Вкус твоего безумия

      Размашистые вензеля вычурного почерка не выходили из мыслей волшебника, путая и обрывая прочие. Извечная фраза директора нескончаемой мелодией играла на подкорке наравне с сопровождением из ромкома тёти.       Снова и снова.       Ногти разодрали кожу у висков, кровавые борозды оттенили бледную кожу. Гарри не мог уйти, пока перед носом бушевал крёстный. Сириус не унимался и корил бывшего однокурсника во всех смертных грехах, но как только дело доходило до директора, уходил в другое русло. Не решался подать голос на образ светлейшего мага современности и, в очередной раз, заводил извечную шарманку о неприязни к темной магии в целом и к одному зельевару конкретно.       Они сведут его с ума.       Ещё одно упоминание старой мыши, и рука, не дай Мерлин, потянется к палочке. Проклинать Сириуса и в мыслях не было, но вот наложить пару чар на себя или кресло не казалось таким уж плохим решением. Заметит ли крёстный, если он установит заглушающий барьер?       Но не успела и первая искра слететь с остролистного древка, как сморщенная голова домовика проскользнула меж кресел и выросла перед Поттером. — Истинная хозяйка жалуется на шум и неоправданное порицание тёмных искусств. Унижение достоинства предков и их даров не допустимо, — игнорируя споткнувшегося о угол шкафа мага и подозрительный шорох, Кричер смотрел на юношу. — На шум? Она жалуется на шум? Ха! Ну, конечно, её-то крики о предателях крови и магглах истина. Визги слушать ведь так приятно! А как только задели её нишу, то всё. Оскорбления наследства и святыни Блэков, — Сириус вскинул руки и одарил вредного домовика взглядом напоминавшим раскат грозового неба.       Со стороны шкафа раздался еще шорох, другой, но Гарри не обратил на те должного внимания, полностью вверив его разыгравшейся сцене. Пожалуй, шанса незаметно выскользнуть более может не представиться, но пускать всё на самотёк грозило бо́льшим разрывом между сыном и матерью, не то что домовым эльфом и его хозяином. Труды Поттера по сглаживанию углов между темпераментными Блэками могли в очередной раз кануть в лету. — Ложный не должен морочить голову ребенку светлым вздором, навязанным нелепым стариком, как выразилась истинная хозяйка. — Светлым? Стариком? Гарри сам вправе решать за себя! Пусть эта мерзкая исте... – Сириус! — Гарри по привычке поджал губы, и смерил крестного взглядом. – Пусть эта покойная ведьма, — поправился Блэк и, повернувшись к шкафу, вцепился в ручки, — Оставит свои сказки и возражения при себе. При жизни была невыносима, а после смерти так... – Сириус Орион Блэк!       Громоподобный возглас Леди Блэк раскатом обрушился на гостиную вместе с распахнутыми дверцами шкафа. Лицо крёстного перекосило, и Гарри готов был поставить свою Молнию, что оно приобрело пару стыдливых пятен. Портрету или прямо в лицо Сириусу уже доводилось кидаться резкими фразами и переходить границы, но, как Гарри успел не раз заметить, не смел исподтишка поливать грязью родившую его женщину. Буркнуть что-то под нос – есть такое, но так открыто – нет.       Насколько Гарри помнил, портрет находился в заброшенной хозяйской спальне и второй экземпляр за все годы проживания на Гриммо не попадался тому на глаза. Прочие зачарованные портреты размещены либо на чердаке, либо в одной из запертых бесхозных комнат, так как гуляющих по дому и в отвращении воротивших нос родственничков Сириус терпеть не мог.       Кричер фыркнул особо злобно, и Гарри вытянулся в кресле в попытке рассмотреть из-за чужого плеча причину столь бурной реакции. К стенке шкафа кем-то относительно недавно был приставлен небольшой старенький портрет отца семейства, который ныне жался в сторонке подальше от грозной фигуры жены.       Вальбурга Блэк как никогда раньше напоминала фурию со слов своего сына. Не замечала ничего вокруг себя, глаза предрекали нарастающую бурю и только молнии гасли под нарисованным взором. Она смотрела только на сына. Тонкие губы, кои обыкновенно поднимались в благородном негодовании, разошлись в гримасе неприкрытой этикетом ярости, кою Гарри еще не представлялось лицезреть. И, видит Моргана, к счастью. Тонкие брови сошлись у переносицы, а кончик острого носа вздымался от каждого тяжелого вздоха.       Гарри медленно опустился в кресло и принял отстранённый вид. Когда Леди Блэк отчитывает кого-то, безопаснее сидеть на месте и слушать, желательно с опущенной головой. Гарри не сдавался, нет. Он прекрасно понимал, что женщине в посмертии не терпится выговориться и только, когда запал спадет, начнёт слушать. Пытаться перебить или перетянуть на себя одеяло — заранее гиблое дело. Однако Сириус это правило, как и многие прочие, игнорировал, а потому рявкал в ответ с не меньшим энтузиазмом. — Как ты посмел опозорить меня и честь нашего дома! — выйдя из фрустрации, Гарри расслышал окончание тирады. — Забыла добавить вновь, — произнёс не менее грозно крёстный и наконец отпустил ручки шкафа, — Что ты вообще здесь забыла? Возвращайся к себе в спальню и ори сколько влезет. — Не смей говорить со мной в подобном тоне, неблагодарный. — А то что? Кинешь в меня круциатус с того света? — алые пятна на бледном лице Сириуса больше не имели оттенка стыда, окончательно похороненные под гневом.       Оба могли собачиться бесконечно долго и не прийти ровным счётом ни к чему. Труды Поттера по налаживанию мостов кануло в потоки старых обид и извечных распрей на фоне семейных ценностей. Однако Блэки не замечали того, что успел вычленить Гарри, будучи сторонним наблюдателем их ссор.       Семья — их камень преткновения, но тем и забавнее факт, что она их и объединяла. И дело далеко не в кровных узах.       Вальбурга всегда отстаивала честь семьи, хранила традиции, память и вставала на её защиту, несмотря ни на что. Сириус же делал ровным счётом тоже самое, как бы странно это не звучало, но с уклонов в собственное понимание. Люпин, Поттеры, а ныне и его крестник — провозглашенная им семья. Гарри не сомневался, что сын, как и мать, готов до крови вгрызться в обидчика и огородить свои ценности от грязи внешнего мира.       Прискорбно, что оба не замечают очевидного сходства за собственной гордостью и вступают в конфронтацию при любом подвернувшемся случае. – Ты оставил свою семью, не чтишь традиции. Позабыл предков! Как ты мог запереть все портреты? Это переходит все границы! – О нет, одной традиции я всё же отдам почтение, – Сириус окинул сморщенную голову Кричера стальным взглядом, и Гарри неосознанно чуть заслонил домовика, — Он тебя сюда притащил? Цепной пёс не может смириться со смертью истинной хозяйки. – Тебе только и дай повод упомянуть о моей кончине. Никакого воспитания, – тонкие губы леди стали напоминать ниточку, пока несуразные пятна гасли на острых скулах, — Орион, мы уходим. Этот разговор впредь не стоит моего внимания.       Точёное лицо леди Блэк вернуло ледяную маску и закрыло нечто хрупкое, задетое сыном. Но, казалось, никто не заметил перемены. Ни прошествовавший вслед за ней муж, ни гневно раздувавший ноздри Сириус, упрямо косящего глаза к припрятанной бутылке огневиски — Гарри мысленно отметил новый тайник крестного, — ни Кричер. В прочем, последний, едва подвернулся шанс, поспешил ретироваться от ложного хозяина прежде, чем морщинистая голова последует участи его собратьев-предшественников. Никто не заметил надлома в бесчувственной маске вечно злой ведьмы.       Гарри поймал взгляд женщины до того, как та скрылась за картинную раму, и незаметно кивнул. Навестить в ближайшие дни – задача, поднявшаяся на пару пунктов в списке волшебника. Стоило разобраться в хитросплетении взаимоотношений Блэков, если Гарри хочет наладить жизнь крёстного. Причина упаденического настроения могла и вовсе не вязаться со семьёй, но жить станет в разы спокойнее в отсутствие криков и оскорблений. — Нет, ты видел, Сохатик? И вновь я оказался виноватым!       Всплеснув руками, Сириус уж было вскрутил початую бутылку, как та перекочевала в ловкие руки подкравшегося крёстника. Серые глаза стрельнули в его сторону в немой просьбе, но не встретили ни намёка на сострадание. — Не сегодня, крёстный, не сегодня, — янтарная жидкость ударилась о стеклянные оковы и на прощание блеснула потухшим серым глазам, — Думаю, не лишним будет привести мысли в порядок. Всем. И желательно на трезвую голову. — Возвращение сухого закона? — И на этот раз не покинет стены этого дома, — Гарри на прощание хлопнул острое плечо и наигранно бодро устремился к лестнице, — Обсудим завтра, кто прав, кто нет. На сегодня разговоров достаточно. Я хочу отдохнуть, желаю и тебе того же.       С бутылкой в одной и письмом в другой руках Гарри скрылся в слепой зоне, и маска напускного спокойствия слетела напрочь. Богатый на события день подходил к концу, силы покидали тело юноши, и откат водоворота эмоций возвращал свои права. Гнев подутих, кончики пальцев оставила магия, а сердце свободно билось в груди без страха разорваться до кровавых борозд о железные иглы. Апатия не так страшна после пережитого.       Усталость брала своё, и мышцы начинали подводить близь его комнаты. Открыть тяжёлую дверь представлялось непосильной ношей, но скрыться за ней от всего мира казалось таким правильным в эти минуты.       Вовремя вспомнив о бутылке, Гарри переложил ту в другую руку и отпер магический замок. Только нога пересекла черту спальни, как помехи поползли со всех сторон.       Раздражает.       Шепот превратился в неразборчивое шипение на краю сознания.       Необходима тишина.       Шрам запульсировал под новой волной связи, и тонкая шея напряглась от жгучей боли.       Молчать! — Заглохли все разом! — рявкнул Гарри и стиснул стеклянное горлышко до хруста, боль отрезвляла, — Не доводите меня. Иначе чаша и дневник сменят камни на дне Черного озера. До тебя шрам я тоже доберусь, — оцарапав лоб, он швырнул письмо на тумбу и вместе с бутылкой завалился на постель.       Помехи стихли, и Гарри впервые обрадовался отсутствию медальона. Три крестража достаточно потрепали его нервы, а ещё один голос окончательно бы свёл его попытки успокоиться к нулю. Перегореть от собственных неуёмных чувств не та перспектива, которая манит юных искателей приключений на причинное место. Немного тишины – не более.       Гарри необходим сон, отключится от паршивой реальности и набраться сил для новых свершений. Переключиться на проблемы крестного и, по возможности, не проклиная пергамент, написать ответное письмо директору Хогвартса. Его сказки о свободе и защите от авроров сравнимы только с Бардом Бидлем — уверовать в чудо способны лишь недалёкие светлые маги и дети. Ни к тем, ни к другим Гарри себя не причислял, а потому над ответом решил подумать утром или, что более вероятно, вечером следующего дня. А сейчас в планах лишь покой.       Перекатиться на бок — единственное, что не вызвало тянущей боли в одеревеневших мышцах. Зелёные глаза бесцельно бродили по комнате, задевая незначительные узоры на обоях, темный паркет и брошенный дневник. Последний непривычно не подавал признаков жизни, а Гарри и не намерен был отвечать. Пусть молчит.       С Томми разговор обещал быть долгим и неприятным. Заденет душу юного волшебника и попытается окутать его силками призрачных обещаний, утопит в болоте своих драккловых глаз, как и в прошлые бесконечные разы разногласий. Гарри не поведется.       Второй шанс обернулся для него падением гордости и целей, пресекая представление о будущем на корню.       Может стоило послушать Драко и утопить дневник за покушение? Гарри всегда вставал на его защиту, не всегда осознавал свои действия, но ограждал от опасности.       Почему он послушал Томми, а не лучшего друга? Или теперь уже бывшего...

***

      Чемодан раскурочен, вещи в хаотичном порядке валялись на постели, а клетка для совы гордо возвышалась над беспорядком на тумбочке. Подаренная крёстным метла покоилась у ног взъерошенной статуи в лице хозяина разгрома. До безупречного мрамора тому не доставало идеальной, ровной бледности и отсутствие чрезмерного румянца и дрожи в кончиках пальцев.       В паре шагов от зелёных носков блестел железными вставками кожаный переплёт дневника и скрывал на своих страницах того, чью компанию Гарри старательно избегал уже неделю. Порывы наплевать на все предрассудки и окунуться в общение с головой, попутно рассказывая в зарисовках о маленьких приключениях, накатывали снежным комом на лохматую голову. Но как только перо щекотало напряжённую кисть, оно возвращалось на место без единой капли чернил. Неровные пятна полыхали на растерянной мине Поттера, да так, что казалось оправа очков начнет стекаться оплавленными разводами.       Дневник надежно покоился все мучительные дни под зимней мантией на дне сундука, и Гарри почти не замечал помутнений на зеркальных гладях. А как только ему на глаза попадалось нечто похожее на два наливающиеся кровью омута, без раздумий хватался за Драко и уходил прочь. Малфой первое время с сомнением поглядывал на щебечущего глупости друга, но смирился. Как, в прочем, и всегда.       Касания не ощущались чем-то неправильным, противным или тем, о чём так любезно просветил его Том. Жар и тяжесть в районе таза не обременяла слизеринца, а потому Гарри спокойно хватался за предплечья и горящие ладони Драко и волок за собой в неизвестном направлении.       Астрономической башне отдавалось особое предпочтение за неутихающий ветер и безлюдность. Прохладные порывы колыхали непослушные лохмы одного и безупречную тусклую укладку второго. Драко никогда не мёрз, как заметил Гарри, и всегда сохранял здоровый румянец на бледном лике. По крайней мере, в компании друга. И Гарри без задней мысли пользовался его особенностью, теснее прижимаясь в особо прохладные дни. Объятия приносили желанные крупицы тепла и отогревали задубевшие кончики пальцев на горячих, скрытых под тканью рубашки стройных боках.       Избегать Тома становилось легче, когда учеба вытесняла прочие мысли на второй план. Драко старался незаметно вытянуть его на выше ожидаемого, уже не надеясь на превосходно, а Блейз и Тео томно вздыхали над своими проблемами. Последний о Панси, давшей окончательный отворот-поворот и теперь также вздыхавшей над избегающей её неизвестно с чего Милисентой. Вечный порочный круг, сунуться в который Поттер не горел желанием.       Причина Забини, как выяснилось позже путём применения одной из тактик здешних театралов, заключалась в новом ухажёре матушки и смерти прошлого. Покойника Блейз не оплакивал и, как признался позже, сам желал тому скорейшей кончины за измены матери. Его опечалила и смутила новость о новом ухажёре, оказавшемся деловым партнером и частым гостем их поместья.       Гарри смутно представлял переживания друга, но немую поддержку оказать был в силах. В прочем, более интересной причины не думать о дневнике ему не представлялось еще пару дней.       И вот неделя подходила к концу, итоговые тесты и занятия остались позади, а соседи по комнате заблаговременно озаботились о своих вещах. Гарри тянул до последнего, пока за три дня до отъезда его стал подводить сон.       Бессознательное состояние сыграла с ним злую шутку, когда привело его в компанию Тома, возвышавшего на его постели и кидавшего ледяные взгляды, вызывавшие противоречивый им пожар в груди юноши. Безупречный лик, изящные запястья и идеальная осанка приковывали колени к полу. Темные уложенные вихри, манящие родинки на бледной коже и дьявольски красивые глаза цвета свежей крови. Гарри неосознанно тянулся ко всему красному, искал его в окружении и мучился от несоответствия найденного с желанным.       Сны стали ловушкой. Гарри пытался бежать, прятаться, колдовать и даже прыгать с Астрономической башни и в озеро, лишь бы не оставаться наедине с пугающим своим молчанием Томом. Его напускное спокойствие и неторопливые шаги пугали и будоражили коктейлем смешанных чувств. Но Гарри продолжал избегать его и во сне, и наяву. Пока темные круги под глазами не начали вызывать косые взгляды Забини и беспокойные шепотки Малфоя.       Вечно ходить вокруг да около невозможно, и вот он стоит над сундуком, а зелёные глаза поедали темную обложку.       Пришедшую идею о забытом на лето в стенах замка дневнике Гарри отмёл сразу, почти не заметив как воспротивился сам себе. Дурсли сведут его с ума раньше, чем иррациональный стыд за неконтролируемые по своей природе реакции тела. Закутать дневник в одежду и оставить на дне чемодана на ближайшие месяцы также глупо и сводилось к приставучим родственникам. Но и встретиться в открытую с предметом его снов и странных мыслей Гарри не мог чисто физически! Замкнутый круг.       Шрам опалило уже привычным жжением, а боковым зрением Гарри приметил разрастающиеся мутные пятна в зеркале. Дневник едва заметно колыхнулся, вернув цепкий взгляд волшебника. Тишина окутала спальню ощутимым до дрожи коконом. Это ведь не сон?       Шаг прочь, ещё один, и шрам ответил болью. Но почему? — Мерлин, хватит, — прижатая ладонь ко лбу пылала вместе с ломаной линией, Гарри оступился и впился взглядом в знакомый свет из сундука, — Ты не... Нет. Нет!       Гарри отползал прочь от сундука, но смотрел только на переливающийся свет не в силах выбросить из головы грохот бьющегося внутри дневника. Разум кричал – бежать! Только вот мысли разделились и противоречили друг другу. Змеиный шёпот и горящий шрам противостояли кричащему инстинкту самосохранения и гудящему сердцу. Кто прав? Почему Гарри не может определиться?       Ледяной шёпот ожег слух. — Птенчик...       Гарри уперся затылком в стену и тяжело сглотнул. Ком в горле узлом сковал трахею. Каждый вздох отдавался стекловатой, железный привкус заполнил пересохшую вмиг полость. Гарри ощущал взгляд на затылке, но это невозможно. Он чувствовал лопатками шероховатость и прохладу каменной стены. Никто не мог оказаться позади, если только... — Ты меня расстроил.       Гарри с усилием заставил себя обернуться и встретиться с алым взглядом. Тени в зеркальном отражении сгустились и переросли в знакомый силуэт. Тонкое, изящное запястье, которое преследовало его во снах, легло в невесомом жесте на внутреннюю полость рамы. Холодное, неискаженное живой мимикой лицо казалось мраморным, точно принадлежавшим кукле. От сравнения холодный пот выступил на спине.       В воздухе повисло напряжение, душащее и ощутимое. Проведи рукой и коснёшься тёмной материи или получишь обморожение. Том пугал своим хладнокровием. — Дневник, — невесомое движение руки в сторону сундука, но Поттер не сводил с него глаз, — Возьми его.       Гарри предпринял попытку подняться, но ноги не слушались. Словно он перенёсся в день падения с метлы, когда кости не срослись окончательно и не держали тело волшебника. Но упрямость не позволила ему завалиться на пол, и Гарри сделал тяжелый шаг к двери. Зеркало вздрогнуло от удара. — Не смей, — маска на мгновение дала трещину, и безупречный лик исказила злоба, — Возьми дракклов дневник, Гарри. Не вынуждай меня... — Ты прикован к дневнику и изредка мелькаешь в зеркале, — на языке вертелось оправдание, извинение и сожаление, но с него сорвалась глупая провокация в защитном жесте, — К чему не вынуждать?       Гарри хотелось зажать непослушные губы, прикусить до привкуса железа проклятый язык, лишь бы остановиться. Ссориться с Томом не входило ни в один из его планов. Не он избегал его неделю, не он упрятал дневник куда подальше и, в конце концов, не он виновен в реакции Поттера на красивый облик и сладкие речи.       Стыдно признавать насколько он пал. Том ведь даже не существует как таковой! И Гарри стало невыносимо смотреть в чарующие глаза, слушать приглушенный баритон и принимать помощь в заданиях. Том прекрасен и недостижим. Невыносимый. Ужасное сочетание.       Алые, отливающие бурлящей внутри юноши кровью глаза заволокла дымка. Смешок сорвался с тонких губ вместе с ухмылкой, от звериного оскала сдерживаемая лишь человеческим обличием. Гарри неосознанно отступил. Том вскинул руку, и чужую кисть обожгло льдом. Поверхность зеркала более не держала своего узника, оно отступило, а вместе с ним и сердце Гарри. — Что такое, птенчик? Хочешь сбежать?       Изящные пальцы, которыми Гарри в тайне восхищался, сковали жилистое запястье в ледяные оковы и притянули ближе. Ноги не выдержали. Колени с глухим стуком встретились с холодом камня. Боль затерялась в кровавых омутах на мертвенно бледном, почти синем лике. Омуты не походили на кристально чистое озеро, а представляли безжалостную, зыбучую топь. Неверный шаг, и ты погряз в нем по колено. Сопротивление подобно самоубийству — быстрее уйдешь ко дну, оставив последний вздох на поверхности.       Гарри не хотел сдаваться и добровольно идти ко дну. Внутри все побуждало бежать, бежать прочь как можно дальше. Но шёпот мыслей, не похожих на привычный внутренний голос, пресекал любую попытку кинуться за дверь. И Гарри не сдвинулся с места.       Том возвышался над ним. Коленопреклонная поза рядом с ним не казалась столь унизительной. Рядом любое действие в угоду ему ощущалось правильным. И Гарри боялся этих мыслей. Слишком странно, слишком...       Взгляд сверху-вниз ледяными иглами проник в грудь, выбил из головы волшебника прочие мысли и опустился пламенем ниже. Контраст дурманил и пугал до безумия.       Гарри отвел взгляд в надежде на спасение из плена алого болота. Прохладная ладонь невесомо очертила щеку и остановилась на линии челюсти, обрекая Гарри вновь утопать. — Ты не оставишь меня, птенчик? — Том... — Повтори, Гарри, — ноготь оцарапал линию губ, обрывая любое возражение. — Я не оставлю тебя.       Рука на последок скользнула по горящей щеке, и улыбка озарила вновь безупречный лик. — Умный птенчик.