Чудеса и безделушки

      Халиф помнил те дни – ему было десять или одиннадцать, еще не было тени войны на горизонте – или, по крайней мере, он не знал. Тогда ему было просто не знать, не понимать, слушать уставших путников, торговцев, как отец говорил с ними, и они говорили тоже, низко склонив головы – слушать, и не слышать. Марьяне не нравились гости Алмаса; она знала, что однажды он уйдет за ними. Халиф стеснялся этих людей, которые пахли по-чужому, душным сладким маслом, и носили чужую одежду, и смотрели на него с любопытством.       Он видел не раз, как, когда они растреплют ему волосы, пальцы их дергались умыть его глаз.       Иногда ему думалось или снилось – глупость, правда, но иногда... Иногда снилось, что этот просвет у него в глазу как дырочка в бурдюке, и в нее сочится вода; а из него сочится, понемногу, он сам. Он прикрывал глаз ладонью, но не мог удержать – и удержаться – и его разум тёк и улетал как золотая пыль, вверх и вправо, между век и меж пальцев. Там, во сне, его разум потом смотрел на него, неживого и с повисшей головой, как у тряпичной куклы. Во сне Халиф оставался пустым.       Просыпаясь, он радовался, что снова целый.       В те дни к ним приходил северянин, торговец книгами. Халиф почему-то знал, что это не его книги, что попали они к торговцу нечестно, но ему было все равно – матери нравились сборники новелл, и она, смеясь, читала из них те, которые Халифу уже можно было слушать. По вечерам в свете свечей Халиф клал голову к матери на колени и молчал, пока она читала. От огня в очаге было тепло, Халиф соскальзывал в дрему.       Тогда приходил отец, и они говорили с матерью, думая, что Халиф не слышит.       Халифу отчего-то думалось, что Алмас никогда никуда не уйдет. Потому что Халиф был ребенком, и был глупым, и еще потому что он любил отца, и думал, что отец тоже любит его.       Один раз у торговца с севера был в повозке старый том, который тот вез по заказу кузнечной гильдии на юг – том был громадный, толстый, с железными углами. Собирался дождь, и торговец накрыл повозку брезентом, но сам оставался на улице, беседуя с Алмасом. Халиф забрался под брезент, и внутри было душно, темно, и пахло пергаментом, чернилами и кожей. Он раскрыл старый том и стал его листать.       Скоро и правда начало накрапывать, и капли бились в брезент как в барабан.       – Халиф? – позвал отец.       Халиф приподнял брезент одной рукой, выглянув из темноты.       – Отец, – сказал он, – купи мне эту книгу.       Торговец рассмеялся, заглянув в повозку.       – Даже у тебя, Алмас, нет столько денег. Южане дорого мне за нее заплатили, тебе их не переплюнуть. Да и зачем такое ребенку? Это не игрушки.       Халиф захотел сказать, что и игрушки в ней есть – но прикусил язык.       Алмас влез в повозку чтоб рассмотреть книгу, провел рукой по железному углу – и покачал головой. Прежде чем вылезти он, правда, снова накрыл Халифа брезентом, и тому пришлось барахтаться, пытаясь выбраться на свет.       – Ты не знаешь моего сына, – услышал он голос отца, – мальчик очень умен для своих лет.       Когда Халиф, наконец, вылез, встрепанный и обиженный, торговец только фыркнул и покачал головой.       – Пойдем лучше выпьем, Алмас, – сказал он.       Алмас улыбнулся и проводил гостя к дверям.       Два дня спустя, когда северянин ушел из города, Халиф оказался у Алмаса в кабинете. Иногда Алмас позволял сыну сидеть у себя за столом, мастерить – что он там мастерил. У Халифа порой были странные игры.       Теперь он сидел на стуле, одну ногу подогнув под себя, а другой толкаясь от пола – качался, скрипя половицами. Алмас сдвинул к краю счетные книги и сел на стол, вполовину обернувшись к сыну.       – Ты от меня что-то прячешь.       Халиф перестал качаться. Стул замер на задних ножках. Потом – упал на все четыре, грохнув об пол.       – Показывай, – строго сказал Алмас.       Халиф вжал голову в плечи. Когда он протянул отцу сложенные вчетверо страницы с рваным краем, тот еле сдержался чтоб не рассмеяться. В драгоценной книге южных кузнецов теперь недоставало пяти страниц – они были большие, замызганные от того что Халиф все два дня носил их за пазухой, исписанные колдовскими знаками, с непонятными чертежами. На полях были наскоро начерканные заметки – наверное, последнего хозяина.       – Жулик, – тихо сказал Алмас, стараясь не улыбаться.       Халиф жевал губу.       – Накажешь?       Алмас потрепал его по волосам, и его палец не дернулся убрать у Халифа из глаза пятно.       – Наказал бы, если б кто заметил, – он взял Халифа за подбородок, – но больше так не делай. Понял меня?       Халиф кивнул. Когда Алмас вернул ему страницы, он прижал их к груди.       – Мне очень надо было.       Алмас хмыкнул.       – Ловкач и факир. И что ты с ними будешь делать?       Халиф не ответил, только задумался и стал снова жевать губу. Алмас вздохнул, но больше не спрашивал.       Халифу тогда было десять или одиннадцать, и он засыпал, думая, как создаст колдовских зверей из колдовской книги. Он мечтал, как построит рыб чтоб переплывали моря, птиц чтобы парить с ними в небе, как стальные пауки будут прясть, стальные псы охотиться, а стальные львы и слоны будут возить Халифа на спинах как короля.       Он все еще помнит те дни – как был ребенком, и был глупым, и думал, что никогда не останется один.       Только, когда он засыпал, намечтавшись о колдовских зверях, Халифу все снились странности... Все снилось, что через синюю прорезь в глазу из него вытекает душа.