Ленинградские ночи

Одиночество — это когда не нужно никого обманывать и быть кем-то обманутым. Это своего рода красота бытия, свободная и волнующая, как волны Чёрного моря. Мда. Я становлюсь поэтичным, и не скажу, что мне это нравится. Вести дневник я начал в пятнадцать. Просто сел, и совершенно спонтанно записал события прошедших дней. А случилось немало. Похороны отца, который погиб, упав на камни всё там же, в Евпатории. Морская вода стала красной от его крови, омывая булыжники. Моё возвращение в Ленинград. Смутное душевное состояние, когда любимый город кажется невероятно мрачным. Но даже тогда я не терял практичности. Я думал о том, как буду жить дальше, как обустрою свой быт. Первое время я жил у Зальцмана — он любезно предоставил мне комнату. А потом я поступил на службу. Да, это произошло сразу после окончания учёбы. Впрочем, о том времени я вспоминаю неохотно. Мне действительно приходилось тяжело. Иногда денег хватало только на хлеб. Я жил, окрылённый только лишь одной высокой идеей, которая казалась мне наиважнейшей. Это была сумасшедшая мечта, неисполнимая, но на то она мечта, верно? Я хотел быть тем, кто организовывал и осуществлял расстрел царской семьи. Одно время это желание было параноидальным, и от понимания, что этому никогда не быть, у меня начинались головные боли. Я подолгу чесался. Вестимо, это было нервное. Отпустило лет в девятнадцать. Тогда я уже прочно обосновался в госбезопасности, и понял, сколько же дерьма в нашей стране. И без царя с цесарёнком достаточно. Тех, кто нуждаются в нескольких граммах свинца, на мой век хватит. Так вот. Илья напоминает мне отца. Я понял это сегодня, проснувшись на рассвете. Небо было тревожным; тучи гнал ветер, на земле блестело золото листвы, а я очнулся с глубоким пониманием того, что неспроста мне вспомнились Евпатория, отец и его белая рубашка. С Северьяновым мне так же легко, просто и уютно, как было в детстве. Иррационально? Быть может. Но как есть. Он совершенно невинен — я в этом уверен. Рядом с этим парнем у меня вдруг появилась чуйка на вещи, которые раньше меня не занимали. От Илюши веет невинностью и чистотой, и мне совершенно не хочется марать его. Я восхищаюсь этой чистотой. Наверное, это как раз то, чего мне давно не хватало. Поэтому, никакого порока в его отношении я не испытываю. Он доставляет мне эстетическое наслаждение, а ещё рядом с ним мне хорошо, как дома. Я повторяюсь… Кстати, дома я никогда не имел. Мы жили с отцом на втором этаже небольшого особняка, первый этаж занимал аптекарь с семьёй. Мне никогда не казалось, что там мой очаг. После жил у Зальцмана. Потом была коммуналка. Затем — служебная квартира. И везде я ощущал одиночество. Не было понимания, что такое «уют» или «семейное гнездо». Говорят, что для этого надо жениться. Но и жениться я не хотел, поскольку мне совершенно не хотелось обманывать какую-либо женщину. Не буду вдаваться в подробности. Сейчас всё это не имеет значения. Главное — сегодня вечером я снова увижу Илью. И это прекрасно. <дневник Дасковского> Когда Захар пришёл к Северьянову, тот казался очень загадочным. Его голубые глаза сверкали, как драгоценные камни, а на щеках водил танцы румянец. Чекист невольно восхитился этой свежей красотой. — Идём. Больше он ничего не говорил. Они прошли в квартиру Куликова. Тишина стояла, прямо скажем, благоговейная. Таинственная. — А что мне искать? Я правда не понимаю… — парень выглядел сконфуженным и растерянным. — Послание, которое Анатолий мог тебе оставить. Понятия не имею, что это будет. — Ну, а если я не найду? «Наивный. Думает, что его отправят в лагерь или расстреляют», — даже умилился чекист. — Ты найдёшь, я уверен. Буду ждать тебя здесь. Ступай, — Дасковский сел на пуфик, стоящий в прихожей и закинул ногу на ногу. Илья устремился вглубь квартиры. Предметов в комнатах было много, а с учётом того, что Северьянов даже не знал, что разыскивает — казалось, что их миллион. Особенно книг и всяких сувениров. Напряжение было высоким, ведь Илья полагал, что в случае неудачи, ничего хорошего его не ждёт. В другие дни он бы радовался тому, что может так просто трогать реликвии, антикварные издания, блестящие ручки дубовых шкафов. Но в этот раз на душе было смятение. От него ждали результатов, а тёмные глаза Дасковского казались цепкими и опасными. Внезапно вспомнился разговор с Куликовым. Он состоялся одним летним вечером. Май только закончился, и Ленинград казался ярким и чарующим. Анатолий заварил чай и наполнил вазочку конфетами. — Мне приятель из Москвы прислал люстру. — Правда? Вам понравилась? — Илья шуршал фантиком. — Да. Очень милая, плафоны в форме лилий. Хочешь, покажу? — Покажите, конечно. Они поговорили, допили чай, и учёный провёл Илью в свой кабинет. На потолке красовалась помпезная люстра, белая, с изящными цветками-плафонами. — Нравится? — Да. Красивая. Северьянов медленно поднял голову к потолку. Люстра была на месте, только не горела. Немного подумав, парень встал на стол, протянул руку и достал из плафона свёрнутый вчетверо листок бумаги. Затем он, волнуясь, соскочил на пол и дрожащими руками развернул послание. «Илья, я надеюсь, что ты найдёшь эту записку до того, как до неё доберутся чекисты. Я хочу, чтобы ты знал, что я ни в чём не виноват. Я не был на службе у предателей и никогда не заигрывал перед ними. Но мне повезло спастись. Многого писать здесь я не могу — боюсь, что письмо перехватят. Прошу, найди профессора Харламова. Его адрес: Невский, 160, квартира 56. И ни в коем случае никому не говори об этой записке. Сожги её». Северьянов был потрясён. Неужели Анатолий решил переиграть госбезопасность? И что он скрывает? Зачем говорит загадками? Ощущая себя выжатым, как лимон, Илья вышел в коридор. В правой руке он сминал бумажку. Взгляд сидящего чекиста метнулся к записке, затем к лицу парня. — Я нашёл вот это, — тихо сказал Северьянов и протянул листок. Выбор, лгать чекисту или нет, у него не стоял. Дасковский, словно немало впечатлённый, медленно принял записку. Пробежался по ней глазами и смял в шарик. — Я в тебе не ошибся. — Ч-что?! — Северьянов округлил глаза, не понимая, зачем чекист смял послание от Куликова. — Это была проверка. Я должен был знать, насколько ты доверяешь нашему государству. Улыбка Захара совсем не понравилась парню. — Вы… Вы… — Илья залился краской от возмущения. — Не кипятись. Ты достойный молодой человек. Теперь я в этом уверен, — Дасковский спрятал бумажку в карман плаща. — А то письмо от Анатолия?! — И то было написано нами. Я хотел посмотреть, как ты себя поведёшь, и узнать, на что ты способен. — И на что же? — Ты настоящий патриот, мне этого достаточно. Врать ты мне не станешь. Я рад. Что ж, идём. Всё ещё пылая, Илья вышел в парадную следом за Дасковским. Тот запер дверь на ключ и убрал его в карман. — Не куксись. Ты поработал на славу, — мужчина похлопал Илью по спине. Они вместе вышли на улицу. — Тогда вы скажете мне правду? — Какую? — Зачем Куликов покончил с собой? — Видимо, он знает, где находится тот, кого я ищу. — Значит, он покрывал предателя?! Захар тихо рассмеялся, видя непосредственную и наивную реакцию парня. Кивнул. Северьянов же пытался переварить услышанное. — Мне пора. Спасибо, что не дал повода подозревать тебя. Нравишься ты мне. Дасковский отвернулся, сел в машину и уехал. В последние три слова он вложил куда больше, чем Илья мог понять и почувствовать. Феликс уже стоял в арке, приникнув плечом к стене. В полусвете его глаза казались какими-то демоническими. И Северьянову тотчас стало легче, что парень пришёл, как обещал. — Что с тобой? Ты дрожишь, — изогнул бровь Кирсанов. — Этот чекист… он… — Илья воровато обернулся, словно Дасковский мог выскочить из-за угла и броситься к нему. — Что? — Он меня проверял. Шмыгнув носом, Северьянов посмотрел в глаза Феликса. — Они все такие, — презрительно отозвался Кирсанов. — Я бы на твоём месте вообще не общался с ним. — Но я не могу отказаться, ведь моё желание никого не волнует… Он ставит перед фактом… Феликс поцокал языком, склонил голову набок и вдруг обнял парня. Тот в благоговением обнял его в ответ. И волнение стало проходить. От Кирсанова исходила уверенность, он словно знал всё-всё об этой жизни. — Ты молодец. — Правда так думаешь? — чуть улыбнулся Илья, поглаживая Феликса по спине сквозь ткань его полупальто. — Конечно. Я всегда говорю только то, что думаю. — Мне приятно слышать это именно от тебя. — Что бы ты сейчас хотел? Северьянов чуть отстранился, чтобы поглядеть в дикие и мятежные глаза Кирсанова. Тот понял всё без слов и нежно поцеловал Илью в губы. Поцелуй получился медовым, мягким и ласковым. — А ещё хочу погулять по крышам, — прошептал Северьянов, облизываясь, когда Феликс отстранился. — Как по мне, это чудесная идея, — оскалился Кирсанов. Ведь крыши под гаснущим сиреневым небом Ленинграда — это его стихия.