормозя буквально в сантиметре, застывая восковой фигурой. — Злиться на тебя куда проще, — сознается Лункина. Про работу Вова знал — болтушка Тоня даже в письмах, будучи ограниченной парой строк, ухитрялась выкладывать про сестру всю возможную информацию. Про маму, правда, призналась уже гораздо позже, вот, почти недавно — сама переживала, значит. Получилось так, что его реально не было рядом, когда… когда нужен был. Очень нужен был. Но это он исправить уже никак не сможет. Тут ничего не поможет — особенно его громкие титулы на улице. Но даже ее маленький шаг к нему становится знаком. Хорошим знаком. На войне в такие штуки волей-неволей начинаешь верить. Так что… Вова просто сгребает ее в почти медвежьи объятия, не давая возможности вырваться. И по спине начинает гладить даже чисто машинально. Хочется просто всеми способами внести в ее голову мысль — я рядом. И теперь-то точно никуда не денется. — Прорвемся, — почти клянется Вова, чуть погодя. — Вместе-то прорвемся. Я все решу. Потому что ему реально хочется все ее проблемы решать. Чтобы улыбалась только. Как раньше. Его яркая звездочка Лали. А пацаны даже отвлекаются от игры — свистят и хором улюлюкают, подначивают, и кто-то даже выкрикивает, мол, засоситесь уже, за что тут же получает подзатыльник от Турбо. А сама Евлалия… Она всхлипывает куда-то в шею Суворова, и в ноздри пробивается его запах — такой родной, как пахнет только его кожа, с оттенком хозяйственного мыла. Но почти сразу Лункина высвобождается из его объятий, стараясь придать своему лицу прежнее строгое выражение, когда к ним уже приближается Марат, по-хозяйски закидывая руку Евлалии на плечо. — А я-то надеялся, что это я ей сам по себе нравлюсь, что она меня от ментов-то отмазывает. Но как всегда дело в другом, ага? — Мне… — она прочищает горло и скидывает с себя руку младшего Суворова. — Мне отоспаться надо. Мне завтра, в отличие от некоторых, на серьезную работу идти. И почти сбегает. С позором. Разворачивается резко, уходит быстрым шагом, по пути глотая слезы, а на сердце вновь кровоточит так и не зажившая рана, с которой словно коросту одним рывком содрали. И теперь она неприятно саднит, гноится и чешется. Уж лучше вырвать это сердце с корнем, чтобы вообще ничего не чувствовать, пока абсцесс не развился. Евлалия надеется, что ее побег достаточно красноречив, чтобы Вова понял, что трогать ее не надо… Но правда в том, что она-то уж точно лучше всех знает, каким настойчивым он может быть. И самое ужасное — она ведь где-то глубоко внутри на это и надеется. А Турбо, тем временем, подваливает к Тоне, невзначай закидывая руку на деревянное ограждение позади нее. — А вы, сестрички Лункины, одинаковые динамщицы, я погляжу, — с притворной досадой он качает головой. Тоня прыскает от смеха, когда Маратик за свой подкат получает такой мощный подзатыльник, что чуть голова с плеч не отлетела. Но внутри все равно… скребется. Наверное, самое дурацкое в этой ситуации то, что ей Вову жалко. Лали может сколько угодно упираться, что она все сама, все сама, но… вдвоем-то всегда легче. А он по ней скучал. Очень. Тоня это и без писем знала. Вот был бы тут Сережа… Ладно. При нем такой херни бы не было. При нем вообще… все по-другому было. Ладно. Вова тоже дурак. Надо было ее догонять. А он весь из себя такой… уважительный. Вот надумают себе сейчас всяких глупостей, а ей потом между ними пляши, восстанавливай все? Но виду Тоня не подает. Как бы между делом придвигается ближе к Валере. И все ради того… чтобы приподняться на носочки и коротко поцеловать его в уголок губ, мазнув по ним своим новеньким вишневым блеском. — Еще раз меня динамщицей назовешь, вообще больше не приду, — заворчала Тоня, скрестив руки на груди. На самом деле, он ей нравился. Даже очень. Но дразнить его нравилось чуть больше. И вовсе, блять, ей не страшно… начинать серьезные отношения! А Валера аж краснеет. Вот вечно Тонька им играет, помыкает, как хочет, а он и сказать ничего права не имеет — она-то сеструха ментовки и самого легендарного старшего, что у них был, пусть тот и отсиживается в тюряге. — Ладно, — в итоге лишь бурчит он, угрюмо пожимая плечами. А Вова, тем временем, уже собрался к Кощею — и не просто поздороваться, а заодно предъявить за то, что мамку Пальто на деньги и шапку проклятую развели. Турбо вздыхает, прекрасно понимая, что встреча вряд ли будет дружелюбной, а Тоньку-то хер уговоришь не идти. Поэтому он смотрит на нее исподлобья, осторожно уточняя: — Тоже собралась? — А не должна? — невозмутимо интересуется Тоня. Для нее это было как-то само собой разумеющееся. На разборки Тоня, естественно, не ходила — пришибут и не заметят, а жить-то еще хочется, но в остальных делах «Универсама» участвовала активно. Да и тем более, когда Сережу выпустят, кто-то же должен будет без прикрас ему рассказать все, что он пропустил, и Тоня без лишней скромности выбрала на эту роль себя. — Да ты не переживай, — поспешно добавляет Лункина. И вот сейчас в голосе ни тени прежней игривости — даже почти серьезно говорила. — Если что, я фанеру-то пробью. И бегаю быстро. С чего вдруг она взялась убеждать Валерку в том, что все будет хорошо, она и сама не знала, но то, что у него точно были мысли ее отговорить, приятно грело душу. Но вот… кто же знал-то, что навыки быстрого съеба ей пригодятся? Только воспользоваться-то она ими не успевает. Когда они вваливаются в качалку шумной толпой, остальные пацаны облепляют Вову — а Кощей, тем временем, тут как тут. Как будто ждал уже. И стоит такой, рожа мерзкая, вроде даже излучает своеобразное дружелюбие… Но когда он полез Вову обнимать, жуткие глазенки безошибочно остановились на Тоне. Начинается, блять. — Щас, Вован, обожди. — А он даже когда спокойно разговаривает, все равно ревет, как медведь. Кощей подходит к ней — Тоня старается дышать через рот, чтобы не чувствовать запах дешманской водки, которая у него уже должна вместо крови по венам бежать. — Кто опять притащил сюда деваху?! — Я сама за себя говорить могу, вообще-то, — бурчит мрачная Тоня, но в ответ ей звучит только издевательский ржач. — Забыл, чья я сестра? У меня полное право есть тут быть. Или спорить будешь? Вперед уже ломится закипевший Турбо, но его ловит Зима. И Тоня сейчас Вахиту ой как благодарна. Хотя сама зассала уже. Кощей-то — бухущий в хлам… Но разве не этому ее Сережа и учил? Отбиваться, даже если дело совсем дрянь. Потому что в нужный момент придется рассчитывать только на себя. — Только ты — девка, а не брательник твой, — продолжает Кощей. — Может, его прирезали на зоне давно, не думала? Из-за вот этого вот, рожи автоматной! Нашего старшего… В воцарившейся тишине звук ее пощечины прозвучал особенно громко. Девчачьей такой, глупой пощечины. Он вряд ли ее даже почувствовал. Но Кощею никогда много не надо было, чтобы взорваться. — Решила с пацанами наравне быть, шваль?! — рычит он. — Так и огребай, как пацан! И тогда мощный удар кулаком в лицо сбивает Тоню с ног. Она валится на грязный пол, сквозь темную пелену перед глазами смутно понимая, что вокруг нее кто-то суетится. Но потом сознание уплывает — только чувствует соленую кровь из носа на губах. *** Очухивается она намного позже, пропустив все самое интересное. Голова гудела. Зима все пытался выяснить, сколько пальцев она видит, и успокоился только тогда, когда Тоня с заплетающимся языком послала его нахуй. Оказалось, что за время ее отключки дурак Валерка и Марат кинулись на Кощея с двух сторон, но их оттащили новые Кощеевские друзья. Вова согласился на боксерский спарринг с этим тупым шкафом Демидом, чтобы выиграть тридцать рублей и возместить новенькому Пальто шапку матери, но каким-то образом проиграл, чему был очень рад Кощей. Потом, правда, был не рад, потому что Адидасовский кулак сломал ему нос… У Тони, к счастью, нос был целый. Синяк только будет да крови много натекло — вся новенькая олимпийка залита была. Она еще храбрилась, требуя Кощея, чтобы поквитаться с ним, но в итоге чуть не свалилась опять от внезапного головокружения. Домой ее повел, конечно же, Турбо. То есть, ну, сначала нес — у нее ноги не шли. Потом Тоня немного прошла сама, но быстро устала, и хотя до дома оставалось всего-ничего, она утянула парня за собой на ближайшую лавку. Вцепилась в него, почему-то боясь отпускать, уткнулась носом в шею и капризно протянула: — Не пойду домой. Меня Лали сожрет. Да она всех сожрет… И было очевидно, в свете недавнего разговора, кому достанется больше всех. Так по-тупому подставить Вову еще надо было суметь. А он, между прочим, еще и честь ее защищал в итоге! И Турбо тоже. Дурак. — Валерка… укради меня, а? — после недолгого молчания почти умоляет Тоня. А сама губами едва ли не касается его шеи. — Не пойду я домой… — Да я б украл без б, — усмехается он в ответ, гладя ее по плечу после того, как сгреб в охапку. — Но сеструха-то твоя, боюсь, дельце быстро так состряпает. Буду с Дровосеком на нарах торчать. Не-е-е, так не пойдет. И вздыхает, прижимает строптивую девчонку к себе ближе. Нравится она ему, блин. Вот только успокаивает Валера пиздец не умеет. — Ты это… — Турбо мнется, неловко откашливается. — Пойдем, я тебя отведу. Впрягусь перед сеструхой, отвечаю. Это аргумент, на самом деле. У Лали и так на весь круг ее общения зуб. Ну и… знает она много. Больше, чем должна ментовка. И не появись Тоня дома, всех пацанов тут же загребут. Нет. Она же не чушпанка какая-то. Она своих не подставит. Но идти сразу все равно отказывается. Сидит еще в его объятиях, рассеянно вырисовывая что-то на чужой ладони. И не сказать даже, что испугалась — Кощей давно крысил, самым крутым себя возомнил, как Сережу загребли. Ну болело, да. Просто… стыдно как-то перед Лали, что ли. Она же испереживается вся. И перед Вовой. Она же его обвинит. Но делать нечего. Приходится подняться. Руки Турбо из своей Тоня, правда, все равно не выпускает, переплетая их пальцы. Просто… спокойнее с ним. Хочется, чтобы рядом был. И уже перед дверью квартиры Тоня трусит. Сама стучится, но когда слышит, как открывается замок, снова жмется к груди Турбо, пряча лицо и сцепляя руки в замок у него на спине. — А красть меня придется все-таки, — сбивчиво шепчет Тоня. — Она меня из дома не выпустит. — Стой, слушай, — быстро шепчет Валера. — Я за тобой завтра в шесть утра зайду. У Адидаса одно дело есть… И тут дверь распахивается, не давая ему возможности договорить. Евлалия замирает на пороге, глядя на Турбо с максимальной враждебностью, но ничего не говорит, молча ждёт, пока этот здоровый лоб отпустит ее сестру. Не стесняются ведь ничего. — Лаль, тут такое дело… — откашливается Валера, гладя Тоню по волосам. — Ты только не быкуй. Знай, что мы со всем разберемся. — Что? — сурово спрашивает старшая Лункина, тут же сдвигая брови на переносице. И тогда Турбо нехотя отлепляет от себя Тоню, разворачивая ее лицом к сестре. А сам даже глаза прячет, в то время как Евлалия стремительно мрачнеет, глядя на синюшный кровоподтек на носу своей младшей. — Домой, — цедит она. — Быстро. Бегом, я сказала. А сама стремительно натягивает свое форменное милицейское пальто и шапку с серпом и молотом и уверенно шагает в подъезд. — Ты куда? — а Турбо и растерялся даже. — Вас, ублюдков, сажать всех. И не поймешь — шутит она так или нет. Прошло два года. Два ебаных года, а адрес Евлалия ещё отлично помнит. Даже ноги, можно сказать, сами несут ее к дому Суворовых. Она практически взлетает по ступенькам, сию секунду начиная воинственно долбить в дверь, но слегка тушуется, когда открывает ей вечно улыбчивая мама Марата. — Лали! — кажется, она искренне рада видеть девушку. — Какая красавица стала, сто лет тебя не видела! — Диляра, здравствуйте, я… — а та оглядывает ее форму, сразу с тревогой перебивая: — Маратик что-то сделал? — Позовите Вову, пожалуйста. Но тут Евлалия замечает, как он сам выходит в коридор. Должно быть, услышал их голоса. Естественно, у Диляры были все причины беспокоиться, потому что Вова и сам вернулся только с час назад с позорно расквашенным носом — ей-богу, скорлупа. И хлопотала тут над ним, пока Вова успевал раздавать подзатыльники Марату, чтобы домашку сделал — иначе на большое дело завтра не пойдет. Про то, кто нос успел разбить, ни один не говорит. Диляра чуть успокаивается, что хотя бы Марат цел, но… Вову-то она тоже любит, что его удивляет до сих пор. И тут вдруг — Лали. Вова-то ее ждал, но формой… удивила. И он засматривается даже, не может не засматриваться, а вслух говорит только: — Красиво. Больше ничего не говорит — ему прилетает полотенцем от Диляры. — Что ты уже успел натворить?! — восклицает она. — Ты же только вернулся, Вова! Конечно. Большие дела у него начинаются завтра. А сейчас Вова только расплывается в самой мягкой улыбке, ловя мачеху за руки, чтобы утихомирить. — Спокойно. Это наши дела. Личные. Сейчас все порешаю, ладно? А Диляра смотрит на него с пару секунд, а потом срывается на кухню, причитая что-то о том, чем она заслужила такое наказание. Он перед ней извинится. Потом. А сейчас Вова оборачивается обратно к Лали… и опять улыбается. Невольно как-то. — Красиво. Очень, — повторяет он еще раз. — Диляру бы только не пугала. Пошли ко мне. Поговорим. Не в подвал же ее вести. Там он пацанские дела решает. А Лали… Лали — это другое. Лункина смотрит на него затравленным волчонком и проходит в квартиру, на ходу снимая пальто и шапку. Красиво, блять. Она не для красоты так оделась, а чтобы продемонстрировать ему наглядно, насколько они разные. А в итоге он забирает у нее вещи, чтобы самому повесить их на крючок, а Лали, скептически хмыкнув, разувается и проходит в их с Маратом комнату даже раньше самого Вовы. Тормозит у окна, глядя на пляшущие на улице снежинки, стараясь не думать о том, сколько времени прошло с тех пор, как она была тут в последний раз. В комнату вихрем врывается Марат и тут же и застывает, глупо пялясь на неожиданную гостью, когда она оборачивается. Благо, хоть под пальто она была в гражданском. — Ла-а-али, — тянет Марат, расплываясь в лукавой улыбке при взгляде на старшего брата. — Понял. Не мешаю. И так же стремительно удаляется. А Лункина вздыхает и качает головой, смотря куда угодно, но только не на Вову. Зацепляется взглядом за идиотские плакаты с девушками в купальниках и выгибает левую бровь. — Какого хрена моя сестра заявилась домой с разбитым носом? — ее голос звучит твердо и холодно. — Я думала, я могу доверить ее хотя бы тебе. Евлалия наконец смотрит на него, собираясь продолжить нападать, но вдруг замечает синяки у него самого и осекается. И она даже не знает — хочется ей добавить ему новых или коснуться каждого губами. — Можешь, — немедленно возражает Вова. — И не только мне. За Тоньку вся улица поднимется, и ты это знаешь. Он же тоже брату их клялся, что обеих сбережет, чего бы это не стоило. И если с Лали его изначально связывали чувства другой природы, то Тонька — это же как младшая сестра. Иногда надоедливая, неугомонная, но все равно любимая. И в момент, когда она сегодня упала, Вову как-то… перекрыло, что ли. Кощею повезло отделаться только сломанным носом. Потому что теперь-то Вова слишком хорошо знает, как сделать человеку очень больно. И он готов был этими знаниями воспользоваться. Хочется закурить, но при Лали он сдерживается. Сам садится на кровать, приглашая сесть рядом, но она, естественно, стоит. Гордая. Как и всегда. И вот это вот Вова в ней и любил. — Кощей берет на себя много. Решает, кому можно приходить, кому нет. И гнать начал, что Серого прирезали давно. Тонька его и ударила. — Вот тут он не может не усмехнуться. Вова ее помнил малявкой еще совсем, а она вон. Отпор может дать даже. — А он ее в ответ. А я ему нос сломал. Почти по справедливости, получается. И тогда Вова наконец смотрит Лали прямо в глаза. Сердце колошматит автоматной очередью — нельзя же… красивой такой быть. Особенно когда злится. Особенно когда на него. — Мой косяк. Извиняться не буду, сама знаешь. Но при мне ее больше никто и пальцем не тронет. Слово пацана. Лункина тяжело сглатывает и делает до ужаса робкий шаг вперед. А затем ещё один и ещё, пока не валится безумно устало на кровать рядом с Вовой. Для него все так… просто, блять. Разве нормально решать все вопросы кулаками? Разве нормально все сводит к агрессии? Разве нормально вообще находиться в обществе таких людей, как Кощей? — Вы все меня убиваете, — измученно выдыхает Лали. — Что ты, что Тоня. Что Сережа раньше. Вы буквально моей смерти хотите. Зачем она вообще пришла? Зачем поддалась глупому импульсу? Сержант милиции должна думать мозгами, а те атрофируются каждый раз, когда старший Суворов оказывается рядом. Евлалия шла сюда, источая праведный гнев, прокручивая в голове яростные речи, что собиралась выплеснуть на него, а сейчас… Ей нечем ему возразить. Она прикрывает глаза и кладет голову ему на плечо. Глупо и бездумно. — Ты… — и у нее даже в горле пересыхает, выходит какой-то вымученный хрип. — Ты просто не имеешь права так… на меня действовать. Не после всего. — Это ты мне запрещаешь? — усмехнувшись, интересуется Вова, наконец обнимая ее за талию. Удивляет опять — он не ожидал, что Лали сама к нему пойдет. Конечно, она имела право злиться. Конечно, это было намного проще. Но сейчас… сейчас Суворов почти верит, что все может стать, как раньше. Пацанов поднимет. Другую жизнь покажет, а не бессмысленную дележку асфальта, которой их Кощей учил. Сам поднимется. Не до института и завода сейчас, дела поважнее есть, но потом — вполне возможно. И Лали… Лали. Он же ее реально хотел в жены взять. Ну, чтобы все так… по-человечески было. По-правильному. Она только такого достойна. Почему «хотел»? До сих пор хочет. — Я же каждый день про тебя думал… там. — А у самого голос сбивается почти до шепота. — Иной раз знаешь… застрелиться хотелось. Не мог больше на это смотреть. А про тебя вспомню — сразу жить хочется. Как ты улыбаешься, как смеешься, какая ты красивая у меня… да даже как на меня кричишь. Как мы целовались. И не только целовались. — Я ж к тебе вернуться хотел. Иногда, знаешь… так накатывало, что плохо было. Я скучал. По тебе. Очень. — Вова усмехается, качая головой. Вроде глупости нес, а такие… правильные, кажется. — И не смерти я твоей хочу. Любить хочу. И люблю. И тут в ней что-то ломается. Она же пришла наорать на него, а он ей… такие вещи говорит, от которых душа замирает, а сердце удар пропускает. Она же… она же тоже его… несмотря ни на что… Лали всхлипывает, слезы из глаз брызгают непроизвольно, но сама девушка уже поднимает голову, тянется к Вове и целует его в линию челюсти, затем в скулу, чтобы наконец найти его губы своими. Растаяла снежная королева. Только усы его дурацкие колются — до Афгана их, блин, не было. — Я думала, что не скучала, — шепотом делится она в ответ между поцелуями. — Вернее… Я себя заставляла так думать. Но когда сегодня… Черт, когда я тебя увидела… Плохо у Евлалии с выдержкой. И как ее такую вообще в милицию взяли? Ильдар Юнусович попрет ее. Точно попрет. И прав будет, поделом ей. А сама она почти задыхается, притягивая Вову ближе к себе, чтобы обвить руками его шею. Чуть царапает кожу ногтями, а от губ оторваться просто не может. Но приходится. Ненадолго совсем. Вова просто слишком хорошо Марата знает — ворвется еще… как сегодня принесся. Так что он подрывается исключительно ради того, чтобы закрыть дверь на ключ, а потом снова вернуться к Лали, впиваясь в ее губы новым поцелуем. А потом спуститься к шее, но… аккуратно. И хочется наоставлять своих меток, чтобы все знали, что Лали — его, Адидасовская, что она с ним ходит, но нельзя. К ней вопросы будут. Руки беспорядочно шарят по ее телу, а сам не верит почти, что она — реальная. Что дождался. Надо тихо только. А сложно. Вова снова возвращается к ее губам, одной рукой путаясь в ее волосах. А вторая уже скользнула по бедру Лали выше, под юбку. И Вова сам, как пьяный, сквозь шальные поцелуи почти клянется: — Я тебя в жены возьму, обязательно возьму… И ты от меня никуда не денешься… И я не денусь… Никогда больше… Потому что снова ее потерять — хуже смерти. Но она не может ничего обещать в ответ. Лали же принципиальная до мозга костей — как она, сержант милиции, может выйти замуж за группировщика, вряд ли собирающегося менять свой образ жизни? Но… черт возьми, хочется… Хочется иметь возможность засыпать в его объятиях, видеть его сонное лицо по утрам… Но сейчас Лали едва сдерживает стон, когда его губы вновь касаются ее шеи. В итоге она только сдавленно мычит, тут же забираясь к Вове на колени и поддевая края его тельняшки, чтобы стянуть с него такую мешающуюся вещь. Замечает татуировку на его плече, которой раньше не было, обводит ее кончиком указательного пальца, а затем и сама припадает к его шее губами, оставляя влажную дорожку из поцелуев от кадыка до острой ключицы, тут же прикусывая ее зубами. Ей-то можно оставлять на нем следы. Ему никто ничего не предъявит. Дыхание тяжелеет до головокружения, пульс учащается и долбит где-то глубоко в ушах, а сама Лункина не удерживается от судорожного шёпота: — Как же хорошо… Я… Я тоже так скучала… Хорошо, что дверь была закрыта. Потому что вскоре к ним стучатся. К счастью, всего лишь Диляра, которая о чем-то спрашивала. Из-за закрытой двери ничего не было слышно… и не то что бы Вова сейчас мог думать хоть о чем-то, кроме сидящей у него на коленях Лали. — Да-да-да, Диляр, обязательно, — откровенно отмахивается он, пока избавляет девушку от верха, оставляя в одном белье. И вот сейчас можно и волю себе дать — под этой ее красивой формой все равно будет не видно. В коридоре воцаряется тишина, а Вова срывается на беспорядочные влажные поцелуи, оставляя яркие метки на ее плечах и ключицах, медленно проводя рукой по оголенной спине, проходясь по каждому позвонку, прежде чем щелкнуть застежкой. За два года он-то убивать привык. Для благих целей, но убивать. Да и в принципе далек от нежностей всегда был. Но… с Лали-то можно. И нужно. — Я тебя люблю, — все повторяет Вова то, что надо было сказать еще до армии. И снова целует в губы, одновременно с этим нежно сжимая грудь. А она шипит сквозь зубы, надеясь не сорваться на стон — ей до безумия хорошо от его прикосновений. Лали ведь девочкой ещё совсем была, когда они познакомились. И никого, кроме него, у нее и не было. Даже за эти два года разлуки она лишь кое-как сходила на пару-тройку свиданий с Пашкой, напарником своим, лейтенантом милиции, а потом… Заглохло все. Не могла просто. Не могла решиться на что-то серьезное, не могла довериться, да и… Глаза и руки у него были не те. — И я тебя люблю, — почти сокрушенно признает Лункина, руша все так старательно возведенные барьеры окончательно. Но нельзя. Нельзя, нельзя, нельзя. Можно… только сегодня. И Лали давит Вове на плечи, чтобы уложить его на лопатки, а самой вольготно расположиться у него на бедрах и склониться, прижаться своей грудью к его, кожей к коже. Она засматривается в его такие родные карие глаза и в какой-то момент… едва не всхлипывает, стараясь заглушить этот предательский звук новым поцелуем. Глупая, не умеющая себя контролировать, зависимая. — Нет, все же ты… Ты меня убиваешь. Убивает он все-таки по-другому. Но это была та самая вещь, которую хотелось бы унести с собой в могилу. Сразу после «и жили они долго и счастливо и умерли в один день». Но сейчас некогда армейская выдержка Вове изменяет окончательно. Может, он и торопился, избавляя их обоих от остатков такой мешающей сейчас одежды, но… поебать, на самом деле. Только колготки ее цепляет, но почти сразу извиняется, целуя в шею: — Новые куплю. Ей — хоть весь мир сразу. Потому что все эти два года Вова даже не думал про кого-то, кроме нее. Лали заняла буквально все его сердце и мысли. И когда он наконец входит в нее, позволяя оставаться сверху, с губ у самого срывается судорожный вздох. Дорвался, наконец-то. И тогда он начинает двигаться, напористо и нетерпеливо, не давая привыкнуть, но не переставая покрывать лицо, шею и плечи сбивчивыми поцелуями, особенно задерживаясь на губах. Им же все еще… нужно быть тихими. Хотя от желания услышать ее стоны даже дыхание перехватывает. И Лали невольно его желание исполняет — тихо-тихо поскуливает ему на ухо, а по коже раз за разом прогуливаются волны мурашек с каждым толчком, под которые ей приходится только успевать подстраиваться. Все мысли выбивает из головы разом, остается лишь блаженная нега, разливающаяся по дрожащим мышцам и концентрирующаяся в самом низу живота. Лункина и сама забывается, целует его за ухом, прикусывает мочку, позволяет крепко-крепко сжать себя в объятиях, словно, и правда, готова позволить впитать себя через кожу, запереться за его ребрами, как за решеткой. И на ее запястьях словно застегиваются стальные браслеты наручников, приковывающих ее к нему все сильнее с каждым разом — в голове раздаются щелчок и лязг металла. Жарко. Очень, очень жарко. И как ей такой растрепанной потом в глаза Диляре смотреть, уходя?.. А уйти надо будет. И желательно — навсегда, хотя сейчас эта мысль вдруг отдалась ржавой иглой, всаженной в сердце. И потому Евлалия зацеловывает Вову, желая оставить его отпечаток на своих губах и на своей душе, чтобы навечно там и остался. Она и сама ускоряет движения, наконец поймав нужный темп, и вскоре все ее тело бьет крупной дрожью, и внутри она вся сжимается вокруг него, прежде чем обессилено опадает на его грудь, тяжело дыша. Перед глазами пляшут звездочки, пока Лункина бездумно оставляет рваные поцелуи на его шее и подбородке. — Я люблю тебя, — хрипло шепчет она. — Запомни это, пожалуйста. На случай, если ей, действительно, не удастся задержаться в его жизни. Или… самолично арестовать.