Ленинградские ночи

Вечером следующего дня дядя Паша и его однополчанин Василий затеяли кухонный разговор о жизни. Сомов рассказывал о своём товарище с военных лет, который всё время писал письма домой, жене, зная, что она уже живёт с другим. А молодая медсестричка Оля была убита нацистами с неба: лётчик на бреющем полёте стрелял по колонне больных и медперсонала, бегущей от здания больницы. — Эта картина так и стоит у меня перед глазами. Иногда я вижу сны, вроде как воспоминания из тех дней… Страшно становится. Холодно как-то. Дядя Паша не употреблял. Иногда мог выпить немного наливки. Вот и сейчас ради прихода гостя подставил её на стол. Немолодое лицо Сомова в эти мгновения было таким мучительно-тоскливым, что пришлось налить в две рюмки. Наслышанный о подвиге русского солдата, Илья испытал прилив гордости за свой народ. Делал вид, что ест, хотя по факту просто разламывал куски картошки и котлету. Кусок в горло не лез. Слишком яркими были впечатления от вчерашней встречи с Феликсом. В этом странном тёмном помещении с глухонемыми он ощутил, будто стены сужаются и обрушивается потолок. И с какой отчаянной жестокостью лупил Кирсанов того несчастного. За что?.. — Вот вроде прошла война, быт налаживается, а внутри всё осталось ледяным. Как будто я остался там, подо Ржевом, в холодной братской могиле… — поставив рюмку, Василий закинул в рот ломтик варёной колбасы. — Это навсегда с нами. Теперь навсегда, — негромко отозвался Павел. — Ленинграду ведь пришлось не слаще чем нам, брошенным на передовую. Илья, вот скажи, как ты выжил? За что держался? Малец же совсем был! — Я… даже не знаю. — Это как так? — Слов не хватает для описаний… Илья не кривил душой. Он правда не понимал, как может правдиво расписать всё, что он пережил в дни блокады. Это было слишком темно, голодно и холодно. Как-то в декабре, в первую блокадную зиму, тётя Женя послала его за хлебом. Он шёл по совершенно тёмному городу, только белые отблески снега рисовали очертания. И невольно вздрагивалось от каждого звука, от тихого снежного скрипа, ведь сие означало, что кто-то проходит мимо. В какой-то момент, ты сам его не осознаёшь, чувства притупляются. Их заменяет внутренняя мерзлота. И голод. Хочется есть всегда, каждую минуту. Пожалуй, только чтение может помочь отвлечься, да и то не каждому. Северьянов читал запоем. Особенно после того, как все умерли, и он остался один в студёной квартире. Много тогда было беспризорников, но в детский дом он почти не попал. И не жалел об этом. — Наверное, это просто твоя память запрещает тебе ужасы вспоминать, — Сомов подпёр щёку кулаком. — Наша трагедия. Вымученная и выстраданная победа. Мы выстояли. И весь мир должен уважать нас. Лицо Василия было красным, но он был ещё трезв. — А нас разве не уважают? — удивился Северьянов. — Уважают, конечно, — вмешался Павел. — Что же им ещё остаётся? — Действительно. Чёртов Запад… — пробормотал Сомов и потёр лицо. Спасаясь от темноты, которая обрушивалась на него почти всякий раз, когда речь заходила о блокадных буднях, Северьянов поспешил накинуть свою куртку с белым кудрявым мехом на воротнике, надеть шапку авиатора, модную ещё с тридцатых, и выйти на улицу. До чего же было приятно хлебать холодный воздух осени! Пахло снегом. Неужто выпадет в этом году так рано? Взгляд метнулся по покатым линиям ленинградских домов, чёрных после изнурительной блокады, по мутным старым стёклам. В облаках золотой листвы затаились бесстыдные и тревожные сумерки. Именно в них и разглядывался знакомый силуэт, стоящий возле чёрного автомобиля, и курящий. Серый дым таял в тёмных тенях. — Северьянов, иди сюда. В голосе было властности больше положенного. Парень съёжился и приблизился к Захару. Тот блестел неожиданно чёрными глазами, затягиваясь. — Куда путь держишь? — Никуда, просто решил погулять, — Илья с трудом скрыл раздражение. Ему не нравилось особенное внимание со стороны представителя государственной безопасности. — Давай прокатимся, — не столько предложил Дасковский, сколько поставил перед фактом. Откинув сигарету, он деловито подмигнул парню: — Ну же, резвее. Северьянов с тоскливой надеждой глянул на зажжённые окна родной коммуналки. Словно там, в прямоугольнике из оранжевого электричества, могло появиться лицо дяди. Ничего не оставалось, кроме как залезть в тёплый салон. — Тебе нравится учиться? — Да. Илья покосился на Захара. Он не понимал, что этот человек от него хочет. — Молодец. Учение — это свет, как говорится. — Спасибо. — Ты, я вижу, немного расстроен. Что-то случилось? — чекист повернул голову и посмотрел в отчаянную голубизну выразительных глаз. Илья испытал сконфуженность. Говорить о Феликсе он, конечно же, не собирался. — Ничего особенного — просто устал после занятий. — А куда мы едем? — Просто катаемся. Ты против? — иронично поинтересовался Захар. — Да нет, — Илья понимал, что его мнение здесь не играет никакой роли. Дасковский делает то, что считает нужным. — Ты, наверное, пытаешься понять, что я от тебя хочу и ищешь подвох? Понимаю. Но мои помыслы чисты. Я просто хотел бы… узнать тебя лучше. Говорил Дасковский красиво, вот только говоря это — врал самому себе. Ночью ему снился Северьянов. Тот стоял на понтоне, в одних плавательных трусах. Загорелое тело впитывало в себя летнее солнце. Вода была искристой, голубой, очень нежной. А потом парень начал раздеваться. По чреслам мужчины разлился огонь, он проснулся с влажными штанами. Разрядка была неконтролируемой, а перед глазами стоял голый Илья, и его аккуратная округлая попа, словно смазанная маслом, так и требовала, чтобы её полапали. Да, Захар сам удивился грязноте своих мыслей и фантазий. О, а член Северьянова, обрамлённый чёрными, явно мягкими волосками лобка, заставляли Дасковского хищно облизываться. Он возил Илью по городу, оттягивая время и рассказывая истории из своей службы. Просто тянул время, чтобы потом привезти его к себе домой. Парень уже расслабился, слушая россказни эрудированного Захара. Он даже не спросил, куда они приехали. — Это мой дом. Можешь чувствовать себя здесь свободно, — заявил мужчина, пропуская гостя в просторную гостиную. У чекиста было много книг. Люстра — хрустальная, мебель — дубовая, диван и стены — синие. На спинке стула висела белая рубашка, придавая достаточно прибранному пространству нотки домашнего уюта. — Хочешь кофе? — Можно… — Илья сжимал в руках свою шапку авиатора, оглядываясь и рассматривая интерьер. На столе стояли старые часы в форме револьвера. Северьянов чуть ухмыльнулся. Чекист ушёл варить кофе, и парень слышал отдалённые звуки наливающейся воды и звенящей посуды. Вдруг захотелось оказаться рядом с Кирсановым, утонуть в его объятиях и долго вдыхать аромат крыш, идущий от него… Но что те глухонемые? Кто они? За что Феликс так жёстко лупил одного из них? С этими мыслями Северьянов расположился на диване и вытянул ноги. У Захара подрагивали руки, когда он ставил на поднос сахарницу и вазочку с конфетами. Нет, он не посмеет напугать Илью, встав на путь преступления… Но как же его тело хотело единения с Ильёй! Дасковского даже потряхивало от возбуждения. Он привёз Северьянова к себе, потому что не мог и не хотел отпускать, но сдерживать свою страсть здесь, в собственном доме, казалось слишком сложно. Пылая, чекист вошёл в зал с подносом. Ему захотелось покусать щёки Ильи, когда он увидел на них румянец из-за холода на улице. Но вместо этого поставил напитки на столик. — Угощайся. — Спасибо, — Северьянов потянулся за чашкой и сделал шумный глоток. Дасковский, чувствуя себя настоящим маньяком, опустился на диван. Ему даже захотелось заставить Илью раздеться — нет, он не будет его трогать, просто насладится красотой, сравнит со своим сном… А если откажется — припугнёт. — Простите, вопрос можно? — Можно. — Вы женаты? — Нет, и никогда не был. Илья не осмелился узнавать подробнее, вместо этого сделал ещё один глоток кофе. Желание увидеться с Кирсановым становилось всё сильнее, но ведь Захар чего-то хотел от него. От чекистов просто так не уходят. — Ты слишком напряжён. Расслабься, мы ведь не в моём кабинете, и ты не на допросе. Захар умел убеждать, и голос у него был дивный, спокойный. — Просто немного непривычно, — Илья посмотрел в свою кружку. — Теперь твоя очередь отвечать на свой же вопрос. — На какой? Их взгляды встретились. Дасковский ухмыльнулся, обаятельно и сексапильно. Илья в волнении облизал губы. — Ну, а ты свободен? Или у тебя кто-то есть? Зачем Захару было нужно знать ответ, он и сам не знал, но почему-то ревновал. Как будто этот парень принадлежал ему или хотя бы обещал ему что-то. — Я влюблён, — говоря это, Северьянов ощутил прилив душистого тепла. — Любовь — это возвышенное чувство. Но иногда оно убивает, — оскалился мужчина и залпом допил свой кофе. Он испытывал ревность, и злые карие глаза не могли это спрятать.