Ленинградские ночи

— Сходим сегодня в кино? — предложил Петя после урока литературы. — Сегодня? Не могу… — Илья покосился на друга, выныривая из пучины мыслей, посвящённых Феликсу. После их вчерашней прогулки и тех прикосновений рук к ушам, вроде бы простых и не обязывающих, но столь волнительных, парень потерял покой. Ему хотелось скорее увидеться с Кирсановым, словно от этого зависело всё течение его будущего. — Ты что-то от меня скрываешь, — вдруг заявил Загоскин, пристально глядя на Северьянова. — Нет… — Не ври. — Не вру, — вздохнул Илья, у которого сегодня почему-то не получалось лгать. — Я же вижу. У тебя теперь появились какие-то совсем новые увлечения. Может, расскажешь, наконец? Северьянову казалось, что их с Феликсом хрупкое знакомство — это настолько личное, что разглагольствовать о нём просто неприлично. — Прекрати, — покачал головой Илья. — Я дяде помогаю. Он половину архива домой притащил. Ну я и… Петя вздохнул и пихнул друга в плечо: — Ладно, я тебе верю. — В субботу сходим в кино. Идёт? — Договорились. Сегодняшний вечер был снова посвящён Феликсу. По крайней мере, перед тем, как проститься у разрушенных ворот во двор, Кирсанов сказал, что они встретятся сегодня в восемь на этом же месте. И Илья уже был в предвкушении. Обижать Загоскина тоже не хотелось: как-никак, они дружили уже десять лет, вместе протянули блокаду, вместе лишились родителей на этой проклятой войне, вместе мечтали о том, что станут лётчиками, полярниками, моряками… И оба поступили в одно и то же гуманитарное училище. Поэтому, отказываться от дружбы с Петей Илья не собирался, но это не означало, что он не мог проводить время с другим, новым своим другом. — Глядите, Людоед идёт, — зашептал подбегающий к ним Ваня Семёнов. Стоящие рядом ребята обернулись к нему. — Да вы в окно поглядите! Все столпились у двух окон, прижимаясь друг к другу и тихо переговариваясь. Прямо к зданию училища шёл, хромая, человек в бежевом пальто. Он опирался на трость. Его воронье лицо было наполовину рассечено шрамом, глаза казались бездонными и злыми. Это был преподаватель истории. Он появился в учебном заведении только в этом сентябре, и все сразу же загудели о том, что он людоед, который в блокаду съел своего племянника. После этого слушка на занятиях мужчины всегда стояла гробовая тишина, хотя во взглядах обучающихся плескалось плохо скрываемое отвращение. Курагина и боялись, и презирали. — Быстро в класс! — первым нарушил негромкий гвалт староста Старченков. — А то ещё увидит… Ребята стали стекаться в кабинет. Когда в коридоре послышались тяжёлые шаги явно хромого человека, все притихли. Занятия по истории теперь всегда проходили в такой тяжёлой и удушливой атмосфере. Смурной и молчаливый Курагин с его взглядом исподлобья и вечными синяками под глазами, способствовал этому. Когда прозвенел звонок, сигнализирующий о том, что урок окончен, историк поднял на учащихся свой жутковатый взгляд. — Чтобы всё от зубов отскакивало. Буду спрашивать строго. А пока занятие окончено. Северьянов… задержись. Илья обомлел. Пряча взгляд, он начал засовывать в портфель учебник и тетрадь. Многие, покидая кабинет, бросали на Илью сочувствующие взгляды. Петя шепнул: «Держись, на улице подожду». Когда дверь за учащимися закрылась, в воздухе повисло тягостное молчание. Курагин что-то писал, а Северьянов, прижавшись спиной к спинке стула, смотрел на педагога. Спустя несколько минут мужчина отложил перо и пристально посмотрел на парня. — Ты теперь водишь дружбу с Кирсановым. Ты знаешь, кто он? Голос Курагина звучал шелестяще, негромко, и отчего-то ещё более пугающе. От услышанного по спине Ильи побежали мурашки. — Что вы имеете в виду? — прошептал Северьянов. — Ты в курсе, кто такой Кирсанов? Откуда он и чем занимается? — чуть громче спросил Курагин. — Ну… да… А почему вы спрашиваете, Зиновий Аркадьевич? — Если знаешь, то вдвойне странно, что ты с ним дружишь. — Это почему? — Илья смотрел в ужасающие глаза, в мозгу пульсировала мысль: «Он людоед, людоед». — А сам не понимаешь? — Нет. Курагин медленно встал. В эти секунды Северьянову казалось, что это туча неспешно, сантиметр за сантиметром, закрывает солнце. От учителя исходила отталкивающая, злая энергия, а шрам на лице шевелился, как бы живя своей жизнью. — Ты неглупый пацан, поэтому я хочу напомнить тебе, что ты должен понимать, с кем и куда какие дорогие ведут. Смотри, не пропади с ним. — Разрешите спросить? — Илья храбро смотрел в лицо этого человека, хотя больше всего хотел просто выбежать из кабинета. — Давай. — Откуда вы знаете Кирсанова? Курагин немного помолчал, затем как-то странно посмотрел в окно, и шрам, жуткий и мерзкий шрам, вновь зашевелился на злом лице. — Он учился в школе, в которой я раньше работал. Будь осторожен, Северьянов. Илья сморгнул и медленно встал: — Я могу идти? Курагин стал складывать тетради в портфель и больше ничего не сказал. Илья направился на выход. Возле училища, подпирая желтеющий клён плечом, стоял Загоскин и грыз невесть откуда взявшееся у него яблоко. — Ну? Чего от тебя хотел Людоед? — оживился он, кидаясь к другу. — Он просто сумасшедший, вот что я тебе скажу, — воровато оглянувшись на окна, Северьянов ускорил шаг: — Пошли скорее отсюда. — Да чего ему нужно-то было? — серые глаза Пети с азартом блестели. — Он сказал, что у меня полный аут с историей, — наврал первое пришедшее в голову, Илья. — Он тобой заинтересовался как-то особенно! — Да ну, брось… — поморщился Северьянов и ухмыльнулся. — Я знаю, о чём говорю. Будь осторожнее, а то и тебя сожрёт! Парни поглядели друг на друга и рассмеялись. Задорно сбежали со склона между сводов вековых деревьев, и оказались на 14-й линии Васильевского острова. Было тихо. Медленно покачивалась жёлтая листва на деревьях, и в прорехах между ней сочился утомлённый свет сентябрьского солнца. — Если он съел племянника, то почему его отпустили? За это ведь наказывали… — задумался вслух Илья. — Некоторых и помиловали. Всех ведь не поймаешь. — Но мы ведь все знаем, значит, и в милиции известно… — Доказательств нету. Но соседка его говорила, что видела лично, как он разделывал труп племянника, а потом варил студень и ел, да ещё и других угощал. — Какой добрый, — поморщился Северьянов. Друзья простились в привычном месте, на перекрёстке. Загоскину нужно было идти прямо, а Илье — направо. Придя домой, молодой человек стал свидетелем финала громкой ссоры. Ругались Александр Абрамов и Леонид Кольцовский. — Да пока ты, шкура, писульки свои писал, я за тебя в окопах гнил! — бешено орал первый. Он опирался на костыль, глаза были залиты алым. У стены стояли Анфиса и Кира, испуганно глядя на мужчину. В таком состоянии его ещё никто не видел. — За меня не нужно было, но спасибо тебе, — совершенно спокойно ответил находящийся по другую сторону стола писатель. — Сука трусливая! Ещё глумиться удумал! — Абрамов бросился на Леонида и, ковыляя, в два шага оказался перед ним. Схватил за грудки и потряс. — Блядь писательская! — Саша, хватит! Саша, да брось ты его! — чуть ли не плача, закричала своим мерзким скрипучим голосом Анфиса. — Заткнись, стерва, — кинул мужчина через плечо и тряхнул Кольцовского, снова всматриваясь в его глаза практически безумно. — Так что, крыса подпольная, не рад, что я за тебя гнил в окопах? А сколько молод ребят погибли из-за таких мразей, как ты? — Александр, я уважаю вас, но вижу, что это не взаимно, — рассудительно и хладнокровно отозвался Леонид. Абрамов раздул ноздри и отпустил мужчину. Подоспела супруга, подала ему костыли. — Ну и провокатор же вы, стыдно должно быть, — с презрением сказала она писателю. Леонид кивнул и вышел из кухни, на пороге заметил Северьянова и улыбнулся ему. Илья посмотрел на Абрамовых, усаживающихся за стол, на Киру, которая дрожала от страха, и пошёл за Кольцовским. — За что это он вас так? — А… Видишь ли, ему не нравится роман, который я пишу, — Леонид открыл дверь в свою комнату и прошёл внутрь: — Зайдёшь? Илья обвёл взглядом пустой коридор и направился следом за мужчиной. В его комнате было много книг и стопок бумаг. Обшарпанные жёлтые обои и железная койка не придавали уюта — одна нищета. — Возьми, — Кольцовский достал из шкафа бутылку лимонада. — Лишняя завалялась. — Спасибо, — Илья взял напиток. — Да ты присаживайся. — Так о чём же ваша книга? — Обо всём. О нашей общей истории, о нашем городе, — Кольцовский сел за стол и подпёр голову рукой. — Но не каждый хочет слышать правду. Но ты помни, Илюша, что голоса блокады будут звучать, пока хотя бы одному человеку будет важно их услышать. Северьянов смотрел на мужчину, и не мог подобрать слов. Леонид взглянул на своего гостя и слегка улыбнулся: — Не все мы были на передовой, это правда. Я не был. Я был комиссован по ранению в сорок втором, и жил здесь, в блокадном Ленинграде. Вот об этом мне и хочется писать, об этом я пишу. Но для таких, как Александр, война совсем другая. То, что пережил я или ты — для него это не война. Понимаешь? Северьянов кивнул. — Я бы хотел почитать ваш роман… — сказал он после небольшого молчания. И на лице Кольцовского отразилась чистая грусть. Никогда ещё Илья не видел такого выражения. Ни у кого. Преломляясь, рассеянный солнечный свет падал на бумаги и книги, лежащие на столе, за окном покачивались золотящиеся деревья. И Северьянов вдруг почувствовал какую-то странную сопричастность со всем, что было в этой комнате, к этому писателю и к его роману, который он совсем ещё не знал. — Я обязательно дам тебе почитать его, когда закончу. И надеюсь, что однажды ты поделишься со мной своей войной. Илья пристально посмотрел в умные и грустные глаза мужчины: — Я обещаю.