The first Mistake

      Единственное, о чем жалеет Ким Хонджун — что тогда он не поцеловал Сонхва.       Это было после концерта, на котором Сонхва — его прекрасный сияющий ангел, вдохновляющий на новые песни и покорение индустрии — на глазах у орущей в возбуждении толпы, при забитом до отказа концертном зале и под камерами едва ли не плакал. Он попросил минуту внимания и распинался о том, какой Хонджун восхитительный лидер и сильный продюсер, какой он замечательный друг, и Хонджун искренне не понимал, чем заслужил этот полный радости и благодарности монолог в свою сторону. Тогда Сонхва схватил его за руки и, отняв микрофон, крепко обнял парня, прижимая к себе. Ким чувствовал, как старшего трясет от переполняющих эмоций и блаженного счастья.       После того концерта, стоило им остаться наедине, Сонхва и правда расплакался. Его кожа все еще была потной от беготни по сцене, волосы, идеально уложенные всего пару часов назад, растрепались, а белоснежная свободная рубашка прилипала к рукам. Корсет слегка сполз, и, Хонджун клянется, в тот момент он готов был убить каждого стилиста, кто додумался затянуть этот гребанный корсет на и без того худом парне так туго, что тот болезненно морщился при каждом движении. Пока все остальные отдыхали, они стояли друг напротив друга, стесняясь даже глаза поднять.       Хонджун исподтишка скользил изучающими глазами по стройной и уставшей фигуре парня перед ним. Его сверкающие от слез глаза притягивали внимание, тонкие дрожащие руки нервно перебирали манжеты нарядной рубашки, бусины пота на шее и ключицах плавно очерчивали острые черты. Сонхва был идеален в тот день. От него пахло косметикой, средствами для укладки, потом, жаром прожекторов и горелым порохом от фейерверков по краям сцены. Преступно длинные ноги в черных высоких сапогах и обтягивающие джинсы не скрывали аккуратных бедер, и Хонджун правда пытался сильно не пялиться, а, если кто-то перехватывал взгляд, направленный чуть ниже положенного, он активно принимался рассматривать серебряные цепочки, свисающие по бокам от восхитительно прекрасного корсета, делая вид, что туда и смотрел. В тот день он пах самой красотой. В тот день он выглядел, как божество, и соблазнял взглядом, как сущий дьявол.       Они стояли некоторое время в тишине, когда Сонхва, то краснея, то бледнея, принялся, запинаясь, проговаривать то же, что тараторил на сцене в микрофон. Но в этот раз его речь обогатилась эпитетами, наполнилась комплиментами и почти смущающе обратилась примерами к их совместному времяпровождению. Он рассказывал, как переживает каждую ночь, когда Хонджун слишком долго не возвращается в общежитие, и специально порой выходит в общую кухню за водой, проверяя, на месте ли обувь и верхняя одежда Кима. Рассыпался в восхищенном щебете, полном обожания, о том, какие великолепные песни он пишет, и как каждую запись Сонхва переживает, что испортит великолепное произведение своим голосом или дурно отрепетированной хореографией. Признавался, как хотел уйти из компании до дебюта, и как Хонджун стал его опорой в то время, не позволяя полностью в себе закрыться. Он благодарил — бесконечно благодарил — и сыпал комплиментами.       У Хонджуна в тот день колотилось сердце так, что, казалось, готово было вот-вот взорваться от напряжения. С недоверием и нарастающим ужасом смотрел на бегущие по щекам слезы, на дрожащие ссутуленные плечи и стыдливо отведенные глаза, такие глубокие и горячие, что напоминали кипящую смолу. Эта смола затягивала Хонджуна и топила в себе, словно маленькую пчелку, попавшую по иронии судьбы в каплю пузырящейся дегтярной жидкости. И поэтому он мгновенно отводил глаза, стоило только Сонхва поднять голову. Чем больше Сонхва говорил, тем сильнее Хонджуна начинало тошнить.       Однако он все же дотерпел до конца. Желудок его уже давно завис где-то в глотке так, что Ким буквально ощущал на языке вкус своего завтрака, который был часов десять назад. Сердце отказывалось работать нормально, и потому истерично то колотило по ребрам, то драло легкие, то падало к ногам, то вообще останавливалось на несколько секунд. Он не отвечал. Только слушал. С каждой минутой его молчания голос Сонхва становился все более жалобным и умоляющим. Ему нужен был ответ, а Хонджуну нужно было остаться в одиночестве и обдумать это все.       Сонхва все говорил, говорил, говорил — Хонджун думал лишь о том, как бы ему сбежать, сбежать, сбежать.       В тот день он мечтал, чтобы все закончилось. Ему было физически больно и до дрожи противно, когда Пак схватил его за руку своей ледяной ладонью и попытался обнять. Хонджун тогда лишь поднял голову, встретившись с его красными от слез и обиды глазами своими, наверняка равнодушными и даже слегка испуганно-брезгливыми. Губы Сонхва были алыми от помады и следов зубов — настолько часто он за время разговора прикусывал и терзал их — и выглядели как лепестки цветов. Нежными, манящими, мягкими. Он в тот день выглядел, как одно большое сокровище. Жемчужины текущих без остановки слез, мелкая россыпь алмазной крошки-пота, рубины губ и чернильные агаты глаз.       Хонджун лишь тяжело сглотнул, глядя на то, как Сонхва приблизился к нему. Он не давил, не требовал чего-то в ответ, но так низко наклонился к лицу Кима, что тот мог почувствовать на горящей коже его прерывистое несмелое дыхание. И это ощущение вызывало лишь животный ужас. Мимолетная мысль прижаться поцелуем к прекрасным губам его личной Музы посетила голову, но тут же вылетела оттуда увесистым пинком.       Самое первое и самое твердое правило, которое он лично ввел в их группе — никаких интрижек внутри компании. Он это решил бесповоротно, как только увидел высокого привлекательного мужчину в холле, стоящего с документами на прослушивание и осматривающего все вокруг оленьими напуганными глазами. Удостоверился в правильности принятого правила, когда этот мужчина стал трейни и подошел к нему, своим журчащим, мягким и обволакивающим, теплым голосом — такой на ощупь, наверное, бархат — сказал только свое имя.       «Пак Сонхва».       Ким Хонджун в тот день лишь в очередной раз убедился, что правильно сделал, запретив все отношения внутри коллектива. Он бы не выдержал, если бы на его глазах само воплощение идеала мило улыбалось кому-то другому или — не дай Бог — мимолетно целовалось, даря свои сладкие успокаивающие улыбки. Человек не может кому-то принадлежать, но именно мысль о том, что Сонхва мог «принадлежать» кому-то другому, пугала так, что Хонджун отказывался из-за нее возвращаться в общежитие. Он заваливал себя работой, брал поручения директора, писал по несколько песен в неделю, лишь бы не приходить даже на ночь. Он оставался в студии, запирался в кабинете и не позволял себе даже думать о том, что он может увидеть по возвращению. Вдруг, стоит ему только переступить порог, он увидит, как Сонхва обнимается с Уеном? Или делит ужин с Юнхо? Играет в видеоигры с Есаном и Чонхо? Общается обо всем на свете с Саном? Снимает забавные видео с Минги?       Делает, что угодно, но не с Хонджуном.       «Принадлежит» кому угодно, но не Хонджуну.       Не ему. Не такому суровому, закрытому и отстраненному лидеру, не умеющему даже обниматься без перекошенного выражения лица.       Не раз он замечал на себе обеспокоенные взгляды Сонхва, чувствовал, как парень хочет подойти и поговорить, но всегда лишь поджимал губы, хватал любые документы, что попадались под руку, и сбегал, выдумывая себе очередное срочное задание. Сбегал. Он бежал. Бежал, прятался, скрывался, запирался в комнате, ходил кругами в надежде успокоить ревнивое болезненно сжимающееся сердце.       Все, что Хонджун помнит о том дне — ледяные трясущиеся руки, умоляюще держащие его, и прохладное дыхание на губах. И собственный побег.       Он вырвался, оттолкнул Сонхва и в очередной раз просто сбежал, оправдывая это тем, что Пак просто на эмоциях после концерта запутался в том, что и к кому чувствует. Однако чувство удовлетворенности и правильности не пришло даже спустя несколько дней после того их «разговора». Одиночество ощущалось еще острее. Вероятнее всего, из-за того, что поникший бледный Сонхва с выплаканными глазами и опущенными плечами перестал даже пытаться заговорить с и без того вечно занятым лидером. Раньше он приносил ему кофе, оставался в студии или звал прогуляться до кафешки напротив за обедом. Когда Хонджун возвращался в общежитие — тут же со счастливым лицом тянул на кухню и заставлял поужинать. Он садился рядом и, почти соприкасаясь коленями или локтями, принимался рассказывать своим невозможным ласковым голосом все, о чем только мог вспомнить. И Хонджун считал это данностью. Ну, вот так повезло ему со старшим в группе. Вот такой он приставучий.       Поэтому внезапно закрывшийся от него Сонхва стал неприятным сюрпризом. Внезапно оказалось, что сам он кофе варит невкусный. Обеды, которые до этого всегда заказывал Сонхва, надо выбирать из меню с миллиардом позиций. На кухне в общежитии по ночам, оказывается, не пахнет стиранной одеждой и теплым молоком, как всегда пахло при Сонхва. Без щебета над ухом тишина, от которой Хонджун уже отвык, оглушающе давит и прибивает к земле.       И, вроде бы, Хонджун должен быть доволен, что его правило исполняется. Должен радоваться, что закончилось без скандала, и что на остальных их охладевшие отношения не отразились. Как минимум, он не имеет права роптать, потому что сам выбрал запереть себя в одиночестве и в работе, в этой каменной тюрьме без входа и выхода. Он сам выбрал не верить никому и не открывать свое сердце. Сам придумал себе «идеального партнера» в голове, оставляя свое сердце мерзнуть в бесконечном ожидании этого самого «идеала». Он должен быть доволен, что не нарушил негласного обета с самим собой. Но тогда оставался лишь один вопрос: почему так больно?       Когда они всей командой поехали в свой первый мировой тур, и Сонхва вновь, казалось бы, оживился, Хонджун понял, почему. Именно в этой поездке Сонхва вновь начал приходить к Хонджуну, приносить кофе и просто молча с извиняющейся улыбкой садиться рядом. Он надевал наушники, усаживался в кресло, прижимал колени к груди и просто занимался своими делами. Его присутствие даже не ощущалось, но тело Хонджуна горело от осознания, что вот он, рядом. В паре метров от него. Такой же реальный, теплый, невероятный и притягательный. С этой смущенной улыбкой и искрящимися глазами, когда он смотрел в экран. Он рядом. Он с ним. Иррациональное желание протянуть руку, проверить еще раз, действительно ли ладони Сонхва такие ледяные, как он запомнил, или это было лишь единоразово, тут же разбивалось о шипованную стену внутренней установки быть одиноким. Творец — тот, кто всегда занят лишь своими творениями. У него есть Муза, но у него нет любви, что отвлекала бы его от работы. Любовь и отношения — это время, силы и ресурсы. А все это должно дариться лишь капризной Музе, ревнивой собственнице. Если она узнает, что ее Творец посмотрел в сторону кого-то другого — тут же уйдет, громко хлопнув дверью его души так, что все хрустальные замки и невесомые струны-паутинки разрушатся в момент.       Но Хонджун скучал. Он никогда этого не признает, но ему не хватало тихого присутствия рядом, не хватало этой полушутливой ругани за то, что он снова лег спать поздно. Даже специально стал заходить в социальные сети часов в три-четыре ночи, потому что Сонхва, просыпаясь с утра и видя, как поздно появлялся в сети Хонджун, тут же налетал на него с обеспокоенным недовольным ворчанием.       Ким лишь улыбался и пожимал плечами, виновато отводя взгляд. Он был счастлив. Сердце пело. Сонхва снова хотя бы смотрел на него. Бледность, усталость, осунувшееся выражение лица, болезненная худоба — все это ушло и вернуло назад Сонхва. Его Сонхва. Его маленького ангела, вдохновляющего одной лишь улыбкой и одним кивком головы. Хонджун научился приходить раньше и даже слушать бесконечный щебет парня по ночам, когда они сидели на кухне, и Хонджун сам прижимал свое колено к чужому. Для Пака это не было чем-то странным и предосудительным, но сердце Кима едва не умирало каждый раз. Для него даже простой физический контакт казался чем-то до жути интимным.       Именно в том туре радостный Сонхва, забыв о выстроенной между ними дистанции, радостный от великолепно отыгранного концерта, налетел на лидера с крепкими объятиями. Он прижал Хонджуна к себе, окутав со всех сторон теплом и своим невероятным запахом любви, нежности и красоты. Хонджун не знает, как пахнут любовь, нежность и красота, но, он уверен, они пахнут так же, как Сонхва.       И именно в тот момент он понял, что влип по самую голову. То, что не было омерзения или страха, лишь цепи страсти, словно сковавшие их на несколько секунд вместе, заставило его похолодеть от осознания: он попал. Загнал сам себя в ловушку, запер за стальной решеткой. Он хотел покориться, впервые в жизни проиграть кому-то и отдаться без остатка. И он обнял в ответ. Крепко прижал вздрогнувшего от неожиданности Сонхва к себе, пряча красное лицо в сгибе его шеи. Сонхва тогда лишь неловко посмеялся, смущенный таким поворотом событий перед всеми, но, стоило им пересечься взглядами, Хонджун увидел в глубине его глубоких, как два черных озера, глаз яростную боль, почти угасшую надежду и снисхождение. И слезы. В очередной раз по вине Хонджуна искренне горькие и пьянящие.       Хонджун жалел, что не поцеловал Сонхва тогда, раньше. Он жалел, что не обнимал его в ответ никогда, лишь порой сухо из вежливости похлопывал по спине. Он жалел, что всегда молчал и отворачивался. У Сонхва — он верил — были его собственные небеса, с которых ему нет резона спускаться ради бренно ползающего по земле маленького болезненно скрючившегося парня, умоляющего хотя бы об одном взгляде в его сторону.       Но после того тура что-то вновь живо зашевелилось в глубине души, напоминая о себе. Что-то давно забытое и уже почти умершее. Какая-то пугливая нежность, желание протянуть руки и оказаться для кого-то «тем самым единственным», чьего внимания будут жаждать. Он хотел каждый вечер приносить в ладошках эти осколки любви к ногам одного-единственного человека. Желал быть зависимым. Он ненавидел зависимость, но ради Сонхва готов был терпеть что угодно. Он чувствовал себя как человек на краю утеса над ревущими жадными ледяными волнами океана. Как будто ему завязали глаза и привязали к шее веревку с камнем; сказали идти вперед и не бояться: его обязательно поймают и не дадут упасть и утонуть.       И Хонджун пошел вперед. На дрожащих ногах, игнорируя все инстинкты, тщательно взращиваемые столько лет, но пошел.       И теперь он встретился лицом к лицу со своим ангелом. Он стоял в студии, прижимаясь спиной к двери и даже не глядя на сидящего напротив Хонджуна. Ким лишь по привычке состроил суровое лицо, но сердце его счастливо трепетало при виде того единственного, ради которого он готов был отложить работу и даже снять наушники. Сонхва сказал, что им надо поговорить. И вот они молчат уже пару минут, не зная, с чего начать. Хонджун предложил присесть, но Сонхва отказался, оставшись в дверях.       Когда он наконец решился заговорить, Хонджун уже успел раз пять накрутить себя и судорожно перебрать в голове последние несколько дней, вспоминая, не сделал ли он что-то, что могло бы обидеть Сонхва. Обижать его еще раз было сродни его собственной смерти. Теперь, после принятия своей зависимости, Хонджун твердо решил, что никогда больше не причинит боль. — Так… могу я кое-что спросить у тебя?       Тихий бархат расстелился в тишине комнаты. Хонджун напряженно кивнул. — Как ты… относишься… ну… — он судорожно вздохнул. Глаза его слегка покраснели в уголках век. — Когда мужчина и другой мужчина… — щеки залило румянцем. Сердце сделало кульбит. — Если я вдруг окажусь по парням, как ты отреагируешь?       Первая мысль: «Он все понял».       Но Хонджун не позволил себе потерять лицо, отлично отдавая отчет тому, что Сонхва лишь больше закроется, если увидит смешанные чувства на лице лидера. Поэтому, умоляя свое сладостно трепещущее сердце успокоиться, он медленно и размеренно начал. — Это абсолютно твое дело, Сонхва. Ты должен понимать, что твоя ориентация никак не влияет на то, хороший ты артист или плохой, а я, как продюсер, полагаю, должен беспокоиться об этом?.. Но, как друг в первую очередь, хочу сказать, что… рад услышать это, — он тщательно подбирал слова. Сонхва замер и неверяще и болезненно посмотрел прямо на лидера. — Значит, что ты сумел принять себя и не боишься говорить об этом. Это очень важно. Правда. И я… я счастлив, что ты считаешь меня тем человеком, которому можешь открыться, — полного надежды и смутного восторга взгляда напротив хватило для того, чтобы Хонджун улыбнулся и продолжил увереннее. — Я принимаю тебя любым. Мне не важно, какой ты ориентации, как выглядишь или что говорят остальные. Я буду на твоей стороне так долго, как ты мне позволишь. — Хен… — Сонхва называл его «хен» только когда действительно видел в нем поддержку. Будучи самым старшим, он не всегда мог найти кого-то, кому мог выговориться. И Хонджун стал той самой отдушиной: лидер, все-таки. Значит, точно сильнее и крепче стоит на ногах. А тот самый уверенный во всем сильный «хен» нужен всем. Глаза Сонхва наполнились слезами благодарности. От облегчения желудок Кима скрутило. Сонхва сглотнул. — Тогда… второй вопрос. Можно?.. — дождавшись кивка, продолжил. — Ты помнишь наш первый мировой тур пару лет назад?       Конечно, помнит. Именно в нем Хонджун и понял, что пропал окончательно.       Вместо ответа он лишь кивнул, так как чувствовал, как прилип язык к небу. Внезапное волнение и неясная тревога по привычке растеклись по глотке, обжигая внутренности и перебивая кислород. Сонхва сжался и, потупив взгляд, сделал пару шагов вперед. Он держал руки за спиной, плечи его подрагивали. Хонджун еле подавил желание подняться навстречу: он понимал, что стоит сохранять дистанцию, пока Сонхва сам не почувствует, что готов преступить незримую черту, и давить на него не хотелось. Тем более во время такого откровенного разговора. — Я… кое-что понял в том туре… Как бы сказать? Я и до этого много думал, но именно тогда все решилось. Я не знаю, как сказать, но, в общем, есть кое-что, что я просто обязан сказать тебе. Я… — он запнулся, очаровательно хмурясь. Хонджун всеми фибрами души желал услышать, что хочет сказать Сонхва, но вместе с тем он ужасно боялся, что его надежда не оправдается. Пальцы впились в колени, а нога против воли затряслась в тревожном нарастающем гуле в теле. Сонхва не обращал на этого внимания, занятый тем, как бы сформулировать мысли. — Есть кое-кто, кого я… я очень люблю. Это мужчина… — шепотом закончил он и пугливо поднял глаза. Хонджун подавил ликующе танцующие внутренности и внимательно кивнул. Сердце колотилось в глотке и перебывало воздух. Хотелось вскочить на ноги, крепко обнять, зарыться пальцами в волосы и прижать так близко, чтобы никогда больше не отпустить. Хотелось петь, веселиться и смеяться. Хотелось закричать слова любви в ответ. Хонджун выдавил смущенную, легкую улыбку, подбадривая, и Сонхва, поняв, что на него не будут ругаться, тут же просветлел. — Я правда счастлив быть с ним!.. И именно в том туре между нами произошло много всего… Понимаешь? — Сонхва-я, — Хонджун поднялся, искрящимися глазами глядя на осчастливленное лицо парня. — Я всегда буду рядом, клянусь. Кого бы ты ни выбрал, с кем бы ни чувствовал себя любимым — я обещаю, что буду с тобой. Ты для меня больше, чем друг, и, надеюсь, ты сможешь… довериться мне.       Пак промолчал, а потом кивнул. В этот момент Хонджун почувствовал себя таким окрыленным, будто веревка на шее с камнем не весят ничего. Он готов был хоть сейчас впиться руками, губами, поцелуями и шепотом-комплиментами в этого человека с макушки до самых ног. Сделав дрожащий шаг навстречу и не веря своему счастью, Хонджун расправил руки для объятий. Сонхва широко улыбнулся и наконец-то вытащил руки из-за спины, протягивая вперед левую.       Пару секунд Хонджун с туповатой улыбкой смотрел на светящееся лицо Пака, а потом, моргнув, медленно опустил взгляд. И пол ушел из-под ног. На безымянном пальце протянутой руки сверкало тонкое серебряное обручальное кольцо. Ким так и застыл на месте с улыбкой. Все внутри мгновенно оборвалось.       Тут же перед глазами пронеслись все моменты, когда Сонхва смущенно говорил с кем-то по телефону, переписывался, как сбегал посреди недели на пару часов и возвращался таким счастливым и довольным, что становилось теплее всем. Ким не мог пошевелиться. Камень стал тяжелее. Он дошел до края и сделал последний шаг. Ледяные соленые волны тут же накрыли его с головой, повязка на глазах намокла — не понятно, от морской воды или брызнувших слез — и прилипла намертво. Хонджун чувствовал, как тонул, как легкие затапливало горькой водой, и, он понимал, сейчас из его горла не вырвется ничего кроме булькающего болезненного предсмертного хрипа, а потому продолжал молчать. Доверие, так тщательно выстраиваемое им по кусочкам, рухнуло стеклянной пылью к ногам и разлетелось разгулявшимся в душе ветром.       Сонхва счастлив.       Он счастлив.       Это единственное, что сейчас вообще важно. Хонджун не имеет права даже огорчаться: он сам виноват в своем положении. Злость и маска яркой агрессии, закрывающая разодранное на клочки сердце, заполнили пустоту в груди, оставшуюся после того, как остатки любви, так тщательно скрываемые в руках и протянутые тому единственному, рассыпались с оглушающим в воцарившейся тишине грохотом.       Хонджун не знал, что ему делать и что чувствовать. Он тупо смотрел на кольцо. Он — Сонхва — счастлив. Все, это конец. Хонджун с самого начала проиграл. С того самого дня на концерте в начале их карьеры. Он злился на Сонхва за то, что он не дождался его любви, выбрав другого, злился на «другого» за то, что посмел отобрать у него его сокровище, и злился на себя за то, что позволил себе влюбиться.       Пак же, кажется, совершенно не понимал, почему застыл Хонджун. Решив, что это из-за шока и глубочайшего недоумения, он сам сделал шаг навстречу и счастливо прижался объятиями ко все еще стоящему с раскинутыми руками Киму. Он был счастлив. Он был влюблен.       Хонджун пусто моргнул, не чувствуя ничего. По инерции сжал руки, обнимая в ответ и рефлекторно похлопывая по спине. По затылку пробежались мурашки: точно такие же похлопывания были нормой раньше, когда они не были близки. Это дурацкое, совершенно нелепое, раздражающее кольцо откинуло их в прошлое на несколько лет. Как будто столкнули с вершины крутой лестницы, на которую парень взбирался с тяжелым трудом. Дыхание перехватило. — Я так люблю его! — прощебетал Сонхва, подпрыгивая на месте от переполняющих эмоций. — Спасибо! Спасибо, хен!..       «Хен». Точно.       Он лидер. Он должен быть тем, кто старше самого старшего. Сильнее того, кто остается сильным для всех. Должен быть опорой. Насилу подавив дрожь, позволил Сонхва отстраниться, физически ощущая, как вместе с этим разорвавшимся объятием оборвалась последняя ниточка в душе, потянувшаяся следом за парнем и не выдержавшая напряжения и боли. Эта ниточка, взвившись, полоснула по горлу, как лопнувшая струна, распарывая его изнутри до крови. — Мы познакомились после концерта, он работает дизайнером в Штатах. Помнишь то приглашение на модный показ моделью, которое я получил недавно? Это от него как раз. Мы эти два года общались, и вот вчера мне пришло от него письмо, а курьер передал букет и подарок, — Сонхва радостно взмахнул руками. Он залюбовался кольцом, и взгляд его потеплел. — А там — оно… Я тут же согласился, но… — мимолетный испуг скользнул во взгляде, когда Пак посмотрел на лидера. — Никто пока не знает. Ты единственный. Я только тебе могу доверить… и… у меня есть просьба. — Да? — хрипло спросил Хонджун, тут же прочищая горло. Видимо, до сих пор считая, что это остатки шока, Сонхва лишь снисходительно улыбнулся. — В Корее мы с ним расписаться не сможем… где-то через полгода я бы хотел съездить к нему. Можно ли как-то договориться дать мне отпуск на месяцок? — он умоляюще сложил руки у груди, и Хонджун приложил все силы, чтобы не смотреть на его руки. Такие прекрасные, красивые, ласковые и, наверное, такие же ледяные руки. Проверить, всегда они холодные или нет, повода не было. Но теперь и не будет. Хонджун старался не опускать глаз, иначе, он чувствует, что не сдержится. — Я готов пахать без выходных! Как раз он скоро прилетает сюда, мы немного поживем вместе… тут недалеко от нашего общежития. Я буду приходить и иногда оставаться. Обещаю!..       Хонджун уже хотел придушить этого «дизайнера», а потом и самому повеситься. Рана в горле кровоточила все сильнее, заливая вонючей отравленной кровью внутренности. Но он лишь кивнул. В ушах шумело. Он не разбирал уже, что говорил Сонхва. Все, что было важно — его влюбленная окрыленная улыбка. Хонджун правда пытался себя убедить в этом.       Он счастлив. Это единственное, что имеет значение. — Ты позволишь мне полететь с ним заключить брак? Пожалуйста? — он подошел ближе и хотел было взять Кима за руки, но одернул ладони, вспоминая, как Хонджун не любит физический контакт. Но конкретно сейчас этот акт уважения выглядел в голове парня как насмешка и попытка показать, насколько они далеки друг от друга. Сонхва не хотел ничего дурного, но разочаровавшийся в себе Хонджун уже не знал, что должен чувствовать. — Ты единственный, у кого я могу попросить о таком… Ты мой лучший друг. Я люблю его, правда.       Каждое слово ножом по сердцу и ударом под дых.       Хотелось просто заткнуть его и вышвырнуть из студии, выгнать из компании, наорать и с позором прогнать из группы. Хотелось ударить себя по щеке, по голове, хотелось закончить это бесконечное мучение. Но Хонджун молчал. Снова молчал. — Пожалуйста, отпусти меня, Хонджун… Ладно?       Он мог лишь кивнуть. Сонхва подпрыгнул от счастья и пошел к выходу, благодаря и кланяясь. Он достал телефон из брюк, и Хонджун даже спрашивать не хотел, кому он собирается писать или звонить — он и так понимал, что своему жениху.       Стоило двери захлопнуться, а в студии — повиснуть тишине, Ким опустил голову, глядя на пол и не понимая, что ему теперь делать.       Все внутри болело, казалось, если он откроет рот, оттуда тут же вырвется поток крови из-за раздавленных внутренностей вперемешку с безудержным криком. Огромное всепоглощающее чувство вины затопило абсолютно все. На тумбочке у двери стояла кофейная чашка с котиком. Чашка Сонхва. На компьютере позади был записан текст песни, придуманный, когда Сонхва позвал его гулять ночью за город. На запястье болтался браслетик, который Сонхва купил им всем в качестве подарка на очередную годовщину группы. В воздухе пахло парфюмом Сонхва. Теперь он точно пропадет из его жизни навсегда.       Стало тяжело дышать настолько, что Хонджун приоткрыл рот, мелко и рвано пытаясь заставить себя глотнуть хоть каплю кислорода. Руки дрожали, когда он прижал их ко рту, чтобы из него не вырвался болезненный всхлип или возглас. Однако голоса не было. Молчание — пугающее, ледяное, всепоглощающее, такое же черное, как боль в груди, давило на затылок. Хонджун медленно опустился на корточки, а потом сел на колени, ссутуливаясь и ощущая на плечах и затылке острые грязные когти ревности, вины, ненависти и жалости к себе.       В самых тайных мечтах он желал прямо сейчас умереть.       По его щеке покатилась обжигающая, словно кипящее масло, одинокая слеза.