Ленинградские ночи

«Совсем уже осень…», — с грустью подумал Северьянов, останавливаясь во дворе. Было тихо. Даже ветер притаился в старых окнах домов, глядящих друг на друга мутными стёклами. Илья поёжился: не успел он выйти из дому, как замёрз. За последние несколько дней, когда, будучи погружённым в свои переживания Северьянов ничего не видел, листьев на деревьях почти не осталось. Быстро проходит дивная золотая русская осень, и на смену ей приходит почти безлиственная увертюра зимы. Илья никогда нигде не бывал, кроме родного Ленинграда, но слышал и читал, что в той же Москве осень совсем иная. Климат там другой. Солнца больше. Северная же столица не радовала большим количеством ясных дней и солнечных бликов в окнах. Вот и теперь тяжёлые серые тучи давили на город, протыкаясь шпилем Петропавловской крепости. Дядя Паша был ещё на службе. А Илья, свободный от учёбы, был предоставлен самому себе. Начинался первый день, когда Илья смог оторвать себя от кровати после разрыва с Кирсановым. Организм как-то неожиданно отреагировал на произошедшее между парнями, выбив молодого человека из колеи на некоторое время так сильно, что кроме слабости во всём теле он ничего не чувствовал. А сейчас вот Илья нашёл в себе силы встать и выйти на улицу. Аппетита не было, и бледное лицо теперь казалось ещё более молочным на фоне синяков под голубыми глазами. Обычно симпатично пухлые от юности щёки немного опали. Чувствуя себя выжатым лимоном, Илья вышел к остановке и сел на первый подоспевший трамвай. В глубине души он боялся, что тут, неподалёку от дома, столкнётся с Феликсом. Смотреть на него будет тяжело. Не было ни минуты, чтобы Северьянов не думал о возлюбленном. Просыпаясь с тягучей болью в груди, он тут же невольно вспоминал, что сказка закончилась, и теперь в его реалиях нет Кирсанова. Тот не придёт и не посмотрит своим фирменным загадочно-дерзким взглядом. И Илье было плохо от этого. Но и бежать к Феликсу он не будет. «Любовь не нуждается в унижениях», — вспомнилась откуда-то фраза. И к ситуации она подходила вполне себе. За окнами пролетал меланхоличный осенний Ленинград. Северьянов сидел, касаясь виском холодного стекла, и всё вокруг казалось ему таким ужасно мрачным. Даже вода в реке. Даже подслеповатые окна зданий. Даже массивные атланты, держащие крыльцо доходного дома с бело- розовыми пузатыми балкончиками. Как люди, что по натуре своей всегда тянутся к пониманию, что душа бессмертна, так и Илья позволил себе чувствовать так, словно эта любовь между ним и Феликсом будет длиться вечно. А всё оборвалось так внезапно, и реальность дёрнула парня вниз, ставя на ноги — достаточно налетался. И как теперь не пытаться увидеть на ленинградских крышах Кирсанова, Северьянов не понимал. Невольно так и поднимал взгляд вверх, ища Его… В центре было шумно, несмотря на холод осени. Илья забрёл в первый попавшийся кафетерий, и купил себе пиво. Обычно он не заглушал чувства алкоголем, а сейчас чувствовал, что по-другому не получится. Он просто потягивал свой золотистый напиток, напряжённо глядя в стол, когда к его столику подошёл мужчина средних лет. — Здесь не занято? — Нет. Незнакомец отодвинул стул и сел напротив. Илья не глядел на него, дуя пиво, и мысленно отмечая, что свободные столики в зале и без того есть. — Извините, что подсел к вам вот так внезапно… Меня зовут Георгий Гаврилов. Я фотограф. — Ага, — рассеянно посмотрев в явно заинтересованное лицо мужчины, отозвался тот. — Как вас зовут? Могу узнать? Северьянов представился. — Илья, очень приятно. Скажите, а вы не хотели бы немного поработать? — Поработать? Кем? В голове тут же всплыли мысли об отчислении. Заработок ему точно понадобится. — Моделью. Северьянов изрядно удивился. Это ярко отразилось на его лице. — Видите ли, у вас очень фактурная внешность. Вы красивы и, быть может, вам уже не раз обо всём этом говорили… — казалось, что мужчина сам немного смутился, водя кончиками указательных пальцев по столешнице. — Но факт фактом — вы фотогеничны. Я бы хотел, чтобы вы стали моей моделью. Я бы фотографировал вас для изданий и открыток, и платил бы недурные деньги. Илья потёр нос. Посмотрел на пиво, золотящееся в кружке. Неужели удача так просто сама идёт ему в руки? — А что я должен буду делать? — Позировать. Иногда в специальных нарядах. — Хм. Странная какая-то работа. — Почему же? — улыбнулся Георгий, и возле губ его пролегли складки. Илья впервые внимательно посмотрел в немолодое, но ещё не старое лицо. Шатен. Лет сорок пять. Интеллигентного вида: костюм, ботинки, ухоженность. Карие глаза. Родинка на щеке. Выглядел человек представительно, и на преступника не походил. — Не серьёзная. Просто стой перед фотоапааратом, и всё? — Это не так уж и просто — стоять перед объективом. Нужно уметь передать настроение и чувства своего героя. — Героя? Звучит сложно. — У вас всё получится, я уверен. Вы созданы для того, чтобы сниматься в кино или блистать на открытках. Внутренне Северьянов смутился. Внешне же не изменился в лице. — И когда нужно будет приступить, если я соглашусь? — Послезавтра. Завтра я кое-куда должен буду отъехать. Соблазн согласиться сию секунду был велик, но Илья понимал, что ему ещё нужно всё обдумать. Хотя, думать он не сможет — все его мысли занимал Феликс. Фоном было просто больно. — Если вы надумаете принять моё приглашение — приходите послезавтра, в пять вечера, вот по этому адресу, — вытащив из кармана элегантных коричневых брюк карточку, Гаврилов положил её на стол. — Понятно. А каково вознаграждение за работу? Этот пункт был для Ильи ключевым. — Пятьдесят рублей за одну фотографию. Георгий пристально и спокойно смотрел в глаза Северьянова. А тот явно растерялся. Пятьдесят рубликов за одну фотокарточку? Немыслимо, когда средняя зарплата составляла пятьсот-шестьсот рублей в месяц! Сделать десять фотографий не так уж и долго. — Подумайте, Илья. Я буду рад, если вы примете моё предложение, — улыбнулся Георгий и медленно встал. Взял со стола коричневую шляпу, не переставая глядеть на парня. — Хорошо, спасибо. Я подумаю. И приду, если что. Кивнув, Гаврилов покинул кафетерий. Илья притянул к лицу карточку. «Гаврилов Георгий, фотограф. Думская улица, дом 5, кв. 4». На тот момент Северьянова ничего не смущало. Мужчина показался воспитанным и корректным, ещё и человеком искусства. Одет он был, как европеец. Производил впечатление гражданина состоявшегося. А то, что встреча должна произойти в квартире — не так уж и странно. Он ведь художник, и вполне может работать дома. С тяжёлым сердцем, но немного собравшийся благодаря перспективе поработать, Илья заплатил за пиво и вышел на улицу. Пока он был в тепле, поднялся ветер. Буквально грызя уши парня, что тотчас покраснели, он срывал с деревьев остатки жёлтой листвы. Северьянов припал плечом к ближайшему фонарному столбу. В памяти всплыли строки из стихотворения Кирсанова. Тот написал и прочёл его незадолго до их последней встречи. Осыпаются алые клёны, полыхают вдали небеса, солнцем розовым залиты склоны — это я открываю глаза. Где и с кем, и когда это было, только это не я сочинил: ты меня никогда не любил же, это я тебя очень любил. Парк осенний стоит одиноко, и к разлуке и к смерти готов. Это что-то задолго до Блока, это мог сочинить Огарёв. Это в той допотопной манере, когда люди сгорали дотла. Что написано, по крайней мере в первых строчках, припомни без зла. Не гляди на меня виновато, я сейчас докурю и усну — полусгнившую изгородь ада по-мальчишески перемахну. Илья проглотил слёзы и зажмурился. Ветер надавал пощёчин, требуя взять себя в руки. Ленинград бурлил. Шумела в ушах муть Обводного канала, как будто бы тот был совсем рядом, но муть такая и шум такой может быть только у Обводного. И так хотелось плакать. О, как хотелось плакать. Северьянов понимал — совершенно инстинктивно, не умом — Кирсанов не может быть плохим человеком. Если он травит этих инвалидов, то есть причина, её не может не быть. Подлец и мразь таких стихов никогда не напишет, и в глаза так трепетно и так глубоко не посмотрит. Нет. Он не плохой. Он, возможно, запутавшийся. Но Илья знал так же хорошо, что любит Феликса безмерно и безоглядно, что не опустится перед ним на колени, не приползёт, забыв все его слова о том, что Северьянов «бегает, как собачка». Не из-за гордости, а потому что это по-человечески обесценит само понятие любви. Да, будет тяжело и больно. И будут слёзы, и бессильная злоба, и сбитые костяшки пальцев — всё будет. Но не будет никаких целований ботинок Кирсанова. «Как бы я хотел тебе помочь, но чем? Чем, если тебе плохо от самого же себя?» — с болью подумал Илья, обращаясь к Кирсанову беззвучно, мысленно. Надеясь, что тот услышит. Ведь между ними есть особая связь… Оттолкнувшись от фонаря, Северьянов пошёл прочь, глядя под ноги и нахохлившись, как воробей. Он свернул на Зверинскую улицу, и сам не заметил, как ноги принесли его именно туда. Но вокруг было тихо, люди словно исчезли. А Илья невольно и тянулся к тишине, к одиночеству. Дом на углу Зверинской улицы и Мытнинского переулка послужил декорацией к странной сценке: трое парней пинали лежащего на земле человека; тот закрывал голову руками. Внутри у Ильи тут же что-то вспыхнуло. Он бросился к нападающим: — Трое на одного? Ну, сволочи! Преступники явно не ожидали такого и, ничего не говоря, со свистом разбежались врассыпную. Это показалось Илье странным, ведь их было трое, а он один, и они вполне бы напасть на него, избить, а потом Феликс как-то вызнал бы, что он, Северьянов, в больнице, прикован к койке, и приехал бы его навестить… — Вы целы? — Илья опустился на корточки перед жертвой избиения. Тот как раз со стоном перевернулся на спину. Парень обомлел — это был Людоед. — С-спасибо, Илья, — прошептал мужчина и потрогал ссадину на скуле. Медленно сел. Северьянова словно обдало холодом. Он встал. И немного пожалел, что вмешался. Каннибала и надо бить. Заслужил. — Не за что, — отчеканив, Илья отвернулся и пошёл прочь, но учитель окликнул его весьма быстро, позвав по имени. Северьянов нехотя, как капризный ребёнок, остановился и повернулся, не вынимая рук из карманов потёртой кожаной куртки. Людоед шёл к нему, сжимая в руке портфель. Он выглядел устрашающе, когда остановился и страстно заговорил: — Я знаю, что ты обо мне думаешь. То же, что и все остальные. Но я… я не совершал то, в чём меня винят. Это чудовищная клевета. Понимаешь? Ты, конечно, можешь мне не верить, но это так. И вряд ли кого-то из ребят можно уже переубедить. Иногда выдумки плохих людей ломают чужие жизни. Нет, так не врут. Илья чётко это знал. Он был потрясён таким откровением со стороны Людоеда, и сердце клокотало в груди, в кровь бурлила, ветер кусал красные уши и кончик его курносого носа, теребил чёрные волосы. Зиновий Аркадьевич приподнял портфель, щёлкнул замком, и достал лист бумаги. Протянул его Илье. Тот взял: — Что это?.. — Я нёс это тебе домой. А судьба свела нас вот так. Спасибо, что выручил меня. Ты хороший человек, Илья. Отвернувшись, мужчина торопливо пошёл прочь, на ходу поднимая воротник коричневого пальто. Северьянов посмотрел в листок. Его не отчислили из университета. Зиновий Аркадьевич настоял и поставил свою подпись. Илья снова и снова вчитывался в эти простые строки, не понимая, лист так сильно дрожит от осеннего ветра, или от трясущихся рук…