Ленинградские ночи

Из кинотеатра Северьянов выходил будто бы заболевающим: щёки пылали, по спине стекали капли пота, и одежда неприятно липла, горло разболелось ещё пуще. Переизбыток чувств во время сеанса был вызван тем, что его пальцы соприкасались с пальцами Феликса. Ничего подобного с Ильёй ещё никогда не случалось. Шли молча. Северьянову очень хотелось знать, о чём думает Кирсанов. Хотелось узнать, встретятся ли они завтра, и означает ли хоть что-нибудь то, что было в кинотеатре, но одёргивал себя. Торопить события казалось вульгарным, причём совершенно интуитивно. Опыта в подобных делах парень не имел, вот и действовал на уровне рефлексов. — Феликс? — позвал он наконец-то, чтобы разрушить непонятное молчание. — Мм? — Кирсанов смотрел прямо перед собой, взгляд его был остр, как бритва, руки — заведены назад. В этой походке Илье виделось что-то старомодное и очаровательное. Так, должно быть, ходили белогвардейцы. — Помнишь, ты сказал, что этот город принадлежит тебе? — Конечно. — Это была шутка? — Отнюдь. — Но… как же? Как это — принадлежит тебе? — Северьянов искренне не улавливал, как понимать эти слова молодого человека. И в скучные часы занятий он иногда мысленно возвращался к ним. Теперь вот мог спросить, не ощущая стеснения. — Я знаю этот город. Каждую крышу, парадную каждую. Он мой, — слова прозвучали неожиданно властно, ударяясь о каменные стены задремавших домов. — Вот настанет время, и не будет никакой высшей зажравшейся власти. Будет только народная власть. И тогда я буду признан официально владельцем Ленинграда. Я верну ему прежнее название — Петербург. Это было что-то на грани яви и фантазии. То же состояние можно ощутить, когда просыпаешься в жидких утренних сумерках, и в первые секунды бодрствования ещё не можешь понять, спишь ты или уже очнулся… — Вижу, ты пока не особенно понимаешь, о чём я. Ну ничего, это дело времени, — чуть улыбнулся Феликс. Они свернули в арку. За ней начинался двор Северьянова. Кирсанов вдруг остановился, явно не собираясь продолжать путь. — Давай простимся здесь, — сказал он. — Хорошо. Спасибо за кино — было замечательно. Илье очень хотелось спросить, когда они увидятся снова, но ведь он пообещал себе не торопить события. Ленинград был прохладным и синим. Казалось, даже воздух окрасился в туманно-голубой. В отдалении шумел трамвай… И эти глубокие умные глаза Феликса были совсем-совсем рядом… А лицо Кирсанова становилось всё ближе. Илье показалось, что он сейчас взлетит, поднимется над землёй из-за переизбытка чувств. Так волнительно было это медленное приближение. Ему показалось, что Феликс стал его частью, когда губы того, тёплые и неожиданно ласковые, коснулись губ Северьянова. В ушах зашумело. Он знал, что не должен свалиться или спугнуть Кирсанова, поэтому пошевелил губами, отвечая на нежный поцелуй. Феликс как бы пробовал его на вкус, совсем мягко и осторожно. — И мне понравился этот вечер, — прошептал он, разрывая трепетное соприкосновение уст. — Ты такой… такой… — восхищённо прошептал Северьянов; лицо его пылало и от начавшейся простуды, и от первого в жизни поцелуя. — Какой? — голос парня был всё так же тих и загадочен. Он напоминал шелест страниц в полумраке комнаты, когда читаешь при мягком электрическом свете ночника. — Потрясающий! — на выдохе отозвался Илья. Его голубые глаза лихорадочно блестели. Сам он источал жар. Чёрные пряди прилипли ко лбу. Кирсанов залюбовался. Северьянов видел это, да неожиданно для себя не то чтобы смутился — обрадовался, словно крылья за спиной появились. — Мы увидимся завтра? — спросил он, наплевав на то, о чём недавно думал. — Если ты хочешь. — А ты хочешь? — Да. А ты? — И я. «Забавный вышел диалог», — подумалось Илье. А крылья стали ещё больше. Значит, и завтра они свидятся. Счастье! — Давай здесь же? — предложил он. — Давай. — Скажи, а какие ты книги любишь? — Приключенческие. — Дюма? — Да, и не только. А ты? Ты какие любишь? — Многие. Мне не так важен автор — мне важно, как раскрывает свою историю… Могу о войне почитать, могу о полярниках, о походах… — Это любопытно, — чуть ухмыльнулся Феликс, всё это время с лёгкой хищностью глядя на своего спутника. — Ты ещё почитаешь мне свои стихи? — Почитаю. — Мне они очень нравятся. — Я помню. Рад. Северьянов только теперь понял, что они говорят шёпотом. Шёпот, особенно в сумерках — особенный вид общения. Всё становится интимным и таинственным — каждое слово. От мыслей об этом по пальцам парня будто бы пропустили электричество. Условились встретиться завтра на этом месте, в арке, в восемь, и Илья побрёл в сторону дома. Когда он обернулся, Феликса уже не было. Спал в ту ночь плохо. Просыпался, утыкался лицом в подушку, представляя приближающееся красивое лицо Кирсанова. Было сладко и томительно. Он целовал подушку и слегка сжимал её. Утром к ним зашёл Олег, друг Степана. Тоже спортсмен. Сидели на кухне, пили чай и болтали. Сперва их разговоры касались только тренировок и нормативов, а потом сосед Ильи вдруг увидел кого-то в окне. — Данилов идёт, — в его голосе было столько отвращения и презрения, что Северьянов невольно удивился. — В лагерь его надо, паскуду, — нахмурился Олег, сжимая руку в кулак. — А кто он? Что он сделал? — Илья хлебнул сладкого чая. Ложка упиралась в щёку. Горло побаливало. — Да педераст он, — процедил Стёпа сквозь зубы. Анфиса, стоящая у плиты и мешающая овсяную кашу жестяной ложкой, глянула на парней и закатила глаза. — Кто? — не понял Илья. Он даже слова-то такого не слышал. — Педераст. Не знаешь значения, что ль? — ухмыльнулся Олег. — Неа. — Это тот, который… ну мужик когда мужика любит, сношается с ним… — Степан говорил с таким искренним отвращением, и лицо его так гневно пылало. Илья медленно отставил чашку. Внутри стало прохладно, неуютно, словно форточку открыли. — За мужеложство у нас в стране карают, лагеря прописаны, чтобы дурь эту выбить из башки, — добавил Олег. — Болтуны, вам работать не пора? — взглянув на парней через плечо, поинтересовалась Анфиса. Ложка стучала и стучала по стенке кастрюли. — Да сейчас на тренировку пойдём. Выгоняешь? — подмигнул ей Олег. Дальше Илья не слушал. Ушёл в свою комнату и лёг на кровать. Лоб потрогал — горячий. Уходя на работу, дядя Паша оставил ему на столе банку с микстурой. Велел пить три раза в день. «Педераст… Тот, который любит мужчину… А я ведь Феликса… люблю? Люблю… Значит, я такой?» Интонации Олега и Стёпы так и звучали в ушах. Хотелось забыть услышанное. И про лагеря, и не знать, что эти парни презирают его. Ведь если узнают — ненавидеть будут. «Что плохого в том, что один человек любит другого? Разве же дурно — любить? Почему всё так?» — с горечью размышлял Северьянов. Ему представилось, как они с Феликсом снова нежно целуются, а толпа зевак глядит на них, тычет в них пальцами и гудит: «Фу! Педерасты! Лагеря!». Зазнобило. Пришлось встать и выпить микстуру. До чего же горькой и противной она оказалась. В дверь трижды постучали. — Войдите, — Илья обернулся, так и стоя у стола. В комнате возник Дасковский, мягко прикрыв за собой дверь. Стоило парню его увидеть, как румянец стал сильнее. Даже ладони вспотели. «Может, он уже знает, что я пе… какое гадкое слово! И пришёл арестовать меня? Ну пусть, пусть. От Феликса я всё равно не откажусь». — Доброе утро. Нам нужно поговорить, Илья. Это касается Куликова. Я решил, что лучше нам будет пообщаться в неформальной обстановке. Голос чекиста звучал успокаивающе, бархатисто. Северьянов ощутил облегчение — значит, речь будет совсем не о них с Кирсановым… — Здравствуйте. Хорошо, я готов… Садитесь. Илья подошёл к кровати дяди, поскольку она стояла ближе к столу, уселся, и положил ладони на колени. Захар, в расстёгнутом белом плаще и со шляпой в руках напоминал пижона. Взяв стул, развернул его так, чтобы сесть напротив Северьянова. — Ты ведь в курсе, что Куликов жил на оккупированной территории, и являлся весьма важным свидетелем зверств, которые творили фашисты и их приспешники из наших предателей? — плавно, даже дружелюбно и располагающе начал Дасковский. — Да, знаю, — осторожно так ответил Илья. — Так вот. Ты мог бы сослужить Отечеству хорошую службу. Поможешь мне разобраться с предателями нашей страны?