Ленинградские ночи

Михайловский замок в отблесках вечернего осеннего солнца казался особенно величественным. Илья же, подходя к нему, ощущал свою полную никчёмность по сравнению с этой красотой. А в душе ещё и трусил. Как же ему не хотелось видеться снова с Дасковским, разговаривать с ним, находясь в напряжении и непонимании, чего от него хотят. Фигура Захара, вычурная и подтянутая, как если бы подпоясанная, одиноко сидела на скамейке. Бледное лицо мистически сочеталось с чёрными волосами, которые осторожно трогал поднявшийся прохладный ветерок. — Я рад, что ты очень пунктуален — ровно шесть, — заявил чекист вместо приветствия, ударяя ногтем указательного пальца по циферблату наручных часов и не сводя при этом взгляда с парня. — Здравствуйте. Илья хмурился. — Присядешь? — Дасковский похлопал скамейку возле себя. Северьянов понимал, что у него нет выбора. Есть только его видимость. Сел. — У тебя очень интересный профиль, — мужчина жадно рассматривал плотные щёки и чуть курносый нос симпатичного собеседника. — Интересный?.. — брови Ильи поползли вверх. — К слову, и брови у тебя очень красивые. Характерные. Ты особенно мил, когда сердишься. Северьянов сморгнул, не веря, что слышит всё это на самом деле. Захара позабавила реакция на свои слова, и он мягко, даже благодушно рассмеялся. — Да не гляди же ты так. Что же я могу поделать, если ты так чертовски красив? Сам даже не понимаешь, насколько. — Простите, но что вы от меня хотите? — вырвалось у Ильи, а в голову стали закрадываться сомнения. — Хм. Дружбы. Чистой и настоящей, — сложно было понять, иронизирует чекист или нет. Северьянов начал понимать только одно — он тонет в чёрном ноябрьском взгляде. Это омут. Болото. — Я намного моложе вас… — И что же? — Разве так дружат? — Но с Куликовым ты ведь дружил. На это Илье было нечего ответить. — Со мной ведь выгодно дружить. Выручу, коли что. А Кольцовскому светят серьёзные сроки. Если не вышка. Одна из твоих соседок, допустим, сообщила, что твой дядя тесно общался с этим писакой… Сказала, что Павел мог знать о содержании романа Кольцовского, да промолчал… Внутри у Северьянова всё обрушилось. Он с трудом сглотнул, отворачиваясь к замку, и в нежной розовости его пытаясь отыскать ответ, слова подобрать. — Но я не хочу шантажировать тебя этим. Я верю тебе и твоему дяде. Кольцовский вполне мог лгать твоему родственнику о содержании книги, а «стукачей» ведь немало. Но дружить со мной выгодно, согласись? «Кто же она? Кто та соседка?» — хаотично колотилась мысль. И вдруг пальцы его сжали чужие. Чуть прохладные. — Не бойся, со мной тебе нечего бояться, — шёпот звучал ласково и успокаивающе. — Дядя и правда не знал, о чём писал Кольцовский. Тот ведь не дурак, чтобы рассказывать о своей антисоветчине, — как можно жёстче произнёс парень, поворачивая голову и пристально всматриваясь в тёмные очи чекиста. — Я тоже так думаю, — тонкие губы изогнулись в змеиной улыбке. — Так ты согласен? — С чем? — Быть моим другом. Илья быстро облизал губы. Кажется, он осознавал всю шаткость положения. Боковым зрением углядел тёмный силуэт, воровато высунувшийся из-за угла Михайловского. Конечно же, это был Кирсанов. От мысли, что Феликс смотрит на них, держащихся за руки, у Северьянова закружилась голова. Его слегка затошнило. — Со мной есть лишь одна дорога. И она ведёт к счастью, — добавил Дасковский. — Хорошо, я согласен с вами дружить, — Илья осторожно вытащил ладонь из-под ладони Захара. Тот рассмеялся. — Что ж, коли мы теперь друзья, давай общаться соответственно. Никаких страхов, никакой зажатости. Ты должен быть со мной откровенным. Северьянов едва заметно кивнул, думая о Феликсе и надеясь, что тот ещё где-то поблизости. — Ты знаешь, когда я был совсем мальчишкой, мы ходили сюда с отцом. Он много рассказывал мне о замке. О том, как эта ослепляющая красота была построена на воде по заказу Павла Первого, как именно заговорщики убили Павла. Я долго смотрел на окна в розоватом свете заката. И теперь мы снова тут, и солнце опять в стёклах, и ты, Илья, напоминаешь мне отца. Словно я вернулся в своё дивное прошлое. Хорошо мне. Услышанное заставило Северьянова испытать разные, где-то даже противоречивые чувства. Он поёжился, исподволь наблюдая за чекистом. Тот скользнул взглядом по окнам замка, в которых застыл янтарь засыпающего осеннего солнца. — Мне с тобой очень хорошо. И я обязательно когда-нибудь скажу тебе всё то, что хотел бы сказать сейчас, — вдруг прошелестел Захар. По телу Ильи пробежала дрожь. — А меня впечатляет тот факт, что замок пришёл в запустение после убийства Павла на два десятка лет. Столько комнат стояли в тишине, в темноте. Это очень бередит моё воображение, — будто не слыша Дасковского, произнёс Северьянов. При этом он не прерывал зрительного контакта с мужчиной. — Вот видишь, нам есть, что вспомнить. У нас с тобой общее прошлое и общее настоящее, поскольку мы оба живём в славном Ленинграде. — Да, наш город самый лучший. — Илья? — Что? — Как ты полагаешь, есть ли такая правда, которая никому не нужна? Которую нужно стереть из истории? Илья заволновался, снова быстро облизывая губы и пытаясь понять, какой ответ от него ждут. Дасковский не сводил острого взора с этих влажных уст, которые хотелось долго-долго целовать, касаться, как ручья касается погибающий от жажды путник. Как же велик был соблазн. И как неприятно было от понимания, что нужно держать себя в руках. Здесь их мог увидеть любой. — Не знаю, — прошептал Северьянов. — Не бойся. Скажи, как думаешь. Мы же друзья, забыл? — О какой правде речь? Я не понимаю… — Тебе нужны примеры? — оскалился чекист. Илья кивнул, сжимая руками дерево скамейки. Хотелось сорваться с места, добежать до угла, и упасть в объятия Феликса. Этот разговор практически вгонял парня в невроз, а спокойное и заинтересованное поведение Захара пугали только пуще. — Ты же жил здесь в блокаду. Ты — очевидец событий. Так? — обстоятельно начал Дасковский, закидывая ногу на ногу. — Так. — Были ли здесь случаи людоедства? Илья внимательно посмотрел в карие, почти чёрные глаза-болота. Не увидел в них ничего лукавого. — Говори правду, — шепнул Захар. — Хорошо. Да. Были случаи каннибализма. — А воровство было? — Не сталкивался. — А как думаешь? — Думаю, что воровали. Некоторые от голода сходили с ума, и могли забрать чужую карточку. — Ну вот. Это же всё правда. — Да, — неуверенно кивнул Илья. — Так нужно ли писать книги об этой правде? Писать о том, что были среди ленинградцев и те, кто хотели, чтобы город сдали? Кто ждали этого? — Нет! — Северьянов залился краской, невольно отодвигаясь от мужчины. — Я не… не думал так никогда. Как бы паршиво ни было. — Верю. И знаю, — с нежностью отозвался чекист. — Речь ведь не о тебе. — А о ком? — О других. Кто-то ведь так думал? — Ну… да. — Так нужно ли писать книги об этой правде, как считаешь? Или пусть все знают о нашем городе, только как о герое, и помнят достойных людей, а не слабую мразь? Что ты выберешь? Северьянов снова посмотрел на замок. Теперь он был не просто розовым, а розовато-янтарным. — Я не знаю. Мне надо подумать. Это сложный вопрос, а говорить что-то лишь бы угодить — зачем? Вы же поймёте это. «Я в тебе не ошибся, сладкий», — с благоговением подумал мужчина и мысленно коснулся губами чёрных прядей его волос у виска. — Тогда расскажешь мне об этом в нашу следующую встречу. А сейчас мне пора. Служба, — мельком глянув на наручные часы, Дасковский с теплотой улыбнулся Илье. — До скорого. — До свидания. С замиранием сердца парень провожал взглядом отточенный силуэт Захара, облачённый в светлый плащ. А потом встал и пошёл туда, где, как ему казалось, мелькнул Кирсанов. — А он тобой серьёзно заинтересован! — Феликс подошёл сзади, заставляя вздрогнуть. — Ты как оказался позади меня? — удивился Северьянов, оборачиваясь. — Мне совершенно не нравится его к тебе интерес. Я узнаю, что это за тип. Говорил Кирсанов спокойно, вроде даже слегка улыбался, но его синие глаза, стали глубже и бездоннее. От них веяло северным холодом. — Феликс… — Северьянов попытался сжать запястье парня, но тот завёл руки за спину и поджал губы. — Перескажи мне всё, что он говорил. О чём спрашивал. И он ведь держал тебя за ладонь. Я всё видел. — Не понимаю, зачем… Зачем он это сделал. — Итак, я тебя слушаю, — голос Кирсанова звучал весьма властно. Северьянов принялся рассказывать то, что произошло на скамейке. Солнце стремительно опускалось в окнах всё ниже. Цепляясь хоть за что-то, что было вокруг, Илья вспомнил о том, что церковный фасад замка, что с западной части, выглядел когда-то очень помпезно. Празднично украшенный лепным карнизом, аллегорическими скульптурами Веры и Надежды, он гармонично сочетался с изысканностью медальонов с изображениями четырёх евангелистов Матфея, Иоанна, Луки и Марка. Белый их каррарский мрамор, должно быть, на закате алел — кровь с молоком — солнце как раз садится на западе. В какой-то момент Илья обернулся. Ему показалось, что за чёрным прямоугольником окна на первом этаже стоял призрак убиенного в этих стенах Павла. Но это, конечно, не могло быть правдой.