Ленинградские ночи

— У вас красиво. — Тебе правда нравится? Илья кивнул. Квартира фотографа Гаврилова была очень богемной и искусной: чёрно-белые фотокарточки на стенах, открытки глянцевые и матовые, картины. Всё было выдержано в чёрно-серебристых тонах, даже обои, шторы и мебель. Гармоничное сочетание. — Лестно. Здесь я обычно делаю снимки, когда работа не требует иного антуража, — Гаврилов толкнул дверь в комнату, находящуюся справа от гостиной с фортепиано. Внутри было просторно, на стене висела занавеска, у противоположной — стоял штатив с фотоаппаратом. Свет падал лукаво, скользя сквозь полупрозрачный тюль. В комнате так же был кожаный диванчик. — Ты готов начать? — Гаврилов принялся закатывать рукава своей серой рубашки. — Ну да. Готов. — Предлагаю начать с небольшой разминки. Я буду без остановки делать снимки, а ты думай о чём-нибудь печальном. Я хочу заснять оттенки твоей грусти. Сможешь? — Попробую. Я никогда подобным не занимался. — Я в тебя верю. Секунду… Пока мужчина подбирал нужный фотоаппарат из коробки, стоящей на подоконнике, Илья провёл ладонью по волосам, чтобы немного привести себя в порядок. Он волновался. — Расслабься. Просто смотри на меня… Подумай о чём-нибудь грустном. Готов? Северьянов неуверенно кивнул. Щелкнул фотоаппарат, а Илья ещё даже не успел позволить тоске о Феликсе поглотить свою душу. Где-то после четвёртого кадра он почувствовал, что должная печаль весьма овладевает им. Воспоминания о последней встрече с Кирсановым взяли верх над чувствами молодого человека, и он снова ощущал себя самым несчастным на свете. — Всё. Готово. Пока Гаврилов возился с фотоаппаратом, отвернувшись, Северьянов на миг прикрыл глаза. Ему казалось, что он вынул что-то очень сокровенное перед посторонним человеком, хоть и понимал, что мужчина никак не мог догадываться о ходе его мыслей. После было ещё несколько снимков у окна, и Илья подумал, что эта работа слишком простая для того, чтобы так высоко оплачиваться. Должен быть какой-то подвох, о котором новый знакомый пока умолчал. Но Георгий честно оплатил каждый фотоснимок. — А где теперь появятся эти снимки? — спрятав выручку в карман, спросил Северьянов. — Скорее всего, в «Спасском». Я сообщу подробности, — уклончивость в тоне дала понять молодому человеку, что он прав в своих подозрениях. — Тогда я пойду. — Сможешь прийти послезавтра? Поснимаемся в городе. — Не знаю. У меня учёба. — Тогда приходи, когда получится, но в течение ближайших дней — мне нужно план сдавать. — Хорошо. Гаврилов прекратил заниматься аппаратом и шагнул было к двери, чтобы проводить своего гостя, как вдруг раздалась тревожная трель — кто-то пришёл. На лице фотографа отразилось лёгкое смятение. Кинув взгляд на Илью, он вышел в коридор. Остановился у двери — глазка не было. — Кто? — Это я. Открывай, Гоша! — Чёрт… — пробормотал Гаврилов и нехотя щёлкнул замком. В квартиру влетел разъярённый мужчина в чёрном пальто. Ничуть не взглянув на Илью и будто бы даже на самого фотографа, он наотмашь ударил второго по лицу. — Мразь! Я сегодня же иду писать на тебя заявление, паскуда! Ответишь за Вареньку! — заорал незнакомец так, что из его рта полетели слюни. — Да уймись ты, Славик… Она сама дала согласие… — лепетал Гаврилов, трогая нос, из которого текла кровь. Вставать с пола он опасался, затравленно глядя на влетевшего. — Она не знала, что ты используешь её фотографии в эротическом журнале! Ты ей врал! Тебя посадят, и правильно сделают! — выпучив глаза, кричал мужчина. — Но ты всё ещё не написал почему-то заявление и пришёл… Почему же? — повернув голову набок, Гаврилов сплюнул кровь. — Я… Я хочу, чтобы ты отдал мне плёнки и фотоснимки с Варей, — трясущимися руками некий Слава потёр лицо и косо посмотрел на Илью: — Вы тоже повелись на его деньги и сказки? Он фотографирует молодых людей и потом эти фотографии попадают в подпольные эротические издания. Северьянов вспыхнул, с отвращением уставившись на Георгия: — Эй, ты! Отдай мне всё, что наснимал. — Ха. А ты деньги верни, красавчик, — встав, Гаврилов с неприятной улыбкой смотрел то на одного, то на другого, и из его носа текли капли крови. — Подавись! — Илья вытащил из кармана свой заработок и швырнул его на пол. Жалко было расставаться с такими деньгами, но и оставить их себе он не мог. — Слушай, сволочь, немедленно отдавай всё, что у тебя есть о Варе! — прошипел Слава, хватая Георгия за грудки и встряхивая. — Да отпусти! Отдам, не ори, — огрызнулся фотограф и дёрнулся. Все трое прошли в комнату, где только что снимался Северьянов. — Сейчас найду снимки с твоей Варей, — Гаврилов начал перебирать содержимое коробки. — А это твои, Илюша… Парень сам не понял, как в его руках оказались спички, но да, он сделал это: поджёг всё, что было в коробке фотографа. А это и плёнки, и готовые карточки. Он швырнул горящую спичку в ящик, и пламя мгновенно разрослось. Шокированный Гаврилов отпрянул назад. — Ты в своём уме, сука?! Тут же все мои наработки! Да, материалов и правда много сгорело. — Подержу его, а вы проверьте, осталось ли ещё что-то! — выкрикнул Слава, хватая Георгия за руки и заламывая их. — Стой, не рыпайся! Тот зашипел и выматерился. Илья загремел шкафами. Даже сбегал на кухню и изучил другие помещения квартиры. Нашёл ещё одну коробку с плёнками и альбом с фотографиями. Никакой эротики в нём не было. Видимо, хитрый Гаврилов держал такие вещи только на плёнке. В итоге Северьянов поджёг всё. Когда они с Вячеславом уходили, Георгий кричал и будто бы глупыми криками пытался потушить пожар, который уже охватил ковёр и занавески. — Спасибо, что помогли, — поблагодарил мужчина, когда они оказались на улице. Было ветрено. И сухие обветренные щёки тут же затерзал дикий порыв. — Не думал, что он аферист. Ну… сначала, — Северьянов сунул руки в карманы полупальто. — Потом стал догадываться, что что-то нечисто. — Аферист, каких мало. Заманил мою сестру в свои угодия. А потом склонил к обнажённой фотосессии… — Я бы на это не согласился. — Она слишком глупа. Но невинна. Какое-то время они шли молча. Вышли к каналу Грибоедова. По тёмной бирюзовой воде бежала рябь; ржавые листья взлетали к небу, кружились в танце, под музыку, должно быть, Шопена… Ветер залезал под ворот и рукава и добирался до костей. Илье казалось, что он застывает изнутри. Было безлюдно, словно город вдруг вымер. Только в отдалении виднелись прогулочные катерки, покрытые туманом. На другой стороне канала остался позади Казанский собор — великая жемчужина Ленинграда. Одна из. И купола его скорбно и торжественно золотились на фоне почти чёрного неба. В сумерках Ленинград становится загадочным, неизведанным, и здания обретают совсем другие очертания. Так и мелькавший впереди, в мороке синего и фиолетового, Спас на Крови, перехватывал дыхание словно никогда ранее никем не виданным величием. Илья ведь видел это чудо много раз. А теперь задохнулся от небывалого. Кирпич, мрамор, гранит, мозаика, золото — прекрасное олицетворение Ярославского зодчества. Купола над расписными апсидами тянулись в небо, отражая всю печаль этой осени. Спутники остановились. Оба дышали неровно. — Хорошая погода. Как раз для того, чтобы утопиться или написать что-нибудь на эту тему, — хохотнул мужчина. — Вы писатель? — Илья присмотрелся к своему спутнику, и увидел, что у того весьма интеллигентные тонкие черты, а каштановые волосы тронула седина, и чёлка лезла в карие глаза. Человек выглядел грустным и растрёпанным — багровый шарф, небрежно намотанный на шею, казался расплющенной розой. — Можно и так сказать, — чуть улыбнулся человек и протянул руку Илье: — Вячеслав Звонарёв. Северьянов представился, отвечая на рукопожатие. Имени такого он не слышал. — Вы прозаик? — Да. — О чём пишете? — Обо всём. Но больше… больше, пожалуй, о любви. Ухмыльнувшись, Илья смотрел на то, как синяя вода Невы бьётся о гранит. Вот и чувства, подобно брызгам этой воды, могут так же ярко искриться, а потом исчезать. Утекать сквозь пальцы. Феликс исчез из жизни Северьянова столь же внезапно, как появился, тем самым натолкнув его на подобные мысли и сравнения. — А вы чем занимаетесь? — поинтересовался Вячеслав. Его длинный узкий нос был красным от холода. Илье даже стало вдруг жалко этого человека. — Учусь. Попал к Гаврилову случайно — он предложил поработать, поделать фотокарточки для журнала. — За большие деньги, — в глазах Звонарёва мелькнула злость. — Знаю его, гада… — Да. Глупо было верить. Кто будет платить так много за обычные снимки, — вздохнув, Илья потрогал щёки. И без того обветренные, сейчас они были покрыты коркой. Как наждачная бумага. — Вы кажетесь мне умным молодым человеком. Если интересуетесь литературой — могу пригласить вас на наши писательские вечера. Вы здорово помогли мне сегодня… Один я бы не справился. — Писательские вечера? — Северьянов подумал, что блуждающий свет речных фонарей напоминает таящих в осенней мгле светлячков. — Да… Собираются поэты и прозаики, общаются, пьют, едят, читают что-то из своего. Если любопытно, то приходите. — Не знаю. Наверное, любопытно, — неуверенно посмотрев в лицо мужчине, отозвался Северьянов. — Проспект Стачек, дом 9. Там вывеска «Спящие ирисы» — не заблудитесь. Приходите после восьми. Послезавтра. Придёте? — открыто и спокойно улыбнулся Звонарёв. — Спасибо. Приду… — замедленно кивнув, Илья обернулся. Ветер свистел в старых пустых арках. На миг ему показалось, что в полумраке мелькнуло милое лицо… Этот холодный дерзкий взгляд… Этот таящий профиль… Только Его один. Феликса. — Мне туда. А вам? — шмыгая носом, Звонарёв указал направо. Словно по мановению волшебной палочки, из-за угла дома, с той стороны, куда указал писатель, вышли двое, мужчина и женщина. Ленинград вроде как опять начал оживать. — А мне туда, — Илья кивнул в противоположном направлении. — Тогда до встречи. Приходите. Все будем рады, — в признательности Вячеслав вновь пожал парню руку. Разошлись. Идти домой Илье не хотелось. Он решил, что ещё побродит по городу, дабы окончательно впитать остатки этого вечера. На душе было темно, и хотелось, по сути, лишь одного — утонуть в медово-смородиновом тепле Феликса. Это только с виду он такой суровый, а когда они отдавались друг другу на жарких простынях — Кирсанов был совсем другим. Нежным и трепетным… Северьянов задрал голову, поискал на туманных крышах ленинградских домов ветреный силуэт. Никого не увидел. Воображение снова и снова рисовало встречу. Виделось, как Феликс придёт, и они помирятся, всё снова будет хорошо. Как раньше. От таких фантазий и дышалось легче. Вскоре Северьянов уже находился на пересечении Мошкова переулка и улицы Степана Халтурина, именуемой в честь организовавшего в 1880 году взрыв в Зимнем дворце, видя впереди блуждающие очертания Владимирского дворца. Рядом с ним притормозила машина. Дверца со стороны водителя открылась, и из салона вылез Дасковский. Парень понял, что это чекист, ещё только увидев марку автомобиля — на этих чёрных «воронах» другие не ездили. Внутри всё задрожало. И от тревоги, и от злости. Вспомнились те гадкие слова, что сказал ему в ресторане Захар. Мужчина был одет во всё чёрное, и это, сочетаясь с такими же тёмными волосами, делало его похожим на саму ночь. На Стражника Ночи. Остановившись, Захар пристально и на удивление ласково посмотрел в голубые глаза. — Илья… Я понимаю, что ты на меня обижен. Мне искренне жаль, что я так с тобой поступил. Я не должен был говорить тебе подобных слов. Прости, пожалуйста. Северьянов растерялся. Во-первых, он не ожидал, что чекист станет приносить ему слова извинения. Во-вторых, он не думал, что этот человек может вот так на него смотреть. В-третьих, Илья вообще не предполагал, что они сегодня встретятся. — Скажи, ты прощаешь меня? Я раскаиваюсь, — голос мужчины звучал мягко и убедительно. Он обволакивал — неожиданно — как самое тепло, о котором недавно думал молодой человек. В которое хотел укутаться. И смородина была, и мёд. — Почему ты молчишь? Илья, мне очень жаль. Я поступил, как последний мерзавец… Поверь, я никогда в жизни ни перед кем не извинялся. Последние слова ещё больше потрясли парня. — Вы серьёзно? — не выдержав, он нарушил молчание. — Прошу прощение? Более чем. — Нет, что никогда не извинялись. — Чистая правда. Разве что в детстве, да и то не помню, — Захар вытащил руки из карманов пальто и протянул правую Северьянову. Затем разжал кулак. На ладони осталась чёрная бархатная коробочка: — Это тебе. Возьми. — Что это? — Бери. Дасковский улыбнулся. Но главное — глаза его улыбались. Словно горячий шоколад растапливал льдинки очей Ильи. Тот протянул руку и взял коробочку. — Открой. Северьянов открыл. Внутри на пышной красной подушечке лежал золотой перстень. Выглядел он внушающе. — Ничего себе… — Нравится? — Очень красивый. — Он твой. — Да вы что? Это слишком дорого. Да и зачем мне? — Илья поспешно закрыл коробочку и протянул её мужчине. — На нас уже смотрит дворник, — сделав страшные глаза, шутливо произнёс Захар. — Садись в машину, отвезу тебя, куда скажешь… А подарок твой. Мне он не нужен. С этими словами чекист сел за руль. Мельком глянув за пялящегося на них старика-дворника с метлой в руке, Северьянов тоже залез в автомобиль. — Ты совсем красный. Вижу, что замёрз. Куда тебя отвезти? — Домой… — только в тепле Илья ощутил, что действительно продрог. Поглаживая пальцами коробочку с подарком, он искоса смотрел на мужчину. Северьянов сам не знал, что чувствует. Да, ему было приятно. И тревожно. И непонятно. И ещё стыдно, ведь чекист знает о том, что у них с Феликсом нечто большее, чем просто дружба. — Может быть, заедем в ресторан? Обещаю, на сей раз не будет, как тогда… — Лучше домой. Но голос парня прозвучал не очень уверенно, и вскоре авто остановилось подле ресторана «Услада». В заведении было просторно, чопорные белые скатерти на столах и приглушённая инструментальная музыка делали заведение похожим на казённый банкетный зал. — Горячего красного вина моему спутнику, мне — коньяк армянский. Также давайте два свиных эскалопа… Пока Захар делал заказ, Илья блаженно грелся. И ему начало казаться, что электрические светильники ресторана покачиваются, как лодочки на Неве, в мае. — Я хочу сказать тебе кое-что важное, Илья. Мы ведь друзья, — негромко начал мужчина, когда официант ушёл. Повисла пауза. Северьянов принял эстафету и спросил то, что от него явно ждали. — Что вы хотите сказать?.. — Я поступил вдвойне гадко, когда сказал те вещи о тебе и твоём товарище. Не только потому что мне не стоило угрожать тебе даже косвенно, но и потому что я сам… В общем… Сам, — брюнет несколько театрально развёл руками. Северьянов был потрясён, и не знал, какие уточняющие вопросы будут уместны. Отпираться он не видел смысла. Или растерялся. — И сейчас я влюблён. Наверное, впервые в жизни испытываю столь крепкое чувство. Оно пьянит и отрезвляет одновременно, — как-то пространно добавил Дасковский. Илья явно не понял, о ком речь, и Захар мысленно улыбнулся — так и было задумано. Официант приблизился к столу с подносом в руках. Поставил напитки и овощную нарезку. Ушёл. — Поэтому, как видишь, я готов быть с тобой откровенным до конца. Этот факт обо мне не знает никто. На службе тем более, — налив себе коньяк, Захар приподнял стакан. — За тебя. — Вы же за рулём… — Я немного. И ты пей, тебе надо отогреться. Северьянов взял тёплый стакан и с жадностью сделал три глотка густого алого вина. Тепло обдало его организм изнутри. Хорошо! — Вижу, ты порозовел — это нужный эффект. Щёки парня вновь становились мягкими, а вдобавок ещё и красными. Расслабившись и ощутив голод, Илья взялся за мясо. — Расскажешь мне, о чём ты мечтаешь? — Не знаю. Правда. Такое ощущение, что мечтаю о чём-то настоящем, но это так, абстракция. Не мечтаю стать лётчиком или инженером. Ничего конкретного. Наверное, это плохо… — Илья жевал мясо за одной щекой. — Отчего же плохо? Это нормально. — Но как-то же другое поколение мечтало о великом? Строило ту же революцию, новый мир… — Ты верно подметил — оно другое, — казалось, мужчина не столько ел, сколько пробовал. Изящный, подобранный, стройный и источающий энергию — на него было приятно смотреть. Илья невольно подметил это. — Что вы хотите этим сказать? — Ты пережил блокаду и войну в очень юном возрасте. И ты — уже другое поколение. Ты испытал то, что не должны испытывать дети, потому как они ещё неокрепшие души. Понимаешь? — уголки губ Дасковского дёрнулись в подобии улыбки. Северьянову явно понравилась эта мысль. Он поддержал её. И, вообще, весьма живенько повёл диалог, чуток захмелев. Захар был на седьмом небе. Болтал о мечтах, о том, кем Илья будет работать в будущем, а сам представлял дивную картину. Они сидят у Дасковского дома, на мягком диване, обитом красным бархатом, в облаках приглушённого до интимности электрического света. Он, Захар, целует пухлые щёки парня. Ласково так. Одну, потом вторую… Затем спускается поцелуями по шее к холмикам ключиц, дабы через миг скользнуть ладонями по плечам красавчика, тем самым спустить пониже его расстёгнутую рубашку и припасть ненасытным жарким ртом к розовому соску. Сосать его, как сосут у женщин, может быть, даже более страстно. Илья вплетёт пальцы в его чёрные волосы, откинет голову назад и мучительно и сладко застонет… Во время ужина у чекиста было жутко тесно в паху. Прежде, чем поехать с перстнем к Северьянову, он думал, и думал обстоятельно, готов ли начать борьбу за его сердце? Готов ли откинуть того, третьего? Готов ли дать волю своей страсти? Ведь он планировал держать себя в руках. Планировал остаться другом для этого парня. Не хотел ничего больше, нежели прикосновения. А теперь понимал, что хочет. И теперь — это не сию секунду, а уже несколько дней. С той поры, как они сидели у Михайловского, и рядом с Северьяновым ему, Захару, просто хотелось жить. Как будто весна коснулась Ленинград своей нежной салатово-розовой акварелью. Готов ли Дасковский? Да. И, глядя на чуть румяного и неожиданно разговорчивого Илью, мужчина с чёткостью понял, что этот парень должен быть его. А воображение уже рисовало новую жаркую картину: они целуются в его машине. Дворники размазывают по лобовому стеклу ленинградский осенний дождь… И влажный, взбудораженный, раскрасневшийся Илья шепчет, отрываясь от губ мужчины: — Не надо… Нас могут увидеть… А голубые глаза — словно воды Дуная в них плеснули — голубизной искрятся. Захар проводит языком и разрывает нить слюны, что тянется от его рта ко рту Северьянова. После ужина чекист отвёз парня домой. Машина остановилась во мраке двора, и мужчина погасил свет фар. Ему не хотелось отпускать возлюбленного. Вот бы растянуть эти чуть волнительные мгновения на подольше. — Ты меня простил, Илья? Не сердишься больше? — улыбнулся мужчина. Желание ещё никуда не делось, и будь Дасковский менее сдержанным, уже бы пошло приставал к хорошенькому Илюше в машине, но приходилось брать в волю в кулак. На службе и не так приходилось маскироваться. — Не сержусь. Я… простил вас. Всё в порядке. Голос парня звучал обыденно, но чекист был готов поклясться, что теперь в его тоне было чуть больше свободы. Возможно, общение за ужином сняло зажимы. Возможно, банально повлиял алкоголь. — Мне не хочется, чтобы ты был со мной зажат и боялся спросить о чём-то, что-то рассказать. Тебя смущает и настораживает моя служба — что ж, могу понять. И мне остаётся только надеяться, что ты сможешь быть расслабленным при мне. Северьянов как-то странно посмотрел на мужчину. А тому хотелось утонуть в омуте его чарующих глаз. — У меня есть вопрос… Раз можно задавать их… — Конечно. — Что бы вы сделали, если бы очень любили человека, а ему было бы на вас чхать? Сердце Дасковского словно полоснуло бритвой. Во-первых, он понимал, что парень говорит о Кирсанове. И тот уже начинал его изрядно бесить. Во-вторых, всё это напоминало и иную сторону — его личную историю. Захар не знал, как оценивать своё чувство, точнее, его силу, не знал, где начинается «очень» и где заканчивается. Он просто знал, что влюбился в этого демонёнка. И выбор тут сделать можно лишь один: проститься и забыть, или сделать своим. Добиться, не добив… Сможет ли он устоять и не испортить всё? Сможет ли удержать страсть? Если бы речь шла о нём… чекист бы ответил иначе. Но наивный Илья будет проецировать его слова на Кирсанова… Поэтому Захар ответил так: — Я бы забыл о нём. Нашёл того, кому был бы нужен. Жизнь коротка, чтобы тратить её на тех, кто к тебе безразличен. Немного помолчав, как бы переваривая услышанное, Илья кивнул: — Спасибо за вечер. Я пойду домой — спать пора. Дасковский протянул руку и, чувствуя напряжение парня, нежно потёр подушечкой большого пальца угол его губ, стирая след от вина. Как ему хотелось поцеловать этот манящий, влажный, юный рот, заполнить его собой во всех смыслах… Пробраться до самого нутра. До души… Но вот прекрасный образ исчез: Илья вышел из машины, призраком мелькнул под блёклым светом уличного фонаря, и растаял в старой парадной, в которой перегорела лампочка и пахло хлоркой. Стало как-то неуютно и холодно. Захар потёр грудь и положил лоб на руль, держась за него. Он чувствовал, как глубокое ощущение любви, точно алкоголь, наполняет его теплом откуда-то снизу вверх, по чуть-чуть, чтобы разлиться по всему телу. И застонал. Я хотел бы тебя заласкать вдохновением, Чтоб мои над тобой трепетали мечты, Как струится ручей мелодическим пением Заласкать наклонившихся лилий цветы, Чтобы с каждым нахлынувшим новым мгновением Ты шептала: «Опять! Это — ты! Это — ты!» О, я буду воздушным и нежно внимательным, Буду вкрадчивым, — только не бойся меня, И к непознанным снам, так желанно-желательным, Мы уйдем чрез слияние ночи и дня, Чтоб угаданный свет был как будто гадательным, Чтоб мы оба зажглись от того же огня. Я тебя обожгу поцелуем томительным, Несказанным — одним — поцелуем мечты, И блаженство твое будет сладко медлительным, Между ночью и днем, у заветной черты, Чтоб, закрывши глаза, ты в восторге мучительном Прошептала: «Опять! Ах опять! Это — ты!»