Ленинградские ночи

Ощущая лёгкую боль в горле — наверное, опять немного простыл — Илья расхаживал туда-сюда. Было ветрено. Вечер зажигал в Ленинграде сотни огней, всё вокруг казалось тёплым, электрическим. Ветер натирал лицо, и то становилось сухим, шершавым. Северьянов прислонится плечом к камню ворот и втянул тревожный аромат ленинградской осени, после чего прошёлся взглядом по соседнему дому, по пустому двору, по верёвке, на которой сушилось бельё. Задержался на старике, одиноко и горбато сидящем на лавочке у парадной. Игнат Павлович всегда походил на местное привидение: бледный, седой, с противной бородой, и сильно проступающими голубыми венами на жилистых руках. Дядя Паша говорил, что этот человек живёт здесь с детства. Каким-то образом пережил блокаду, и вот теперь коротал одинокие вечера на скамейке. С ним никто не разговаривал, его даже побаивались — настолько уж нелюдимым и грозным был этот человек. В его хмурых чёрных глазах отражалась печаль, густая и горькая, как табак, который курил Игнат Павлович. Илья пытался представить этого человека молодым и резвым, но у него ничего не получалось. Казалось, он всегда был стариком. Летом — в привычном сером костюме, зимой — в толстом чёрном пальто, потрёпанном и видавшем виды, и серой шляпе. Однажды Северьянов спросил у Кольцовского, почему Игнат Павлович ведёт такой затворнический образ жизни, на что писатель ответил ему, что тот убил соседа, после чего о нём разлетелась дурная слава. Отмотал срок в лагерях, вернулся, и стал местным изгоем. Сутулый силуэт вдруг заменил другой, стройный и изящный. Бездонный холодный взгляд, синий, как океанская вода, выплеснулся на лицо Ильи, которое чуть ли не запылало — Феликс! Он возник прямо перед парнем и теперь смотрел на него с лёгкой усмешкой. — Ну привет? — Привет, — широко улыбнулся Северьянов, своей улыбкой как-то даже будто осветив мрачный двор. — Давно ждёшь? — Да нет, минут десять. На самом деле, Илья стоял в два раза дольше, но не хотел сознаваться. — Что ж, идём, — синие глаза Кирсанова вспыхнули каким-то азартным огнём. — Идём… Они вышли на Средний проспект Васильевского острова. Илья шагал рядом с Феликсом, ощущая лёгкий, совсем нежный трепет, когда было хорошо только от одной мысли, что его сопровождает такой человек. — Тут не очень далеко, — ухмыльнулся Кирсанов, хитро взглянув на Северьянова. — Можно кое-что спросить? — решился тот. — Да. — Давно ты пишешь стихи? Феликс сунул руки в карманы, со странной полубезумной улыбкой на устах посмотрел на небо, где западная часть небесного полотна горела тёмно-оранжевым. — Давно. С детства. — У тебя великолепно получается, — Илья вложил в эти слова как можно больше нежности. — Правда так считаешь? — покосился на него Феликс. — Конечно! — открыто улыбнулся Северьянов, демонстрируя озорные ямочки на щеках. Кирсанов скользнул по щекам парня задумчивым и немного хищным взглядом, и стал смотреть вперёд. Илье показалось, что Феликс несколько смутился, но постарался не показывать этого. Тем временем они свернули в темноту, пересекли узкую дорогу и вышли к Флигельной площади. Звучало колоритно, но место было ничем не примечательно. Феликс легонько потянул Илью за рукав и указал подбородком, мол, туда. Они перешли на бег и остановились подле дом номер сорок пять на 2-й линии Васильевского острова. — Ну вот, пришли, — выдохнул Кирсанов. — А что здесь? — Сейчас узнаешь, — загадочно улыбнулся Феликс и стал обходить обшарпанное здание бежевого цвета. Сбоку оказалась дверь, которая явно не вела в парадную. Кирсанов трижды постучал. Замок щёлкнул почти сразу, и в проёме показалось бледное лицо. Женщина что-то невнятно сказала — Илья не расслышал. Через несколько секунд они с Феликсом уже были внутри. Кирсанов повёл его по узкому коридору, который вывел их в овальную комнату, что представляла собой склад всевозможных вещей. Северьянов даже споткнулся обо что-то. — Нам сюда, — Феликс, ловко миновав склад, толкнул хлипкую дверь. Илья поспешил за ним, и вдруг оказался в каком-то совсем новом для себя мире: за столиками сидела молодёжь и люди среднего возраста, все пили алкоголь, смеялись и играли в карты. Играл патефон. Пахло сладким. На потолке вертелась круглая люстра, отбрасывая фиолетово-серебристый свет. — Догадался, что это? — оскалился Кирсанов, обдавая ухо Ильи теплом. — К-казино? — Оно самое. Вперёд, — похлопав Северьянова по спине, Феликс пошёл к свободному столику. Многие вставали и приветствовали его, как уважаемого человека. Илье было приятно видеть, что этот парень здесь свой в доску, и раз его уважают, значит, есть за что. Не успели Кирсанов и Северьянов сесть, как к ним присоединились те парни, в обществе которых Илья впервые видел своего нового друга. — Феликс, привет! — Привет, сыграем?! — Здесь нынче сам Шульц! — Играть? Не сегодня. Лучше познакомьтесь — Илья, — откинувшись на спинку стула, Феликс плавным движением руки указал на своего спутника. Приятели Кирсанова с каким-то коллективным недоверием посмотрели на него, но выдавили слова приветствия. Тот, у которого были золотые зубы, задержался взглядом на Илье. Тому показалось это странным, но он не стал акцентировать внимание. — Золотой, Аркаша, Леонтий, — представил дружков Феликс, затем мотнул головой: — Идите, пока свободны. И все трое отошли и вернулись за свой стол. Северьянова впечатлило, что Кирсанов обладает таким авторитетом. — Видишь его? Это старина Шульц, — заговорщически прошептал Феликс кивая на мужчину средних лет с аккуратными чёрными усами, в потёртом коричневом камзоле. Он с азартом смотрел на карты в своих руках, планируя сделать ход. — Он один из самых известных шулеров. Почти любого обыграет. — Я про казино только в книжках читал, — шепнул Илья, глядя на Шульца. — Значит, играть ты не умеешь? — Неа. А ты? Видимо, умеешь. Иначе бы нас тут не было. — А ты догадлив. — Но ведь это… — Илья задумчиво посмотрел на парня, царапая ногтем указательного пальца столешницу. — Незаконно? — криво улыбнулся Феликс и кивнул. — Я в курсе. — И ты совсем не боишься? — Разумеется, не боюсь. Северьянов заметил, что между столиков прохаживается та, что открыла им дверь: худосочная безликая женщина с жидкими чёрными волосами до плеч. Она носила поднос, на котором стояли бокалы и стаканы с алкоголем. Илья вдруг почувствовал себя неожиданно взрослым. — Необычно тут. — Ещё бы. Это тебе не скучные занятия в училище, — саркастично заметил Феликс и махнул рукой: — Эльвира, давай нам пива! Безликая женщина обернулась и, закивав, поспешила к их столику. — Прошу, — прошелестела она, выставляя на стол два стакана с жёлтым напитком. — Надеюсь, пиво ты пил? — Кирсанов приподнял свой стакан. — Ещё никогда, — Северьянов повторил за ним. — Не удивлён. Ладно, вздрогнем. Илья сделал один глоток, затем ещё и ещё… Кажется, даже распробовал вкус. Допив стакан, причмокнул губами и ощутил лёгкое расслабление. — А мне здесь нравится… — он рассматривал людей, делающих ставки. Женщины курили из мундштука, мужчины довольствовались крепкими папиросами. Не мог Илья не заметить, что некоторые посетители казино одеты очень броско, а на их запястьях и шеях блестит золото. — Тебя здесь чтут… — улыбнулся Феликсу. — Я получаю хороший процент от дохода казино, — прошептал тот и подмигнул. Синие глаза Кирсанова, насыщенные, как ленинградская ночь, оставляли в душе Северьянова очередной сладостный осадок, словно вляпался пятернёй в малиновое варенье, и теперь слизывал его с пальцев. — Ничего себе. Теперь я понимаю, почему ты нигде не учишься, — пиво развязало Илье язык. Кирсанов изогнул бровь и допил свою порцию алкоголя. Отставил стакан. — Учёба — буржуазный пережиток. А работать на эту систему я не хочу. Я не раб, — в голосе Феликса звучало пренебрежение. — А как же «Учение — это свет?» — Пф. Ты никогда не думал, что все наши мечты, мысли и стремления — результат того, что в нас взрастили и выдрессировали? Что нам привили. Что бы мы ни думали и ни хотели — нас заставили думать и хотеть. Человек попадает в систему, ещё только идя в детский сад. Илья был в шоке от услышанного, настолько острыми и необычными были высказывания Феликса. Он подпёр голову кулаком, с теплотой и интересом глядя на парня. «Какой же он умный, красивый и необычный», — думал с благоговением. — Ну и что ты так смотришь? Подумай над тем, что я сказал, — загадочно улыбнулся Кирсанов. — Это сложно для моего понимания… почему-то. — Если бы ты не родился в этой стране, а, положим, в лесу, ты бы не испытывал всего того, что испытываешь здесь. Допустим, ты бы не хотел в театр, потому что даже не знал о его существовании. Нас делает социум. А системе нужны рабы. Илье смутно показалось, что Кирсанов говорит что-то запрещённое. Души коснулось дуновение тревоги. — Понаблюдай за миром вокруг, и многое увидишь, — добавил Феликс. — Ты… даже не знаю, как спросить… — Северьянов провёл кончиком указательного пальца по стакану. — Прямо, как же ещё? — Ну… ты против нашей… власти? — прошептал Илья и посмотрел на Феликса. Того явно развеселил этот вопрос. Он обаятельно улыбнулся, а его глаза оставались дикими и холодными. — Я против любой власти. — Но как же? Каким ты видишь наше общество? Разве общество возможно без власти? — искренне удивился Илья. — Свободная форма социальной организации возможна только в таком обществе, которое состоит из самоуправляющихся коммун и общин, в которых организовано коллективное использование средств производства, внутри которых действует принцип прямой демократии. Внутренне ощущение морали и свобода — вот, что должно править человеком. Феликс говорил так страстно и пылко, в эти секунды его глаза были такими безумно-увлечёнными, что Северьянов поймал себя на том, что банально любуется. А что именно говорил парень — было ему не очень-то понятно. Да и вечер складывался слишком пьяняще, чтобы задавать лишние вопросы. — Ты такой умный, я восхищён, — с чувством сказал Илья. Кирсанов постучал пальцами по столу и вдруг встал: — Идём. Когда они уходили, с Феликсом прощались, как с большим начальником. Улица встретила их темнотой и холодом. Небо, почти чёрное и низкое, спрятало звёзды и луну. Ветер царапал шею Ильи, чуть хмельные глаза которого блестели ярко-голубым. — Куда бы ты хотел? Этот вопрос из уст Кирсанова прозвучал так обыденно и тепло, что Северьянов ощутил прилив нежности к этому человеку. — В кино. — Можно устроить. Здесь неподалёку есть зал «Вестник», как раз поздние сеансы. Идём, — Феликс двинулся по улице вверх. Илья догнал его. Через десять минут они уже заходили в тёмное помещение с алыми бархатными креслами. Последний ряд был пуст, что очень порадовало Северьянова. Ему очень хотелось обдумать всё, что он услышал от Феликса, но мозг отказывался работать в обычном режиме. Близость этого парня была очень волнительной, особенно в полумраке зала. Они сидели так, что руки соприкасались, и Илья нервно облизывался от этого. Начались титры, сопровождаемые бодрой песней. Бравый красноармеец мчался на коне по полю. Полюшко-поле, Полюшко, широко поле, Едут по полю герои, Эх, да Красной Армии герои! Девушки плачут, Девушкам сегодня грустно — Милый надолго уехал, Эх, да милый в армию уехал! Девушки, гляньте, Гляньте на дорогу нашу, Вьётся дальняя дорога, Эх, да развесёлая дорога! Едем мы, едем, Едем, а кругом колхозы, Наши, девушки, колхозы, Эх, да молодые наши сёла! Только мы видим, Видим мы седую тучу, — Вражья злоба из-за леса. И вдруг между пальцев Северьянова возникли чужие, прохладные и чуть грубоватые… Боясь посмотреть на Феликса и почти теряя чувства от восторга, Илья позволил пальцам сплестись и ответно сжал ладонь, уже такую дорогую. Так они и сидели, держась за руки. И Северьянов вдруг вспомнил, что видел пары, которые сидят и ходят так же. Кадры фильма сменяли друг друга, а Илья был рад, что в томном полумраке кинотеатра Феликс не может видеть его пылающие щёки.