Браслеты

Следующим утром Тоня подорвалась сама, даже без будильника. И почти сразу, разочарованно выдохнув, упала на подушку. Просто… засыпала-то не одна. Затащила к себе в комнату Валеру и до последнего, в полудреме уже, держала его за руку. Ну… хотелось. Сильно. Хороший он. Терпит ее столько времени, защищает… И смешной такой, краснел аж, когда она его чмокнула… В груди предательски потеплело, и Тоня, сама красная до кончиков ушей, спрятала лицо в ладони. Полежала так немного, а потом приподнялась на локтях. Кровать Лали уже пустовала. На часах уже — пять сорок. Валерка обещал зайти в шесть. Значит… надо проверить обстановку, узнать, на каком этапе сборов на работу Лали, прежде чем и самой начать собираться. По сути — в никуда. У нее сегодня контрольная по английскому и надо было рассказать доклад по литре. Но… это же Вовины дела! И Валерка сам ее позвал. А обычно никуда не звал. Какая тут школа? Выползая из комнаты, Тоня успела мельком глянуть в мутное зеркало. Синяк был страшный, но она улыбнулась самой себе почти с гордостью. Первое боевое ранение. И не от скорлупы какой-нибудь, а от Кощея сразу! Повод повыпендриваться. А сестра обнаруживается на кухне. Задумчивая какая-то. Сидит с кружкой, содержимое которой давно остыло, а не пьет даже. Тоня, привалившись плечом к дверному косяку, не может не поинтересоваться: — Ты там Вову не убила вчера? Он, вообще-то, меня защищал… — Скорее, он меня, — невнятно отзывается Евлалия, поправляя ворот домашнего свитера, чтобы сестра не увидела засосы на ее ключицах и плечах. Как же стыдно вчера было уходить из квартиры Суворовых — Диляра интересовалась, не хочет ли Лали остаться на ужин, пока она, вся красная, приглаживала волосы в прихожей, а Марат уссывался на весь коридор. Она совершила ошибку. Снова. В итоге половину ночи проворочалась, кое-как задремав лишь ближе к четырем утра. Лункина совершенно, блять, не была готова к рабочему дню. Она даже во времени потерялась. Запоздало осознав, что, раз Тоня уже встала, то она может опаздывать, Лали подорвалась с места, а потом расслышала храп отца из его комнаты… Сколько сейчас вообще? Взгляд цепляется на старые громко тикающие часы. — А ты чего так рано встала? — недоуменно интересуется старшая из сестер. И даже не заметила, что, резко подскочив, случайно содрала с плеча свитер, являя космически-фиолетовые следы своей ошибки. А Тоня аж закашлялась от неожиданности. Она еще не целовалась даже, ну, чтобы прям по-серьезному, и от одних только упоминаний более близких отношений начинала глупо хихикать… но тут… Хорошо поговорили, получается? Ну так… близко прямо… усиленно… в горизонтальных плоскостях… — Так вот, как он там тебя… убивал, — хихикает младшая из сестер, прикрывая рот ладонью. Но потом почти сразу начинает лепетать: — Лаль, ты бы это… не динамь его, а? Вова же хороший… Он ради тебя звезду с неба достанет… Не будь козой, а? Пять сорок пять. В принципе, ей нужно было не так много времени собраться, потому что наряжаться точно не надо. Но для начала надо Лали выпроводить, потому что если она поймет, куда и с кем Тоня сбежит, она ее точно к батарее пристегнет наручниками. И взгляд снова цепляется за засосы на ее плечах. Тоня не может удержаться от усмешки, понятия не имея, как сейчас будет Вове в глаза смотреть. А он-то, наверное, там вообще… разукрашенный?.. — Синяк болит, — чуть запоздало отвечает Тоня на вопрос сестры. — У нас есть таблетка какая-нибудь? И ты щас в душ? Евлалия тяжело вздыхает, устало прикрывая глаза, считает про себя до пяти, чтобы хоть как-то взять себя в руки, и уже потом выдавливает из себя вымученную улыбку и тянется к покосившимся шкафчикам между газовой плитой и старым дребезжащим холодильником. Выуживает оттуда аптечку, шарится в ней в поисках обезболивающего и протягивает сестре таблетку анальгина. — Да, я в душ, надо собираться на работу, — выдыхает Лали в итоге, проходя мимо, но потом тормозит в дверях, меланхолично сообщая: — Я никого не динамлю. Я лишь делаю выбор в сторону того, что правильно. Менты — они ведь такие, все видят в черно-белом цвете. Есть закон и… то, что вне его. И с последним они могут соприкасаться исключительно в процессе задержания. И лишь тогда Лали уходит в ванную, смывая горячей водой мельтешащих у слива тараканов. Лишь под ее струями, бьющими в лицо, она сможет дать волю слезам. Тоня фыркает сестре вслед, быстро выпивая таблетку — реально болит, блин. Выжидает для виду с минуту, прислушивается к храпу отца, а потом стрелой несется к себе в комнату, торопливо надевая видавшие виды джинсы и старый Сережин свитер, который она забрала сразу, как только его загребли. Правильно. Это правильно — отвергать парня, который про тебя даже в армии каждый день вспоминал, хотя ты его игнорировала? Ну и… она-то тоже Вову любит. Очевидно же. Они же… ну… это явно с ее согласия делали… Вова бы ее в жизни силой не… И сама невольно прикусывает щеку изнутри. Ну и чем она лучше сестры тут, получается? Даже Валерка сказал, что динамщицы две. Ну нет. Тоня точно динамщицей не будет. И Лали перевоспитает. Ну… это же Вова! А Сережа вообще, по сути, всем рискнул, чтобы у них все получилось. А Тоня, как хорошая сестра, тоже поможет. Обязательно. Вскоре она, уже одетая, наскоро собравшая волосы в хвост и даже нарисовавшая моднючие стрелки, выскользнула в коридор. Вода еще шумела, что радовало. Тоня подкралась к двери, выглядывая в глазок… Какой пунктуальный, надо же. И она не может удержаться от счастливой улыбки, когда, открыв дверь, самыми сияющими глазами смотрит на Турбо. Но почти сразу и сама смущается тому, как на него пялится. Да что с ней вообще?.. — Я ща это… я быстро! — лепечет предательски смущенная Тоня, быстро пихая ноги в ботинки — холодные, но зато модные. Однако она не успевает даже застегнуть замки — дверь ванной открывается с характерным скрипом. Тоня спешно выскакивает в подъезд, только куртку схватив и почти взвизгнув: — Ливаем! А Валера даже громко хохочет, захлопывает за ней дверь и галопом мчит по ступенькам вниз, по пути хватая Тоню за руку. Они пулей вываливаются на улицу под снег, и лишь тогда Турбо тормозит, чтобы отдышаться — бегает-то он хорошо, но из-за курева дыхалка ни к черту. — Ладно, погнали, — оторжавшись, он смело закидывает руку ей на плечи. — Адидас заждался небось. И к месту сбора они, действительно, едва не опаздывают. Здесь, помимо Адидаса, их уже ждут Марат, Зима, Ералаш и Пальто. Последний тут же засмотрелся на Тоню. — Ах, да, вы же толком не представлены, — вспоминает Турбо, косясь на новичка. — Тонька, это Пальто. Пальто, это Тонька. Со мной ходит. — А так разве можно? — уточняет тот, подразумевая, видимо, как раз то, что странно приводить своих девчонок на дела. — Она сеструха Дровосека, на секунду, — поясняет Валера, подбочившись. — Я те рассказывал, — Марат пихает Пальто в плечо. — Да и типа… кто мне запретит-то, — невозмутимо подхватывает Тоня, а сама невольно к Валерке ближе жмется, обнимая его обеими руками. Она, вообще-то, всем говорила, что с Турбо ходит. И он тоже всем трепал. Но вот сейчас что-то… аж в груди екнуло, как в романчиках этих, которые мама раньше читала. Ну там эти всякие, бабочки в животе, седьмое небо от счастья… А потом лукавый взгляд цепляется за курящего Вову. Чуйка не подвела — у него следов даже больше, чем у Лали. Тоня хихикает — страсть какой серьезный Владимир Кириллович тащит их на дорогу. План оказывается донельзя прост — стопорить водителей, стрясая с них плату за проезд по Универсамовской дороге. Тоня аж с уважением на Вову посмотрела. Всегда уважала, но сейчас прямо особенно. Это ж… серьезное дело, Кощей бы в жизни не выдумал. И легкие деньги. Даже бескровные. Почему нет? И по справедливости все. А пока они идут, Тоня успевает подскочить к Вове и заговорщически шепнуть: — Она сказала, что выбирает правильное. Дурында потому что. Вова удар выдерживает стойко. Мрачнеет разве что, но виду сильно не подает. А Тоне почему-то вдруг за него так… обидно становится. Ну любит же. Прямо видно, что любит! Ладно. Она еще Лали на уши присядет на этот счет. В итоге они с Ералашем забираются повыше, чтобы палить проезжающие машины. Зима, Турбо и Марат с Пальто этим стопорят водил, а Адидас решает вопросы. Решает, кстати, хорошо. Прям этот… дипломат. Ну подумаешь, пару окон кастетом разбил. И одному чуваку по роже дал. Нехер было выпендриваться сильно. — А ты на дискач пойдешь? — вдруг интересуется Ералаш, пока они ждут новую тачку. — Сегодня будет. Значит Лали дежурит, получается. Ну… ей и так влетит за побег из дома, так что терять нечего. Поэтому Тоня расплывается в улыбке, стукнув его в плечо, и откликается: — Если Турбо позовет, пойду. Кстати, если что, моя доля — твоя. Мне денег не надо, — Лали руки оторвет, — а тебе на утюг твой. Ералаш аж расцветает. Тоня тоже улыбается еще шире, прежде чем свистнуть о новой машине. Этот дядя оказывается серьезнее — они с Вовой даже дерутся. У нее сердце в пятки падает, когда ему опять попадает в лицо… а этот лыбится окровавленными губами, братается с мужиком и отпускает его даже без денег. Служил, значит. А один мужик ливнуть успел. Вот это уже не очень хорошо. — А у них это… — снова начинает Ералаш. — С сеструхой твоей… ну… И краснеет хлеще нее. Ну конечно. С Ералашем еще не ходит никто. Хотя он хороший такой. — Было бы славно, — усмехается Тоня в ответ. Ну и… по засосам на шее Вовы уж можно было догадаться. Тем более, он их и не прятал особо. — А че? — Так ведь ж это… — Ералаш чуть с трубы не валится. — Она же… ну… мент… — У тебя проблемы с ментами? — интересуется Тоня сходу и пихает ему под нос свой кулачок. — Я ж тебя стукну сейчас. Свалишься, и мне ни Адидас, ни Турбо, ни Зима ниче не сделают. Если она хотела, Тоня умела быть страшной. За семью — вообще святое дело. Ералаш затихает, и какое-то время они еще сидят молча, пока не… — Менты! — визжит Тоня, подрываясь. Пацаны срываются с мест, Ералаш пускает ее вперед, а в итоге Лункина почти валится с дурацкой лестницы прямо в руки задержавшемуся Турбо. И они несутся по сугробам вслед за остальными — Тоня в последний момент оглядывается и видит, как Ералаша за шкирку хватает знакомая рожа… — Вов! — почти хрипит Тоня, когда они сбегают достаточно далеко. От быстрого бега она едва не виснет на Валере — сил нет. — Это… бля… Там это… Пашка ее! И Лали, значит… — Какой нахер Пашка? — переспрашивает Вова, опасно мрачнея. А до Тони наконец доходит, что и кому она сказала. Вон, аж желваки заходили. — Напарник Лалькин! — почти пищит она. — Потом расскажу! Не хватало еще, чтобы Лали вафлершей признали. — Паш, Паш! — раздается умоляющий голос старшей Лункиной почти на всю округу. — Отпусти! — Какое нахер «отпусти», Евлалия Викторовна, сдурела?! — взрывается напарник, пока у него в руках бьется, как щенок, несчастный Ералаш. Дело плохо, если Паша зовёт ее по имени и отчеству. Вообще-то Павел Васильевич Демьянов был парнем неплохим. Старше, уже дослужился до лейтенанта, отец его — международный дипломат, в Лондон мотается как к себе домой, все время привозя по заказу сына подарки для Лали. Даже, вон, сегодня с утра подогнал ей духи «Obsession» от Кельвина Кляйна восемьдесят пятого года выпуска. Подарок дорогущий, и она пыталась отказаться, но обезоруживающая улыбка не только напарника, но и наставника взяла верх. — Ребенок же совсем, — настаивает Лункина. — Ты посмотри на него, не больше четырнадцати. Вообще-то она знала точно, сколько ему лет. Это ж Мишка Тилькин из их «Универсама», Евлалия даже бабушку его знает. Ну не может она допустить, чтобы… — Забираем его, и пусть Ириша и разбирается, — продавливает Демьянов, уже доставая наручники, и тогда Лали с глупым писком хватает его за руку. — Слушай, это явно все организовал не он. Старшие уже точно не здесь. Давай не будем ребенку учет устраивать, это пятно на всю жизнь… Паша вздыхает, смотрит на ее руку на своем запястье и с раздражением отталкивает мальца от себя. — Пиздуй, — почти выплевывает лейтенант парнише, а затем обращается к напарнице: — Ты слишком честная. Даже для мента. А она лишь пожимает плечами, выдавливая мрачное: — Я всегда за вторые шансы. Слышишь, мелкий? Это последний. А Ералаш стоит, как дурак, и, только когда Паша нетерпеливо рявкает на него, срывается с места. Демьянов и рад проследить взглядом, в какую сторону побежит, но Лали замечает первая — видит издалека макушку своей сестры, блять, и Вовы. Из тысячи узнает. Потому она быстро отвлекает напарника на свой неловкий смех: — Загребем ещё всех, обещаю. Просто не хочу действовать через детей. Правда. — Ладно, поехали, — раздраженно выдыхает Паша, открывая для Евлалии дверцу милицейской машины. — Но ты теперь моя должница. А Ералаш, тем временем, запыхался весь, добегая до своих. Едва ли не задыхаясь, он, весь красный, отчитывается Адидасу: — Отпустила… Она уговорила отпустить. Пиздец мутный он. Подзатыльник Ералашу все-таки прилетает — от Зимы. Просто за то, что так тупо попался. — Уговорила, — повторяет Вова, а у самого невольно кулаки сжимаются. Тонька лепечет что-то под руку, про напарника, все такое, но его аж… перекрывает. Его, Адидаса, голоса разума, кроет так, что он реально готов прямо сейчас этого Пашку из тачки выволочь и… И сам себя пугается, зная, что вряд ли бы себя удержал. Факт того, что какой-то чушпан водился с его Лали — не дурак же, понял, чего Тонька на попятную пошла и с чего там уговоры были, — злит до красной пелены перед глазами. Но его секундное промедление дает малявке возможность повиснуть у него на руке, умоляя: — Вов, блин! Они при исполнении! Он молчит долго, но сдается. Оглядывает пацанов тяжелым взглядом, особенно заостряя внимание на брате, и почти рычит: — Кто хоть слово вякнет — урою. И про то, что Вова реально готов был его из тачки вытащить и избить… и про то, что у Лали вообще был — именно был — какой-то Пашка. Пашка, блять. Мент. Правильный, наверное? Обратно возвращаются на автобусе, почти как богачи. Все еще мрачный Вова занимается дележкой денег, по-партнерски, как надо. Пальто за потерянную шапку матери прилетает аж двадцать пять рублей. Ералашу — на утюг; Тоня сдерживает слово и отдает ему свою долю, шепнув про то, что с паром утюги круче. Мама о таком мечтала. Остальное делят между собой Адидас, Зима и Турбо, чуть-чуть прилетает и Марату, но он вполне доволен. — Ну че, на дискач тогда? — вдруг предлагает Вова. Ему, блять, нужно переключиться. — Сто лет на дискачах не был. — Я ща девчонку захвачу и подкачу, — вкидывает Марат, а у Тони аж глаза на лоб полезли. Когда успел-то? Но она быстро берет себя в руки, как бы между делом заявляя: — В нашем ДК Лали дежурить сегодня должна… — Ну, пусть дежурит, значит, — как-то туманно откликается Вова, доставая сигарету. При девчонках не курят, но сейчас — очень надо. Тоня неловко прокашливается, а потом совершенно искренне, без тени кокетства, лепечет: — Ну, я домой, наверное… — Ты че, ты че? — вскидывается Турбо. — Ты идешь. Со мной. Так и так от сеструхи получишь. Я ж видел, что она нас запалила. И сам глупо так гогочет. Даже неловко как-то. И в привычном жесте закидывает руку ей на плечо — помечает территорию, так сказать. Хотя о Тоньке так даже думать оскорбительно. Она ведь такая… такая… Не просто своя в доску девчонка. Нет. Турбо все равно видел ее хрупкой дамой, которую надо оберегать, как бы она ни храбрилась. Его маленькая девочка. — Кхм, — откашливается он. — Тонь, давай я тебя в школу провожу. А потом заберу. Честно. И сразу в ДК. И, наверное, впервые в жизни Тоня, все это время его дразнившая, залилась такой густой краской. Марат уже вовсю ржал над ними, за что уже по традиции получил по шее от старшего брата, как-то больно загадочно усмехающегося. А у Тони сейчас реально сердце из груди выпрыгнет. А до этого так еще ни разу не выпрыгивало. Это… это с чего вдруг?.. — Какой в школу, я что, на дискач такая страшная пойду? — тихо смеется Лункина и как-то невольно жмется к нему ближе. Опять. У нее еще были шансы попасть на пару факультативов для экзаменов, но… дискач же. Сам позвал. Надо красивой быть. И синяк хоть спрятать. — Лучше… это… лучше домой проводи… А-а-а, ну с чего вдруг засмущалась-то так? Вчера еще чуть ли не в губы целовала, а сейчас — в обморок от смущения упадет. В итоге она реально жмется еще ближе, пряча краснющее лицо у него на плече, особо даже пацанов и не стесняясь. — Давай-давай, не обижай только, — уже почти по-доброму ворчит Вова. — Вечером увидимся. — Да я обижу разве? — вскидывается Турбо почти воинственно. Кого, бля, угодно, но только не Тоньку. И он провожает ее до дома, как и обещал, правда, ни на секунду не отпуская из своих рук — ведь об этом пока речи не было в ее условиях. Благо, отец Лункиных уже свалил на завод, поэтому Валера беспрепятственно проходит в их квартиру, тут же разваливаясь на кровати Тони в их с сестрой комнате. Смотрит на нее, любуется. Правда, почти сразу сам смущается и подрывается с места, принимаясь бесстыдно шарить по ящикам письменного стола у окна. Находит тетрадь в строчку, исписанную витиеватым почерком явно Евлалии, и принимается зачитывать вслух: — Твой младший брат никогда не говорит тебе об этом, но он очень любит тебя. Ты сказал, что тебе никогда не будет прощения, пока твои парни грешники, И я как прежде просыпаюсь каждое утро, но не с тобой. На тебе нет ни одного живого места, но ты — шедевр. И тут же усмехается, предлагая: — Показать это Адидасу? Тут даже дата есть. Походу, написала это, когда он в армию ушел. Тоня аж растерялась на мгновение. Чего не знала, так это того, что Лали стихи писала. Тем более — про Вову. Она-то думала, что сестра все воспоминания про него сразу отрезала, как в армию ушел. А в итоге… — Отдай! — протестующе вскидывается Тоня, за секунду подлетая к Турбо. Может, и было бы хорошо, чтобы Вова знал. Но если Лали прячет эту тетрадку… значит ничего Вова не узнает. Если сама зачитать не решит. Потому что иначе… не по-сестрински как-то. А это даже страшнее, чем не по-пацански. Не будет она тайны Лали огласке придавать. В итоге тетрадку она вырывает. Пролистывает бегло, убеждаясь, что стих там не один, и прижимает к груди, почему-то снова смущенная. Как будто, блин… залезла туда, куда не надо было. Даже засосы их не так неловко видеть было. — Дурак ты, — ворчит насупленная Тоня. И тут же соскакивает с темы, обиженная и смущенная одновременно: — Отвернись вообще. Мне переодеться надо. — Ла-а-адно, — хохочет Турбо, но все же деликатно отворачивается к стене. Он не чушпан какой-то, чтобы свою девчонку смущать и позорить. — Переодевайся. Честно, не подглядываю. И какой бы ни был соблазн, он бы так не поступил. Только не с ней. И даже когда Валера слышит шорох ткани одежды, он лишь тяжело сглатывает, но виду не подает, беззаботно болтая: — Давай интерактив. Наутилус или Кино? Что больше нравится? Надо же знать, какую песню ей заказать на дискаче. И как бы Тоня не хотела еще немного позлиться, она все-таки слишком быстро тает. Просто… она без ума любила музыку. Вообще любую, хотя сама ни играть, ни петь не умела. Мама хотела в музыкальную школу отправить, но… не успела. — Наутилус, — по итогу отвечает Тоня, хотя выбор на деле был очень сложный. — Я люблю «Я хочу быть с тобой», если ты к этому. Я вообще… про любовь люблю. Надо переставать так краснеть! А почему-то не получается. А на дискотеку она сегодня… в платье собралась. Мама всегда любила шить, и ужасно красивое платье в мелкий цветок с пышной юбкой по колено, короткими рукавами и воротником давно ждало своего часа. А если еще мамины же сапоги надеть… Но молнию платья заело буквально в самом начале, и как бы Тоня не дергала, выше она не шла. Порвет еще… Она, еще больше смутившись, оглянулась на уткнувшегося в стену Турбо, и по открытой спине пробежали предательские мурашки. — Валер, — а у самой голос от волнения садился, — помоги, пожалуйста… А он аж закашлялся. Вроде такой здоровый лоб, а перед ней краснеет, как скорлупа. Турбо тут же подорвался с места, стараясь смотреть куда угодно, только не на нее, но взгляд в итоге все равно цепляется за ее оголенную спину. Валера подходит к ней почти робко и, даже затаив дыхание, берется за молнию, второй рукой касаясь ее позвонков. И у самого, блять, мурашки. Он тянет язычок вверх, и молния с мягким шуршанием закрывается слишком легко. Даже жаль, что так быстро. — Все, — хрипло шепчет Валера, аккуратно распределяя ее волосы по плечам. — Ты это… красавица. — С-спасибо, — тоже почему-то шепчет Тоня, едва не заикаясь. А сердце все стучит, стучит, как будто то ли и правда из груди выпрыгнет, то ли остановится. И что-то внутри такое… теплое зарождается. У нее еще такого не было. Но это… приятное такое чувство… И почему-то поворачиваться к нему лицом ужасно неловко, хотя в зеркале ее красные щеки и так видны. И Тоня как-то невольно делает шаг назад, спиной прижимаясь к Валере. И даже жаль, что молния… так быстро поддалась. Потому что, когда Валерка просто ее спины коснулся, вдруг… жарко так стало… Нет. Это глупое сердце точно сейчас остановится. — Валер, — начинает Тоня еле слышно, а сама берет его ладонь в свою, бездумно, но очень нежно гладя вечно разбитые костяшки, которые часто сама и обрабатывала. — Я… это… прости, что дразнила тебя вечно… Ну, ты понял… Я просто так… страшно было, что все по-серьезному будет! Ну там… вдруг я вообще целоваться никогда не научусь… а если еще и… не только целоваться… А сама вспоминает разукрашенную шею Вовы. И от мысли, что однажды она может оставить такие же следы Валерке, у Тони едва коленки не подкосились. — Я больше не буду. Не хочу… хочу, чтобы… серьезно было… Ну типа… прям… реально с тобой ходить… — И все глаз поднять не может. Щекой к груди жмется. Только вдруг начинает себе под нос мурлыкать свою любимую: — Я хочу быть с тобой… А Турбо аж робеет. Обнимает ее в ответ крепко-крепко, и аж сердце трепещет. У пацана так глупо и умильно, блять, быть не должно. А он гладит ее по волосам, прижимает к себе, в ответ шепча: — Я тоже хочу. Я же за тебя, Тонька… Кого угодно порву. Своего даже. Потому что ты, ну… Роднее. И он не может себе представить ситуации, в которой бы отказался от нее, от запаха ее волос, и вообще… С ума его эта девчонка сводит. А за окном стремительно темнеет. Валера не удерживается и целует Тоню в макушку, с усмешкой спрашивая: — Пойдем? — Пошли, — хихикает предательски счастливая Тоня в ответ и приподнимается на носочки, чтобы коротко поцеловать его в скулу. А на дискаче на самом… она кое-что еще сделает. Обязательно. Хочется. И всю дорогу его руки из своей не выпускала. А сердце все билось так, билось… У ДК уже встретились с остальными, и Тоня впервые в жизни увидела эту Маратовскую девчонку, Айгуль. Когда успел? — Не пережива-а-ай, — смеется она, потрепав Айгуль по плечу. — Тебе понравится у нас. Но особый фурор производит Адидас, потому что Вова заявляется в форме. И Тоня готова поклясться, что знает, перед кем он будет красоваться. Поэтому, когда они поднимаются наверх, где уже играет музыка и танцуют разъездовские, Тоня безошибочно выцепляет в углу Лали с ее подружкой Иркой — подружились потому, что единственные молодые в ментовке своей. И убедившись, что сестра на нее смотрит, Тоня мотает подбородком в сторону впереди идущего Вовы… Только Вова на Лали даже не смотрит. Собравшиеся универсамовские почтительно освобождают место в кругу, и Тоня влезает следом за Турбо, так и не перестающим ее обнимать. А на душе прямо… кошки скребутся. Из-за этих дураков двух. И старшая Лункина прямо дар речи теряет. Какой же он, блять, красивый в этой своей форме. Она невольно засматривается, неловко мнется на месте — даже подойти не может, на работе же. — Ты чего? — полушепотом интересуется Ира. — Все в порядке, — отмахивается Евлалия. — Покурить попозже выйдем? — Да, конечно. Правда… Нужно, чтобы хотя бы одна из нас всегда в зале была. — Да похуй. И плохо так, что словами не описать. Лали смотрит на них всех, веселящихся, и думает, что и когда она в своей жизни умудрилась проебать. Ещё когда курсанткой была, тоже могла так беззаботно веселиться, а теперь… Такой всей серьезной и строгой надо быть. А тут объявляют чертов медляк. К Ире подходит этот новенький, которого ребята Пальто прозвали, приглашает на танец. А Ира… Ира тушуется, говорит, что у нее дежурство, не может она. И тот уходит с видом проигравшего саму жизнь. — Это тот?.. — тихо интересуется Лункина. — Да, — выдыхает Ира. — На квартирник к нам его пригласила. Не знаю, ошибка, может. Но я помочь хочу. Нормальный парень же. Ошибка. Лали так знакомо это слово. И она сама глазами за Вовой следит, к которому уже какие-то девчонки льнут. И внутри прям скребется что-то темное, пока губы невольно кривятся. Евлалия тихо предупреждает Иру, что скоро вернется, и уверенным шагом идет к Суворову, сразу распугивая всех девок своей формой. Вся такая строгая — юбка, рубашка, пиджак, за которым скрывается кобура с табельным, и все в синем цвете. — Вов, — тихо зовёт Лали, касаясь его локтя. И даже на сестру не злится. Лишь бы он на нее посмотрел. Вова тоже засматривается на нее сразу, хотя вида старается не показывать. При исполнении Лали, вся такая строгая, как будто становится только еще очаровательнее, и в груди екает — как каждый раз, когда она оказывалась рядом. И все-таки… Он же, сука, тоже гордый. И после того, что было между ними у него дома, этот гребанный напарничек задевает особенно сильно. Потому что… правильный. А Вова — неправильный. И тогда то, что он по ней с ума сходит и даже просто посмотреть ни на какую другую девчонку не может — это тоже неправильно? Вова молчит, мрачный, как туча, но… он же не девчонка какая, чтобы в обиженку играть. Хотя сделать вид, что не задело, не может. — А Пашку своего куда дела? Тальков продолжает петь про летний дождь. Пацаны разбредаются со своими девчонками, и Вова ругается сквозь зубы, прежде чем тоже протянуть Лали руку, приглашая на танец. — Потанцуй со мной. Пожалуйста. — А тон такой, что очевидно, что если откажется, он ее силой вытащит. — Поговорим заодно. И она горько усмехается, вкладывая свою руку в его. Бросает быстрый взгляд в сторону Иры, но та как стояла с самым постным выражением лица, так и стоит. А Евлалия жмется к Вове — ему и заставлять ее не надо, чтоб он там себе не думал. Танцуя очень близко, она ловит его взгляд, вопрошая: — А что тебе Пашка сделал? Мы напарники. Но лишь потом понимает, что это прозвучало слишком дерзко, и смягчается, даже неосознанно начиная оправдываться: — Между нами с ним ничего нет. Я не буду отрицать, что пару раз ходила с ним в кафе да в музей, но… Очень быстро все это прекратила. Потому что… Не тот он, понимаешь? Вов… Не знаю, за кого ты меня принимаешь, но ты мой первый и единственный. И в поцелуях, и в постели. Если это тебя интересует. Многие со стороны уже начинают шушукаться, почему ментовка вообще танцует с одним из старших «Универсама», но… Как же сейчас плевать. Лали держит руки у него на плечах, зарываясь пальцами в волосы. Будто бы желает задобрить. А… зачем? Вове тоже плевать — объективно. Потому что любого, кто рискнет хоть слово против нее в открытую сказать, ждет пробитая фанера — это в лучшем случае. В худшем — переломанные руки. Или ноги. А может, и хребет. Это уже как посмотреть. В вопросах Лали Вова дуреет, как пацан совсем. И сейчас он даже забывает про ревность свою, принимая ее ласку, да сам невольно тонкую талию крепче сжимает. — Ни за кого я тебя не принимаю, — возражает Вова сразу. — Меня злит просто, что рядом с моей женщиной вьется какой-то чушпан. Че он, не мужик сам что ли? Вот эти вот все «она его уговорила»… Он же сам по уши влюбленный. И сам бы что угодно сделал, если бы только Лали попросила. — Я с тобой быть хочу, Лаль, — повторяет Вова снова. — Я ж серьезно про любовь. И про свадьбу. Люблю я тебя. — Никто рядом со мной не вьется, Вов, — а Евлалия вся аж съежилась. — Это просто работа. У нас полное отделение мужиков, к каждому меня ревновать будешь? Ей хватает того, что на нее все косо смотрят — сестра Дровосека ведь. И только Пашка ее от остальных и защищает в участке. Ильдару Юнусовичу вообще плевать — он и настоял-то на том, чтобы ее на работу приняли, чтобы если что через нее информацию вызнавать. Только пока ничего не вышло. Лали хорошо роль дурочки играет. — И как ты себе это представляешь? — хмыкает она. — Ты женишься на мне, а на тебя дело шить мои коллеги будут? Может, ему и легко было это все представить. А ей… ей нет. — Че вот ты сразу про это думаешь? — кривится Вова невольно. Внутри закипает все равно, но злость эта никуда не выплескивается. Лали же. — Сразу дело, к каждому ревновать будешь… Повод есть что ли? Прозвучало резче, чем должно было. Он чертыхается тут же сам на себя, но извиняться не станет все равно. Пацан же. — Не могу я их бросить, понимаешь? — А сам невольно на шепот переходит. Так близко друг к другу, что и так слышно. — Не могу. Половине идти некуда. Бухать на заводе, как отцы? Я им другую жизнь хочу показать, Лаль! Не то вот, чему тут Кощей учил. Тому, чего брат твой хотел бы. — И где мой брат теперь? — качает головой она. — Дай бог по УДО отпустят. Но даже так… Жизнь навсегда загублена. И… Мой отец тоже бухает на заводе, на минуточку. Именно из-за того, что Сережа натворил, из-за того, что мама из-за этого умерла. Другая жизнь — это что в твоем понимании? Тачки грабить? А ведь Евлалия как раз другой жизни и ищет. Спокойной. Нормальной. Правильной. — Вов, я… Я ведь тоже тебя люблю. Я тебя знаю. Знаю твою душу. Но то, что вы делаете… Я не хочу однажды лично наручники на вас всех застегивать. На тебе. На Тоне. Я и так едва Ералаша сегодня отмазала… Но больше этот номер не пройдет. И опять, черт возьми, плакать хочется. Она прячет лицо у него на груди, бессмысленно тычется носом в военную форму, как слепой котенок. Неужели он не понимает, что они… обречены? — Не он натворил, — резонно возражает Вова, а сам как-то почти неосознанно начинает по спине ее гладить. Хотя не должен. Ему это почти прямым текстом сейчас сказано было. — Я. И это чувство бесконечной вины продолжало сидеть в нем. Серый поступил по чести, а Вова все равно прекрасно осознает — его проеб же. Такой… глобальный, можно сказать. — У пацана, Пальто, мать на сто рублей развели. Мы ему двадцать пять вернули. Не все, но хоть что-то. За Ералаша спасибо, да. Сказал утюг бабке купит. Мечту исполнит. А Тонька ему свою долю отдала. Скажешь, плохому их учу? Нечестно поступают? И сам не знает, какого черта оправдывается перед ней, как пацан какой-то. — И не грабили мы никого. Наша дорога. Они по ней ездят. Скоро весь мир к тому придет, что все платно будет. У Тоньки спроси — сами деньги отдавали. А еще видеосалон можно было открыть. Это же модно сейчас. У него уже много идей было. Но… — У тебя свое правильно, у меня — свое, — качает головой Вова. И целует ее в макушку с каким-то таким… тупым отчаянием. — Я пацанов не брошу. Я за них головой отвечаю. И все будет… по-другому. У Лали внутри все горит, болезненно так воспламеняется, превращая сердце и кости в никчемные огарки. Вот именно, что взгляды у них разные. И цели тоже разные. И принципы у обоих свои. Он не может отступиться от своих, а она — от своих. И о какой любви может идти речь? О каких отношениях? О какой свадьбе? И ещё это напоминание… Что Сережа-то именно из-за Вовы и сел. Как наждачкой по легким. — Ты не бросишь пацанов, а я не брошу закон, — мрачно подводит итоги Евлалия. И медляк этот дурацкий заканчивается уже, а она и не думает с места сдвинуться. Так и стоит и только Суворова своего крепче обнимает, обвивая руками его шею. Песня вновь сменяется активной, и на них начинают косо поглядывать, мол, что ментовка вообще так к Адидасу прилипла? А Лали реально отпустить не может. Словно… словно это вообще последний раз, когда у нее есть возможность оказаться к нему так близко. — Ты… — и даже почти задыхается. — Ты зайди сегодня к нам. Папа будет рад тебя видеть, он же ещё не знает, что ты вернулся. Глупая, зачем расставание оттягиваешь? Так ведь только больнее будет. — Зайду, — обещает Вова, сам не зная, зачем. Сделать все… еще сложнее? И продолжает сам ее по спине гладить почти что ласково — не хотелось отпускать. — Обязательно зайду, раз зовешь. И уходит сам, с сожалением размыкая руки. Ему… нужно. Вернуться обратно в круг. Ей — тоже нужно, смотреть за порядком. И вот это вот самое «нужно» раздражает до почти детского желания разбить кому-нибудь рожу, но Вова продолжает танцевать со всеми, как будто ничего и не было, хотя внутри все аж горит. Рядом, все равно продолжая жаться к Валере, танцевала Тоня. Синяк на лице никого не смущал — девчонки махнули рукой, пацаны тихо-тихо сказали, что она крутая. И она тоже сейчас танцевала медляк с Турбо, так близко-близко, что Тоня, прижавшись к нему, слышала, как у него у самого сердце стучит. И настроение было такое счастливое, что казалось, что ничего его испортить не может… Но именно мимо нее прошел Пальто. Тоне даже его выражение лица не понравилось, а когда он вдруг влез в круг «Разъезда», у нее сердце екнуло. Но успела она только тронуть Валеру за рукав… И в этот момент кулак Пальто вписался в морду какого-то разъездовского пацана. Засвистела в свисток Ирка, требуя прекратить. Завизжали другие девчонки, предусмотрительно бросаясь в рассыпную. Тоньку Валера тоже в сторону пихнул, прежде чем скрыться в толпе дерущихся. Никому много поводов не надо было — сцепились без вопросов. Менты. Скоро будут менты. Они в дни дискачей всегда пасут. И Тоня, бесстрашная до чертиков, ломится в самую толпу. Кто-то пытается схватить ее, даже трогает — Тоня прокусывает закрывшую ей рот ладонь до крови. Еще одного бьет в лицо. На платье брызгает чужая кровь, но она и внимания не обращает, потому что наконец находит. Турбо на полу сцепился с каким-то здоровяком. Тоня успевает увернуться от чужого кулака… а потом, не жалея сил, пинает разъездовского в висок. Прилетает четко каблуком. Хрустнуло что-то?.. Она помогает спихнуть бессознательное тело на пол и сама пытается побитого Валерку поднять. Тяжелый, блин! Кто-то орет про ментов, что они близко, Тоня намертво вцепляется в Валерину ладонь и тащит его за собой, почти плача: — Пошли, блин, пошли! А Вову тем временем к выходу пропихивает верный Зима. Но в этот момент затуманенный от азарта драки взгляд цепляется за Лали. Она, бесстрашная, конечно же — у них семейное — пытается скрутить пацана с «Разъезда», ломанувшегося за Маратом с его девчонкой. Но Лали-то тоже девчонка, даром, что в форме, а в пылу драки всем поебать, кто перед тобой… И Вова срывается наперерез. Скорлупа этот ссытся, видя перед собой самого Адидаса, но потом мешком падает на пол. Под кулаком влажно хрустит чужая переносица. Лали смотрит на него во все глаза, а Вова вцепляется в ее плечи, таща за собой уже силой к выходу. — Зашибут! — рычит он, и в таком замесе синяк, как у Тони — это лучшее, чем отделалась бы Лали. Видя форму, то ли разъездовские, то ли «Чайники» пытаются поймать ее за руки, но неизменно встречаются с Вовиными кулаками. Порвет. Пусть только пальцем тронут. — Я при исполнении! — возмущается Евлалия, дергаясь в его руках, желая кинуться обратно. — И сейчас прибудет подкрепление! Но все равно почему-то позволяет ему себя увести — словно и вырывалась только для виду. Вскоре они нагоняют ее сестру и Турбо у гардероба, впопыхах забирая верхнюю одежду, когда едва едва ли не вышибают с ноги милиционеры. Берцы грохочут по выложенному плиткой полу, и тут… рядом с ними тормозит Паша, ошарашенно смотрящий на Лали. — Лункина, какого… — пытается возмутиться лейтенант, но она перебивает его строгим: — У меня все под контролем, Паш. В любой непонятной ситуации делай вид, что у тебя есть план, и все идет как надо. И лишь тогда Демьянов замечает Тоню. Всю в крови и с синяком на носу. Он оглядывает Турбо и Адидаса, но ничего сейчас предпринять не может — как бы подозрительно они, все побитые, ни выглядели, ему нечего им предъявить. — Уводи сестру, — рычит Паша, на ходу доставая пистолет, чтобы отправиться в зал, где все еще продолжался самый замес. И Турбо повторять дважды не нужно — он сгребает Тоню в охапку, утаскивая ее на улицу, и уже там, уведя подальше от ментовских машин, поправляет на ней куртку и обхватывает лицо ладонями. Сердце долбит, как сумасшедшее. — Ты меня только что спасла, — подмечает Валера, оглаживая ее скулы большими пальцами. — Бесстрашная, блин. И пока их не догнали Лали с Адидасом, он порывисто притягивает ее к себе, оставляя быстрый поцелуй на ее губах — на большем не настаивает, только если захочет сама. — Я… просто… это… — лепечет сбитая с толку Тоня. Губы горели от этого короткого поцелуя, а в животе уже точно были огромные бабочки. Она за него испугалась. И что побьют сильно, и что менты загребут. И как-то даже не задумалась — в голове стучало только отчаянное желание спасти. Вытащить его оттуда. И сейчас она тоже не думает. Сердце стучало как будто где-то в горле и после драки, и от мыслей о том, чего ей сейчас хочется. А потом Тоня приподнимается на носочки, несмело обвивает руками его шею и тоже целует. Только в этот раз сама приоткрывает губы, позволяя чужому языку скользнуть в свой рот. И сейчас, от осознания того, что она целуется с Турбо по-серьезке, хотя сама пока плохо понимает, что ей делать, у Тони опять подкашиваются ноги, и она только ближе к Валерке жмется. Не смущает ее даже появление Вовы и сестры. Адидас им свистит, но Тоня не дает Валерке сильно отстраниться. Так и обнимает за шею, бездумно поглаживая кожу. — Может… это… в гости к нам? — несмело предлагает младшая из сестер. Обоим парням — Вову стремно было не позвать, а Валерку… Валерку лично ей отпускать не хочется. — Вам бы раны обработать… — Я уже позвала, — вздыхает Лали, сдаваясь. — Пошли. И весь путь до дома она проводит в тяжких раздумьях. Очевидно, что ее потом очень серьезный разговор с напарником, но она хотя бы знает, что он ее начальству не выдаст. Да и… Насколько правильным решением было вести аж двух группировщиков к ним домой? Отец-то и Тонькин синяк ещё не видел — вчера вернулся поздно, да и пьяный. А тут ещё две расквашенные физиономии. Евлалия идет от всех чуть в стороне, пряча руки в карманах форменного пальто, и на секунду оборачивается на сестру и Валеру. Идут в обнимку, о чем-то там хихикают, воркуют. — Пап! — зовёт она, когда они проходят в прихожую и начинают раздеваться. — Мы с гостями! Виктор Семенович тут же выруливает с кухни… и даже трезвый. На удивление. Он тут же округляет глаза, глядя на Вову, и расплывается в широкой улыбке и подходит к нему, чтобы по-отцовски обнять и похлопать по спине. — Володя, какой сюрприз, — радуется он. — Девочки не говорили, что ты уже вернулся. И даже не обращает внимания на синяки. С Сережей-то привык уже. — Здравствуйте, Виктор Семенович, — выходит вперед и Турбо, протягивая ладонь для рукопожатия. — Я Валера. — Здравствуй, — отзывается отец, с радостью руку пожимая. — Девчата, вы бы сказали, что своих ребят приведете, я бы… Прибрался хоть. И потом он замечает синяк у младшей дочери и стремительно мрачнеет, едва ли не хватаясь на сердце. — Не переживайте, — спешит заверить Валера. — Виновный ещё понесет наказание. И… Это больше не повторится. И говорит-то так уверенно, что у Тони сердце затрепетало опять. Она расплывается в глупой, но такой влюбленной улыбке, поддакивая про то, что у нее все замечательно — вот сейчас-то точно замечательно… и резко осекается, посмотрев сначала на Вову, а потом на Лали. И вот сейчас ей Валерку за его сегодняшнюю находку еще сильнее расцеловать хочется. Может, Лали хоть оттает чуть-чуть? Ну, когда свои же стихи вспомнит? Снежная Королева растопит льдинку в своем сердце? — Вы идите на кухню, мы щас с Лали придем, я переоденусь только, — тараторит Тоня и, быстро схватив старшую сестру за руку, тащит ее в комнату. Папа же тоже в армии был по молодости. Как раз успеют с Вовой военные байки пообсуждать. А Валерка… а его она потом зацелует. Очень сильно. Когда они оказываются в комнате, Тоня закрывает дверь и потом идет к своей кровати, протягивая Лали ту самую тетрадку. Становится неловко опять, но младшая Лункина быстро берет себя в руки. Для благого дела же! — У меня тут Валерка был… — А у самой опять щеки краснеют от воспоминаний о том, как он застегивал ей платье. — Он ее случайно нашел. Хотел Вове показать, а я не дала. Подумала, ну… может ты сама захочешь… А у Лали и слов не находится. Она берет свою тетрадку дрожащими руками, и даже ладони потеют, пальцы оставляют на обложке влажные следы. Прижав ее к груди, старшая Лункина старается придать голосу твердости: — Скажи своему парню, чтобы не шарился в моих вещах. И самой будто даже стыдно за собственные сопливые писульки. И сердце колотится так, что выпрыгнуть готово. Евлалия выходит из комнаты стремительно, громко хлопнув дверью напоследок, и застывает в коридоре с трясущимися губами. Смотрит на дверь в единственную комнату, в которую старается вовсе не заходить. Комната Сережи. Лали заглядывает на кухню, неловко постучав по треснутому стеклу на открытой двери, и робко зовёт: — Я украду Вову на секунду? — Да, идите-идите, молодежь, — охотно отзывается отец. Он-то себе уже в красках представил, как выдает старшую дочь замуж за возмужавшего Суворова. Вова всегда ему нравился, ещё когда только другом сына был. А Лали… Лали думает, что, если отдаст проклятую тетрадку ему, то отпустит наконец. Как же она ошибается. Заходит в комнату брата, даже не включая свет, и стоит в темноте спиной к двери, ожидая, когда же Вова зайдет за ней. Он себя ждать не заставляет. Именно здесь они с Дровосеком и Кощеем, тогда еще такая же скорлупа, как Марат тот же сейчас, строили свои мировые планы. О том, как будут Казань держать. Мир перевернут. Станут самой известной группировкой. Пацанам, которые к ним придут, свободу дадут. Вова, самый младший из троих, так вообще уши развесил. А в итоге? Кощей отсидел за воровство. Серега тоже сидит — не за свое дело даже. Был там… богатенький чушпан один. Ментовской сынок. Лали увидел мельком — сказал, силой заберет. А Вова услышал. Подстерег, и… Дровосек всю вину на себя взял. Может, и пронесло бы — чушпан живой остался, но Сереге другие дела подшили. Остался только сам Вова. Вова, который сейчас мялся, как дурак, на пороге комнаты своего старшего. В неярком свете уличных фонарей Лали, стоявшая к нему спиной, казалась почти царевной сказочной. Такой… неземной, что ли. И Суворов шумно выдыхает, все-таки щелкая выключателем, чтобы прогнать наваждение. Наваждение ли? Он на Лали по-другому смотреть не может. — Чего случилось? — интересуется Вова глухо, пряча руки в карманы. И напряжение в воздухе после разговора на медляке кажется очевидным. И она сначала затравленно смотрит на него через плечо, и только потом медленно разворачивается всем корпусом, а тетрадку по-прежнему к груди прижимает, как будто расставаться не готова. Ни с ней, ни с ним. Но надо. — Вот, — со вздохом Лали протягивает ему эти свои глупости, что строчила больше двух лет. — Я это… Сама писала. Тонька с этим своим нашли, и я… Больше не хочу ее дома хранить. Тем более, все равно все тебе предназначалось. И столько там всего… С чем она только его там не сравнивала. И с рассветными лучами, и с переполненной раковиной, и с разными цветами. «Ты пылал красным, и я понравилась тебе, потому что моим цветом был синий. Ты дотронулся до меня — и внезапно я превратилась в лиловое небо». Дура влюбленная. — В общем… Я хочу, чтобы это было у тебя. Тетрадку Вова забирает, намеренно задержав руку на ладони Лали. Бегло листает, но не может ни в одно слово, написанное красивым витиеватым почерком, вдуматься. В голове только одна мысль стучала. Получается… она его не забывала все это время? Ждала? Только сама же в себе все чувства и глушила, играя в какую-то детскую молчанку. И сейчас все отрицает, а все-таки… стихи-то ее есть. Существуют. Про него. И Вова криво усмехается, с горечью, готовый поклясться, что понимает, к чему она его сейчас позвала. Вот так, значит. Только… он упрямый. В вопросах Лали — даже слишком. — Получается, прощаешься со мной, — качает головой Вова, не спрашивая, а утверждая. — А если я не хочу? — Я… — и слова в глотке застревают. — Не усложняй, пожалуйста. У нас ничего не получится. Очевидно, что их моральные компасы указывают в разные стороны. А так дела не делаются, так семьи не строятся. Но Лали… такая слабая. Такая до ужаса никчемная, что просто берет и начинает реветь. Горячие слезы струятся по щекам, а с дрожащих губ срываются громкие всхлипы. — Пожалуйста, не смотри так, не рви мне сердце… — просит Евлалия громче, чем нужно, готовая сорваться на истерику в любой момент, и тут даже голоса на кухне стихают. — Я не хочу этого. Ты бы знал, как я этого не хочу… И Вова не может не взять ее лицо в свои ладони, большими пальцами стирая слезы с щек. Смотрит, смотрит… И сам по швам трещит. Почти как тогда, когда пацаны, с которыми служил, умирали. Только вот сейчас — хуже. Он не собирается с ней прощаться. Это ж как… пулю себе в висок пустить. Но че ж он… Насильно мил не будешь. Он пацан же. И просто… любит ее. Силой в жизни не заберет. И все-таки, сама же и сомневается. А Вова злится. И на себя, и… и на Лали, все-таки. Почему она не дает самой себе стать счастливой? Он бы сделал. Самой счастливой бы ее сделал. Но… — Так нахрена делать, Лаль? — интересуется Вова с предательской усталостью… и почти силой заставляет сделать шаг назад. — Я от своих слов не отказываюсь. Ты — как знаешь. И открывает дверь комнаты, выходя в коридор. Валить бы надо. А тетрадка эта почти руки жжет. — Вов? — зовет его почти испуганная Тоня, когда он заглядывает на кухню. — Вов, ты уходишь что ли? — Батя ждет, — отмахивается Вова. — Виктор Семеныч, я это… я зайду еще. Потом. Тоня едва не роняет драгоценную бутылку отцовской водки, которую вытащила для того, чтобы обработать Валерке раны его. И смотрит то на него, то на отца чуть ли не со слезами… Не сработало, что ли? И когда дверь в прихожей захлопывается, Лали из Сережиной комнаты выползает. Молча на кухню проходит, нос красный, глаза — тоже, садится на пустующий стул, на котором Вова недавно сидел, и просто забирает из рук сестры водку, наливая себе полный граненый стакан. И выпивает почти залпом. Давится, кашляет, но пьет. — Лаль, что такое? — спрашивает встревоженный отец. — Поругались что ль? — Расстались, — хрипло уведомляет старшая дочь, глядя в одну точку. — Да и не сходились даже. Спокойной ночи. И так же просто, как пришла, поднимается и уходит. Не в их с сестрой комнату, а обратно в Сережину. Сжимается в клубочек на его кровати и, закусив кулак, снова плачет, только теперь тихо уже. Так и засыпает — прямо в форме своей.