Ленинградские ночи

Рабы, лгуны, убийцы, тати ли — Мне ненавистен всякий грех. Но вас, Иуды, вас, предатели, Я ненавижу больше всех. Со страстью жду, когда изведаю Победный час, чтоб отомстить, Чтоб вслед за мщеньем и победою Я мог поверженным — простить. Но есть предатели невинные: Странна к ним ненависть моя… Её и дни, и годы длинные В душе храню ревниво я. Ревниво теплю безответную Неугасимую свечу. И эту ненависть заветную Люблю… но мести не хочу. Пусть к черной двери искупления Слепцы-предатели идут… Что значу я? Не мне отмщение, Не мой над ними будет суд, Мне только волею Господнею Дано у двери сторожить, Чтоб им ступени в преисподнюю Моей свечою осветить. Уже впоследствии, многим позже, Илья вдруг вспоминал какие-то детали того жуткого вечера. Они всплывали, словно бутылки из мутной воды старой речонки. Например, женщину с белыми кудрями. Она стояла возле булочной и нервно курила, поглядывая вперёд, привставая при этом на носочки. Вся её фигура излучала какую-то тревогу. Кого она ждала? Опаздывающего мужа? Возлюбленного? Любимого ребёнка, который заплутал в такой час? Подругу, к которой был срочный разговор? Пока машина стояла на пешеходном переходе, незнакомка успела обернуться, словно её кто-то окликнул, и повести плечом. Блуждающий и встревоженный чёрный взгляд лихорадочно проскользнул по небольшому количеству машин, ждущих, чтобы помчаться дальше. Её глубокий взгляд почему-то врезался в память. Но Северьянов обычно не рассматривал людей, поэтому было странно, что эти воспоминания всплывали в голове. Мусор, который ничего не значит. На Большом проспекте Васильевского Острова двое ребят лет четырнадцати ели мороженое. Тоже странная деталь. Разве в холод и такое позднее время дети едят ледяное лакомство? У одного из друзей были кудрявые рыжие волосы, у второго — полные щёки и оттопыренные уши. Возле дома, в котором жил Дасковский, дворник хмуро работал туда-сюда метлой, что-то бормоча себе под нос. Его рваная фуфайка казалась найденной на помойке. Завидев Захара, старик хрипло поздоровался и отвёл взгляд. Разве ж на госбезопасника можно долго глядеть? — Зачем мы здесь? — напряжённо спросил Илья, когда они уже поднимались по широкой мраморной лестнице. Роскошный дом, в котором жили чекисты, напоминал чёрную глыбу. Страшный замок из гадкой сказки. — Меньше вопросов, — жёстко осадил его Захар. Тогда-то Северьянов понял, что рассчитывать на разговор не стоит. Его ждёт что-то ужасное. Возможно, его побьют или будут пытать. Может быть, даже убьют… Не то чтобы Илья испугался, но определённое беспокойство становилось всё сильнее. Ожидание и незнание — оно страшнее всего. — Шагай в комнату, — сухо велел чекист, когда они оказались в просторном коридоре. Илья снял обувь и осторожно прошёл в гостиную, стеклянная двустворчатая дверь которой была призывно открыта. Мрачный и аскетичный интерьер идеально сочетался с мрачным Дасковским: серые стены, мебель из дуба, книги в тёмных обложках, патефон, чёрный кожаный диван и кресла. Никакого света. Никаких оттенков белого. Чувствуя, что сердце уже почти выскочило ему в рот, Илья нервно облизал губы. Он стоял на середине комнаты и прислушивался к звукам квартиры. Вот Захар ушёл в ванную. Явно вымыл руки — шумела вода. Вот он заглянул на кухню. Вот он появился на пороге. Расстёгнутая наполовину рубашка, отсутствие пиджака и шалый взгляд исподлобья — так хищник смотрит на свою добычу за несколько секунд до нападения. Илью словно обдало ледяной водой. Нет, Захар не будет его бить… Он хочет иное… — Боишься? Не строй из себя невинную овцу. Со своим Кирсановым ты не такой забитый, я бы даже сказал, шлюшный… Весьма. — Да как вы… смеете?.. — выдавил Илья. Страх смешался со стыдом и гневом. А почти дьявольские, слишком тёмные глаза Дасковского были впечатляюще ужасны. — Это как ты смеешь, щенок проклятый? — Захар медленно надвигался, словно туча, намеревающаяся навсегда заслонить солнце. — Либо ты сам даёшь мне то, что я хочу, либо я возьму это силой. Что выбираешь? — Не надо. Оставьте меня, — Северьянов сделал шаг назад, сжимая руки в кулаки. — Ты же понимаешь, что былой жизни тебе уже будет не вернуть? Твой дядя, пособник антисоветчика Кольцовского, сдохнет в лагерях, а любимый педераст Кирсанов повторит его участь. Ты потеряешь всё. В эти мгновения Дасковский искренне ненавидел Северьянова. За всё. За то, что тот так хорош собой и так же недоступен. За то, что слишком юн, за то, что живёт в совершенно другом мире, куда упорно не желает пускать его, Захара. А ведь он предлагал дружбу. Всего лишь дружбу. Но поганец Илья решил полностью отвергнуть его, уничтожить. В эти секунды распалённый ужасами, просмотренными на плёнках хроники, Дасковский считал виноватым во всём не Гуляева, а его, Северьянова. Ему было нужно выместить на ком-то весь тот кошмар, что сидел в памяти и отразился, наверное, на сетчатке. — Вы угрожаете мне? — скрипнул зубами Илья, сузив глаза. Ему хотелось бежать. Бежать без оглядки. Стены будто бы начали обрушиваться на него. Сердце бесилось в груди. — Просто помолчи. И не вздумай орать — будет только хуже, — отчеканил чекист, подходя вплотную к парню. Положив ладони на его щёки, он смял их, делая лицо Ильи весьма забавным. — Я же всё хотел для тебя сделать. Ты бы жил, не зная бед, но тебе больше нравится таскаться по дворам с Кирсановым. Ведь так? Это правда. Ты шлюха, а вовсе не святоша, коим хочет предстать. «Откуда он знает о том, что… что с Феликсом я могу показать те эмоции, которые обычно скрываю?» — вспыхнуло в мозгу. Дёрнув головой, Илья хотел было рвануть в сторону, но тут же получил удар в живот. Это был резкий рывок кулака, заставляющий из глаз полететь искры. Ахнув, парень схватился за живот, сгибаясь пополам. Окончательно взбесившийся Дасковский грубо толкнул его к дивану и, причиняя боль, щипая, принялся сдирать с него одежду. Северьянов понимал, что ещё немного, и случится непоправимое. Пнув мужчину под колено, он побежал на выход. Конечно, это была лишь попытка. Убежать от прекрасно спортивно подготовленного Захара было нереально. Тот нагнал его у двери и повалил на пол. Тяжело дыша и называя Илью шлюхой, он грубо завёл его руки за спину и начал их выкручивать. Схватил пальцы, до боли потянул, согнул, почти ломая. — Хватит!!! — заорал от боли Илья, тщетно стараясь вырваться. — Лежи смирно, тогда будет чуть менее больно, — равнодушно процедил Захар, отпуская пальцы и продолжая срывать с парня штаны. Дальше началось то, что в будущем Северьянов вспоминал с содроганием, омерзением и как-то зыбко, провалами. Руки чекиста были везде. Они жёстко трогали его зад, шлёпали по нему, сжимали. Весь акт насилия Дасковский молчал, лишь тяжело и очень возбуждённо дыша. Когда его рука обхватила член Ильи, а потом ударила по яичкам — парень вскрикнул. Боль и стыд были неописуемыми. Но самое страшное было впереди. Пальцы, которые с ожесточением выворачивал и почти сломал Захар, ныли, из-за чего не получалось оторвать от себя загребущие руки мужчины. Илья ёрзал, пытался отползти, но чекист с силой прижимал его своим телом к полу. Он лапал его живот, грудь, половые органы и несколько раз ударил яички, причиняя сильнейшую боль. Из глаз Северьянова в какой-то момент брызнули слёзы. От шока он даже не мог кричать. Только беззвучно и безмолвно глотал слёзы, пока влажный член, стоящий колом, тёрся о его сжатый анус крупной головкой. Когда началось проникновение, жестокое, насильственное, в котором не было даже намёка на то, что Захар хочет причинить Илье меньший дискомфорт, парень не выдержал и выпалил: — Ненавижу тебя… Урод… За это он получил проникновение в одно движение бёдер. Заорал, но тут же был придушен. Шипя и тяжело дыша, Дасковский тотчас же взял высокий темп. Он откровенно трахал Илью, наверное, упиваясь его слабостью в эти мгновения. А тот глотал слёзы, тяжело дыша после удушения. В голове пульсировало только одно: «За что? За что?» Каждый толчок приносил сильную боль, боль какую-то разрывающую. Вскоре Илья почувствовал, что из ануса у него что-то подтекает. Кровь… От острой боли, от которой было не укрыться, он на несколько мгновений отключился, а когда пришёл в себя, ощутил, как сперма чекиста выстреливает в его кишечник. Захар тяжело дышал. Как-то ненасытно и совершенно безумно. Вытащив член из растраханного отверстия, он начал просовывать в него пальцы. Северьянов забился так, словно через него пропустили ток. В карих глазах Дасковского застыл сам ад. Скалясь, он грубо накрыл рот парня ладонью. Вторая кисть, палец за пальцем, проникала в Илью. Тот истекал кровью и потом, содрогался от ужасной боли. И это явно заводило насильника. Когда кисть вошла по запястье, Северьянов потерял сознание от боли. Потом он пару раз включался и снова проваливался в зыбкое забытьё. Боль завладела всем его существом. Ему казалось, что его кожа горит. Везде. Анус был словно забит горячими углями, а чёртов Дасковский издевался над его кишками, то сжимая руку в кулак, то распрямляя пальцы, делая это жестоко и глумливо, только ради своего больного наслаждения. Илье казалось, что внутри у него уже фарш. Боль стала его существом. Он лежал с широко распахнутыми глазами и приоткрытым ртом. Пересохшие губы были искусаны. Слюна стекала на пол. От каждого жестоко действия в своей кишке, Северьянов содрогался, как кукла, и снова замирал. Он больше не пытался вырваться и даже не моргал. В какой-то момент Захар вытащил руку. И пока он вытаскивал её, Илья всё с тем же распахнутым, подёрнутым неземным ужасом, голубым взглядом, начал скрести ногтями по полу. Ноги бешено дрожали. Опустошение не сделало боль меньше. Она просто стала другой. Северьянову казалось, что там всё горит огнём. Кожа — словно ошпарена кипятком. Прострелы острой боли проходили по всему телу. В ушах шумело. — Вставай и одевайся, — спустя время раздался холодный, как будто доносящийся из космоса, голос. — Да поживее, иначе выставлю тебя так — пойдёшь пешком. Всему Ленинграду покажешь свою дырявую задницу. Ресницы Ильи задрожали. Он медленно привстал на локтях и взвыл — боль сводила с ума. Тут же получил пинок по ягодице и ослеп на несколько секунд от разрывающих ощущений в кишечнике. — Замолчи, и пошевеливайся. Я не стану с тобой возиться. Раздались шаги — чекист вышел из комнаты. Северьянов с трудом, обливаясь слезами и стискивая зубы, встал сперва на колени, потом, подобрав штаны, выпрямился. Точнее, попытался: спина до конца не выпрямлялась из-за жуткой боли в пояснице. Руки ходили ходуном. Трогать себя сзади парень не решился. Натянув штаны, на что ему потребовалось долгих минут пять, он надел рубашку, но застегнуть не смог ни одну пуговицу. В дверном проёме появился Захар. Северьянов больше не видел его. Этот человек стал просто безликим серым силуэтом. — Идём, — велел он. Северьянов, горбясь, хромая, и жмурясь на каждый шаг, проковылял к двери. Обернулся. Лужицы крови на полу были словно лепестки брошенных алых цветов. В темноте ночи они спустились на улицу и сели в автомобиль. Илья с трудом забрался в салон, а, сев, заорал. Не обращая на него внимания, Захар повёз парня домой. Города не было. Просто чёрный фон. Руки — ледяные, трясущиеся. Боль — колоссальная, острая. Жар. Когда машина остановилась возле дома Северьянова, Дасковский заглушил мотор и сказал: — Ты не должен был вести себя так недостойно. Ты не должен был отвергать мою дружбу. Ты ничем не лучше антисоветских болванов. Иди. И не вопи. Ты же не хочешь пойти по статье за мужеложство? Ничего не ответив, весь воспалённый и лихорадочный, Илья отворил дверцу и с трудом вылез из автомобиля. Делая крошечные шаги, он доковылял до парадной, вошёл внутрь, и начал подниматься, истекая потом от боли и усилий воли, которые приходилось прикладывать, чтобы не орать в голос. С трудом добравшись до квартиры, он толкнул дверь, вошёл внутрь. Не снимая куртки, которую на него накинул Захар, Илья проковылял в их с дядей комнату. Было темно, но мужчина тут же подал голос, видимо, так ещё и не заснув. — Ты куда делся? Уже глубокая ночь. Северьянов повалился на кровать, на бок. Лицо было мокрым от пота, губы — в крови. Он хрипло, со свистом дышал. — Илья? Послышался скрип матраса, затем шаги. Павел подошёл к стене и включил свет. — Что… Кто это сделал?! — выпалил он в ужасе спустя несколько долгих секунд. Илья попытался сфокусироваться на дяде. — У тебя брюки в крови! — Павел подлетел к племяннику, хотел было повернуть его, но парень вдруг натужно, тяжело захрипел, закатывая глаза от адской боли. — Кто это сделал? Кто? Илья, ответь! Тот пошевелил искусанными губами, глядя на дядю Пашу сквозь пелену слёз. Лицо мужчины было полно тревоги. — Ладно, мальчик ты потерпи, потерпи… Я сейчас же вызову скорую помощь. Подожди немножко… — заботливо пробормотал Павел и быстро вышел из комнаты. Илья ничего не видел. Слышал лишь отдалённую музыку, будто бы давно забытую. Играли на флейте. И небо над золотой рожью в поле — голубое, зеркальное, летнее. Прекрасные российские широты… И небо зовёт, оно совсем близко — только руку протяни. Северьянов шёл по воздуху, всё выше и выше… Туда, где нет боли, нет унижений, нет этого ужаса, этой жестокости. Туда, где его ждут все его родные, умершие в блокаду. — Ждём! Скорее! — крикнул Павел и положил трубку, заканчивая тем самым разговор с медиками. Когда он вернулся в квартиру, в коридоре стояла Глафира. Накинув халат на сорочку, она пристально смотрела на дверь в комнату Северьяновых. — Павел, — прошептала она, увидев мужчину, — что с Ильёй? — Его… избили, — выдавил тот, не собираясь говорить соседке правду. Иначе и быть не могло. — Значит, этот чёрный чекист за нашу квартиру всерьёз взялся… — Что? Какой чекист? — вздрогнул мужчина, начиная понимать… — Ну как же. Его же, Илью, привёз тот черноволосый тип, что арестовал Кольцовского… Павел обомлел. Дрожащей рукой он провёл по лицу. Когда спустя двадцать минут находящего без сознания Северьянова увезли на карете скорой, мужчина уже точно знал, что будет делать дальше. Он защитит мальчика, который стал ему как сын. Он пойдёт к Захару. Павел думал об этом всё то время, пока ждал вердикта врачей в старом коридоре больницы, пропахшем хлоркой. Наконец, немолодой доктор в очках вышел. Павел подлетел к нему. — Вы отец? — Дядя. — Что могу сказать, имеем дело с преступлением. Его анально изнасиловали, и явно не только с применением… полового члена. Мы зафиксировали все травмы. Сможете предъявить их в правоохранительных органах. Павел, который был белее мела, блуждающе осмотрел пустой коридор, освещённый двумя тёмными лампочками. — Скажите, что с ним? Как он сейчас? — У Ильи разрыв сфинктера и разрыв слизистой оболочки прямой кишки. — Насколько это опасно? — Павел сглотнул от услышанного. — Каковы прогнозы? — При нарушении целостности слизистой оболочки и подслизистого слоя прямой кишки часто возникают осложнения в виде гнойных процессов, среди которых особенно опасным является парапроктит. Эта патология возникает при распространении инфекции с поврежденной оболочки прямой кишки на окружающую жировую клетчатку. Гной из околопрямокишечной клетчатки распространяется в разные стороны, отдаляясь от места первичного повреждения кишки. Существует несколько видов парапроктита: подкожный, интрасфинктерный, ишиоректальный и пельвиоректальный, которые различаются по локализации и степени распространения гнойного процесса. Гнойное расплавление подкожной клетчатки в перианальной области — это характеристика подкожного парапроктита. Подвздошно-прямокишечная ямка — место локализации гнойного процесса при ишиоректальном парапроктите, а ткани анального сфинктера поражаются при интрасфинктерном парапроктите. Внутри малого таза развивается воспаление при пельвиоректальном парапроктите. В худшем случае возможно развитие недостаточности анального сфинктера 2-й степени. Тогда потребуется серьёзная операция, но, я думаю, до этого не найдёт — хорошо, что вы обратились сразу. Жить будет. Но он очень травмирован. Понадобится восстановление. Я предоставлю вам справку для его учебного учреждения. Он ведь учится ещё? — Хорошо. Спасибо. Что я могу для него сделать сейчас? — Пока ничего. Завтра после пяти приходите — раньше нет смысла пытаться с ним говорить. И держитесь, — доктор сочувствующе сжал предплечье дяди Паши. — Благодарю вас, — прошептал тот. — Справку и документ для милиции вам сейчас вынесет медсестра. Подождите минут пять. Дядя Паша проводил медика взглядом и припал плечом к стене. Его голубой взгляд был растерян и полон боли. Мужчина на миг прикрыл глаза. — Бедный мальчик, — пробормотал он в пустоту. *** Небо способно излечить любые душевные муки. Небо освобождает. Антон знал это очень хорошо. И пусть образ Ильи, такого розовощёкого, непосредственного и немного смущённого, не покидал его — полёт снимал боль. Осень — ржавая, янтарная, яблочная. Время, когда природа, словно кистью художника, переливается всеми оттенками оранжевого, красного и золотого. В это время года особенно прекрасно и покоряюще выглядит небо. Небо, в котором кажется, что каждое облачко примечательно, и любой рассеянный лучик поражает своей красотой. Именно в такое осеннее небо, в это времена года, решил отправиться Антон — человек, ощущающий себя свободным только на крыльях ветра. Самолёт парил в воздушных вихрях. Казалось, что время остановилось, и только Вознесенский был живым свидетелем этой вечной тишины. С каждой секундой Антону становилось легче на душе. Он забыл о повседневных заботах, о проблемах и тревогах. Его мысли стали чистыми, как небо вокруг него. Мужчина почувствовал, что может всё преодолеть, что может быть свободным и независимым. Солнечные лучи, пробивающиеся сквозь облака, освещали путь, словно провожая его в путешествие к себе самому. Он воспринимал каждую ноту ветра, каждое движение крыльев, как звук, уносящий его в мир гармонии и внутреннего покоя. Лето село в зарю, за сентябрь, за погоду. Лето пало на юг, словно кануло в воду. От него лишь следы для тебя, дорогая, Фиолетовый дым в парках листья сжигают. Вороха те легки золотых эполетов И горят, как стихи позабытых поэтов. Бессердечен и юн, ветер с севера дует, То ль сгребает июнь, то ли август скирдует. Словно два журавля по весёлому морю, Словно два косаря по вечернему полю, Мы по лету прошли — только губы горели, И над нами неслись, словно звёзды, недели. Солнца жёлтый моток — лето плыло неярко, Словно синий платок над зеленой байдаркой. И леса те пусты, все пусты, дорогая, И горят не листы — наше лето сжигают. Жаль, что у них с Ильёй ничего не получилось. Первые аккорды начинающегося знакомства казались очень волнующими, они так много обещали. Или это Вознесенский всё выдумал сам? Мужчина не знал ответ на этот вопрос. Но что-то подсказывало ему, что Северьянов отказался от их встреч не по своей воле. Видимо, вмешался третий человек. Хорошо, что у Ильи есть близкий. Тот, который согревает его душу осенними вечерами. Это дорогого стоит. И лётчику было грустно, кто это кто-то — не он. Вознесенский не стал себе лгать: в какой-то момент он действительно позволил себе лёгкие мечтания. Души коснулась надежда, что ещё не всё позади, что и он имеет право на счастье. Но счастье, должно быть, нынче дефицитный товар. И не каждый его достоин. Хорошо, что Илья обрёл его. Антон курил, стоя на пустом аэродроме, и думал о Северьянове. И время текло, и становилось свободнее дышать. Какое грустное небо по осени в Ленинграде! Вознесенский знал об этом давно, с детства. Темнеет рано, и тревожные сумерки омывают оконные стёкла, точно чернила. Постепенно они завладевают всем в городе. Каждой аркой, проулком каждым… Меланхоличный вечер таял лимонным мороженым. Лётчик тянул время — ему очень не хотелось возвращаться в свою пустую квартиру, в это прохладное одиночество. — Самолёты всегда меня будоражили. Глаза Ильи были такими чистыми, честными такими. Этой вот ласковой чистоты так не хватало мужчине уже долгое время. — Вы такой храбрый! — теперь взгляд, оставшийся только в памяти Антона, стал восторженным. Как тепло было просто думать о Северьянове. Хотелось улыбнуться. Вот только, кажется, что-то в глаз попало… Храм вырос на пути прогуливающегося Вознесенского, как знак. Золотые купола отражали янтарные отблески яблоневого заката. Мужчина остановился у крыльца, перекрестился и поклонился прежде, чем зайти. Он всегда верил в Бога, и знал, что он есть: война это доказала. Сколько раз он чудом выживал. Сколько раз это же чудо помогало его боевым товарищам. А сейчас просто хотелось поставить свечку за здравие Ильи. Словно сама интуиция шептала, что тот нуждается в молитве о себе. Словами это было сложно объяснить — это надо ощутить душою. Прихожан почти не было. Религия была признана советским строем опиумом для народа, но Илья в этом кардинально не соглашался с линией партии. На войне каждый солдат вспоминал своё прошлое, свои корни, вспоминал, как ещё бабушки жгли в хатах лампадки и держали в дорогом месте икону, что получили от своих предков. Традиции, истории и корни народа не вырвать. Шедших на фронт крестили. Убитых зачастую отпевали. И не было на этой войне в духовном пространстве власти у признанного в стране атеизма. Запах ладана успокаивал. С Ильёй всё должно быть хорошо. Не стоит волноваться. Но свечу мужчина поставил и постоял у распятия Христа, думая обо всём и ни о чём. Когда он подходил к дому, солнце уже почти село, и лишь бледные оттенки рыжего и розового оставались разводами на небе. Во дворе было тихо. Только одиноко висящая на верёвке простынь уже не сохла — мёрзла. — Малыш, ты чего, потерялся? — спросил лётчик у белого котёнка, сидящего на крыльце и задумчиво склонившего голову набок. Он был ещё совсем кроха. Будто удивившись вниманию к себе, котёнок встал, замурчал и поднял хвост трубой. Смело подойдя к мужчине, стал тереться о его сапоги. — Чей ты, дружок? — чуть улыбнулся Вознесенский, садясь на корточки и касаясь указательным пальцем мягкой шерсти на спине животного. — Мяу. — Ясно. Стало быть, ничей. Будешь Снежок. Нравится имя? — Антон почесал котёнка за ухом. Тот мурчал, тёрся, нежился. Мужчина взял его на руки и выпрямился. — Ну, значит, встретились два одиночества. Будем теперь вместе коротать осенние вечера. Так куда веселее, правда? Глядя на Антона чистыми голубыми глазами, Снежок мурчал. Ему явно нравилось тепло, что шло от руки человека. Из парадной вышла Лариса Олеговна, соседка с первого этажа. Ровесница его родителей, она носила очки с толстыми стёклами и опиралась на палочку. Насколько Антон помнил, до блокады она бегала весьма резво, и без помощи трости. — Антон, ты? Давно вернулся? — обрадовалась Лариса Олеговна. — Здравствуйте. Да нет, недавно. Пока только обживаюсь, — чуть улыбнулся мужчина. — Ой, хорошо, что ты смог возвратиться. Ты же лётчик, да? — Да. — По кителю узнала. А мой Пашенька погиб в начале войны, вот так… — Соболезную. Хороший он парень. Пожилая женщина кивнула и нервно поправила очки: — Дочь мне внучек приводит. Вот и вся моя отрада нынче. А Настёна как твоя? Всё хорошо у вас? Антон невесело ухмыльнулся. Он хотел уж было ответить, как соседка продолжила: — Видела её недавно на Московском вокзале. Уезжала куда-то. В отпуск? — На вокзале? — хрипло переспросил мужчина, и обмер. Значит, Настя жива. — Ну да. А вы это, расстались, что ли? — Да. Извините, мне пора. Обойдя Ларису Олеговну, лётчик вошёл в парадную, поглаживая котёнка, сидящего на ладони. Женщина что-то говорила ему вслед, а он не слышал. Настя жива… Как много боли в этом простом понимании. Бедный мальчишка, который мог бы стать его сыном.