Ленинградские ночи

Где-то глубоко на подкорке сидела мысль, что он делает что-то запретное и неправильное, но остановиться не мог, да и не хотел. Феликс чудесным образом наполнил мироощущение Ильи глубокими красками, яркими, пёстрыми. И этот запах осенней Невы, и это низкое бархатное небо — всё запечаталось в памяти, словно кто-то сделал фотокарточку. А он, Северьянов, будет бережно хранить её под сердцем. Когда они вышли на 1-ю линию, на душе что-то сладко захлюпало. Илья испытал судорожное желание обнять Кирсанова и сказать ему, какой он замечательный. Парень отчётливо понимал — не разумом — Феликс делает его лучше. Это было сложно объяснить. — Можно задать вопрос? Илья не чувствовал, что может говорить всё, что взбредёт в голову — боялся спугнуть Кирсанова или разочаровать. — Давай, — чуть ухмыльнулся тот, остро глядя вперёд. — Ты живёшь один? Или с родственниками? Северьянов не мог не добавить предположение о родне, чтобы всё это не выглядело, как попытка узнать, свободен ли Феликс. Даже страшно было подумать, что нет, ведь тогда хрустальная ласточка их нежных чувств упадёт, разобьётся и разлетится на осколки. — Один, — Кирсанов чуть покосился на своего спутника. — А что? Почему тебе это интересно? — Я так мало о тебе знаю, — обаятельно улыбнулся Северьянов, щёки которого тронул румянец. — Стоит ли пытаться узнать человека лучше? Ведь, тогда можно и разочароваться. Или обжечься. Как же спокойно и мягко звучал голос Кирсанова. У него был приятный тембр и красивые переливы. — Стоит… Меня ничего в тебе не разочарует. — Правда? Почему? — цепко глядя на Илью, Феликс коснулся пальцами его пальцев. — Потому что… ты не такой, как все. Ты мне очень… нравишься, — Северьянов глядел под ноги, сгорая со стыда. — Не смущайся, ты мне тоже нравишься. Это прозвучало так просто и светло, что с души Илья будто булыжник упал. А старые каменные дома с лепниной и изысканными балкончиками тянулись, отражая в грустных своих окнах осень. Как же Северьянов любил Ленинград! Как же часто думал, насколько тот красив, как будто город не слышал это уже миллион раз. — А чем я тебе нравлюсь? Мне правда интересно. — Ты чистый, добрый, в тебе есть какое-то… начало. Как предисловие хорошей книги. Илье очень понравился ответ, и он просиял. Тем временем Кирсанов свернул в арку одного из домов. Затем — в первую парадную. Перепрыгивая через ступеньки, он нёсся вверх, Северьянов едва поспевал за ним. Вскоре они оказались на крыше. Небо стало ближе, воздух — слаще. Полусонный любимый Ленинград. «Сколько же ты повидал», — с тёплой грустью подумал Илья, стараясь охватить взглядом как можно больше. Кирсанов же уселся на крышу и свесил ноги. — Ты не мечтал стать лётчиком, Феликс? — Не особо. Почему ты спрашиваешь? — Ты любишь высоту. — Мне нравится вот такая высота. Как сейчас. Выше пусть летают только птицы. Не буду составлять им конкуренцию, — иронично отозвался парень. Северьянов сморгнул и уселся рядом с другом. — Знаешь, ты первый человек, с которым мне хорошо даже просто молчать, — задумчиво сказал он. — Мне приятно это слышать. — Обычно любой разговор надо склеивать словами, многие из которых пусты и бессмысленны… — В нашей мирской жизни немало пустых вещей, которыми мы зачем-то всё равно занимаемся, хоть и знаем о их нулевой ценности. — Например? Какие вещи? — Стремление выучиться, найти работу, жениться, завести детей. Этому всему нас приучили. Чуть выбьешься из картины обыденности — возненавидят. Ненавижу эту систему. В голосе Кирсанова звенело отвращение. — Кажется, я понимаю, о чём ты. И согласен с тобой. — Серьёзно? — Да. Вот когда ты всё это говоришь, у меня возникает ощущение, что я сам так думал, просто не мог сформулировать. Понимаешь? Они посмотрели друг другу в глаза. Илья тонул в синем взгляде, ощущая душевную трепетную дрожь. И пахло нежными белыми розами, и жгуче краснела рябина на снегу. — Более чем, — понизил голос Феликс, пристально и вдумчиво глядя в голубые очи. — Нас свела судьба. — Скорее всего… — Я ведь видел тебя раньше. Вроде бы, я уже это говорил? Ты всегда бросался мне в глаза. Ты выделяешься. — Да брось, ну чем я выделяюсь? — смущённо рассмеялся Северьянов. — Ты красивый. Опять густой, спокойный голос. Убаюкивающий. Илья смутился ещё сильнее, но понимал, что не должен спасовать. Раз он настолько симпатичен Кирсанову — это нужно удержать. Развить. — И ты… ты тоже… — Внешнее — это всё глупости. Мишура. — А что тогда имеет значение? Внутренний мир? — Думаю, да. — Мне кажется, ты совершенно прав. Не подумай, что я говорю это, лишь бы соглашаться с тобой. Я правда так думаю. — И в мыслях не было, — чуть ухмыльнулся Кирсанов, запрокидывая голову и глядя в небо. — Но внешняя красота не может не радовать глаз. Когда я видел тебя, мне всегда было приятно. — А как часто ты меня видел? И где? — Илья был заинтригован. Феликс чуть улыбнулся и, ничего не отвечая, потянулся к его губам. Краснея, Северьянов ответил на поцелуй уже более свободно. Даже осмелился обнять парня за плечи, и не получил отстранения. Языки встретились. Сохраняя инициативу, Кирсанов глубоко проникал в рот парня, целуя властно и сильно. Когда через некоторое время он оторвался — дыхание было сбито у обоих, а губы болели от страстной нежности. Феликс обнял одной рукой Илью за плечи. И тот почувствовал себя слишком, даже непозволительно счастливым — довольный, разомлевший, приник к нему. От Кирсанова исходил приятный запах Невы, одеколона и ленинградских крыш. Это был аромат свободы. — Мне с тобой очень хорошо, — шепнул Северьянов. — А мне — с тобой. — Смотри, зажглась звезда. Илья проследил за поднятой рукой Феликса. На мутно-сиреневом небе, по-осеннему гаснущем, появился острый блестящий хрусталик. — Давай загадаем желание? — Давай, — слегка улыбнулся Кирсанов. Илья вытянул руку и взял звезду в ладонь. И ему вдруг показалось, что она шевельнулась, падая в его прохладную руку. Было уже совсем холодно, когда они приехали на Невский, который оставался оживлённым даже в поздний час. Северьянов снова чувствовал простуду, горло болело, да и общее состояние выдавало чуть повышенную температуру. Но яркие впечатления ослепляли, и заслоняли эту хворь. — Хочу показать тебе одно место. Готов? — в холодных синих глазах Феликса заплескалась чёрная страсть. — Конечно! — Что ж, тогда идём, — Кирсанов сжал запястье парня и тут же отпустил, чтобы через миг войти в кафе «Лимон». Илья следовал за ним. Запах кофе и выпечки буквально ударил в нос. Феликс явно не собирался задерживаться в зале. Вместо этого он смело прошёл в дверь с табличкой «Служебное помещение», затем буквально полетел вниз по крутой лестнице. Северьянов, взбудораженный и заинтригованный, едва поспевал за ним. Они оказались в тёмном пространстве. Пахло краской. Илья шёл за Феликсом. Коридор закончился, выводя их в просторный актовый зал со сценой. Их путь лежал за сцену, где находилась обшарпанная серая дверь. И снова лестница. — Я думаю, тебя всё это немного удивит. Будь готов, — блестя глазами, как-то странно улыбнулся Феликс и толкнул дверь. Северьянов несмело перешагнул порог. По тёмным стенам кружились серебристые звёзды, освещая лица людей. Те сидели, образуя круг, в креслах и на стульях. Сперва Илья не понял, что привлекло их внимание, а потом заметил, что все они смотрят на двух парней, которые расположились на полу и показывали представление с кукольным домиком и двумя куклами с фарфоровыми лицами и крупными голубыми глазами. Тишина стояла просто невыразимая. Идеальная. Илья глянул на Феликса. Тот, улыбаясь шире, подмигнул парню и щёлкнул выключателем. Верхний свет залил комнату. Сидящие в круге пришли в движение: зашевелились, стали жмуриться и тереть глаза. А потом они заметили Кирсанова, и явно обрадовались ему. Зашевелили пальцами, что-то показывая и не говоря ни слова. — Они глухонемые… — прошептал поражённый Илья. Девушка с длинной рыжей косой подошла к Кирсанову, как и те двое, что показывали кукольное представление. Феликс отвечал им, работая пальцами так, словно и сам был таким, как они. Северьянов удивлённо следил за происходящим, замечая, что не все радостно кинулись к Кирсанову, как могло сперва показаться — несколько человек, боязливо оглядываясь на него, тихонько вышли. Пока Феликс общался, Илья прошёлся вдоль стен. Мистические картины, наполненные синими, чёрными, фиолетовыми красками, украшали их. Грустные ленинградские дома. Лица блокады в окнах. Крылья ночи над Иоанновским мостом. Исаакиевский в бликах мрачного снегопада. — Это их работы, — раздался голос, чарующий и притягательный, возле уха. — Красиво. Необычно. — Они тоже необычные. — А кто эти люди? Они явно давно тебя знают… — Северьянов с интересом посмотрел на Кирсанова. — Мои глухонемые артисты. У них свой кукольный театр. Илье почему-то стало не по себе. Феликс не говорил ничего ужасного, но его синие глаза вдруг стали безумными и даже фанатичными. Да и словосочетание «мои глухонемые» показалось Северьянову странным. — Они делают куклы и выступают — это позволяет им зарабатывать. — А где ты их отыскал? — Это было несложно, — как-то странно ухмыльнулся Феликс. — Такие люди выкинуты обществом на задворки. А я дал им ремесло. — А это помещение?.. — Мне его сдают. Тебя что-то смущает? Я вижу, — оскалился парень. Илью и впрямь что-то настораживало, но он не понимал, что именно. — Если бы я знал… — Не беспокойся о них — они счастливы. И при деле. Илья услышал тихий шорох, и обернулся на звук. К ним шёл бледный парень со шрамом на правой щеке, и не открывающимся левым глазом. Полуиспуганно глядя на Феликса, он начал активно показывать ему пальцами разные знаки. Северьянов видел, как меняется лицо Кирсанова, наливаясь льдом, злостью, даже гневом. Но не пылким и ярким, как кавказское солнце, алое и терпкое, а холодным, сдержанным, но ужасно опасным. Ничего не говоря, Феликс двинулся к двери, отпихнув глухонемого парня плечом. Тот посеменил за ним. Кирсанов пнул дверь ногой, уходя во внутреннее помещение. Несколько мгновений было тихо, а потом раздался какой-то грохот. Испытывая переизбыток волнения, Илья подошёл к двери, за которой недавно скрылся Феликс, и приоткрыл её, высовывая голову. То, что он увидел, неприятно впечатляло, давало пощёчину, отрезвляло. Какого-то парня в белой рубашке и бежевых брюках держали двое. Рядом стоял тот юноша, который что-то пылко сообщал Кирсанову минуту назад. Феликс, с каменным лицом и лютым холодом в глазах, стегал плетью удерживаемого. Тот беззвучно плакал, пытаясь вырваться. Порка была мощной, рука делала сильные и хлёсткие движения. Белая рубашка рвалась на спине, на белой ткани проступали красные разводы. Илья отстранился и, не оборачиваясь, рванул к двери, в которую они с Феликсом заходили. Через пару минут он уже был на Невском, освещённом блёклыми уличными фонарями, а кровавая картина так и стояла перед глазами.