Чудеса и безделушки

      – Халиф.       Он не обратил внимания. Может, она принесла поесть – значит, пусть сложит еду и питье на тумбу. Может, хочет поговорить. Им говорить было не о чем.       Он не хотел ее расстраивать. Может, хотела сказать, что согрелась вода, и что ему осталось, и что он может вымыться. Но Халиф работал. Ему было некогда.       Он забыл почему-то, что она только недавно встала с постели, и что не ей сейчас готовить, и греть воду тоже не ей – заработался и забыл. Так что Халиф молчал – и надеялся, что она уйдет.       – Халиф...       Он зажмурился и потер масляными пальцами нос.       – Чего, мам?       – Пойди, посмотри на нее.       Он отодвинулся от стола, громко скрипнув ножками стула, и повернулся вполовину к матери. Она стояла босая, в наскоро застегнутой рубашке, и девочка у нее в руках смотрела на Халифа – жмурилась, морщила нос. Раскрыта рот и заплакала, и Марьяна закачала ее.       – Тч-ч-ч... Ты зачем так громко? Напугал.       Халифу хотелось грубить – сказать, что она сама пришла, что он ее не звал. Он обтер руки об фартук чтобы чем-нибудь их занять, а потом еще вытер лицо. Марьяна была уставшая, бледная, с кругами под глазами.       Сестра перестала плакать так же быстро, как начала. Под одеялом видно было, что она пинается, сжимает ручки. Глаза у нее были большие, как у куклы, со слипшимися от слез ресницами. На лбу были редкие светлые волоски, как цыплячий пушок.       Мама подошла к нему. Протянула сестру.       – Возьми.       – Я не умею.       – Смотри-ка. Вот так. Придержи голову...       Халифу сперло горло.       – Я не могу, мама. Я уроню.       Она посмотрела на него, немного нахмурив брови. Она не злилась.       Халиф протянул руки.       Он не хотел ее расстраивать. Он не любил ее расстраивать. У него вечно не получалось – ей было плохо когда он был и когда его не было. И когда он молчал. И когда говорил – тоже.       Сестра была тяжелей, чем он думал, но меньше. В руках у него больше было одеяла и пеленок, чем сестры. И еще – она была теплая. Смотрела.       Халиф отвел взгляд. Ему проще было следить, как она пинается в одеяле – и непросто было смотреть в глаза. Сестра снова морщилась, но не плакала.       – Ей не нравится, как я пахну.       Мама тихо прыснула.       – Мне тоже не нравится.       Он давно не мылся. Халиф сжал сестру крепче – она перестала ерзать.       – Я не про то. От фартука пахнет. Гарью, маслом...       – Так сними.       Ему хотелось свернуться в клубок, подтянуть колени к груди, сжаться. Халифа ударило, как хлыстом, мыслью, что он сожмет ее слишком сильно – и что-нибудь...       – Забери. Пожалуйста.       Марьяна не спорила – забрала сестру сразу, и Халифу стало легче.       Он смотрел теперь, вместо ее лица, на то, как мама сложила руки. Как детская головка вмещается ей в сгиб локтя. Как она качается.       – Пойду, сяду. Устала.       Халиф подорвался было со стула, но мама сказала:       – Сиди.       Он остался сидеть.       На прощание Марьяна чмокнула его в макушку, выдохнула в волосы – и Халифу тут же захотелось соскрести кожу там, где она его поцеловала.