Ленинградские ночи

Голод пришёл в Ленинград постепенно. Сперва казалось, что город живёт своей обычной жизнью и ничего не изменилось. Потом, как помнил Илья, закрылась столовая на углу Большого проспекта Васильевского и Наличной, потом с полок постепенно стали пропадать продукты, сперва что-то более вкусное и дефицитное, а затем и провизия, хранящаяся долго. Например, консервы и сухари. Ленинград… дворы-колодцы в цвету, голубятни, лодки на синеве Невы. Начало сентября сорок первого не забыть. Город оживлённых улиц, величественных зданий, бесконечных мостов, был как жизнерадостная картина, вышедшая из-под кисти талантливого художника. Но судьба готовила для него жестокий поворот. 8 сентября 1941 года. Этот день не забыть ни Илье, ни другим ленинградцам. Эта блокада всегда будет с ним. С ними со всеми. Тяжеловатые пуховые облака, окрашенные в серые оттенки, нависли над Ленинградом. Шум танковых гусениц, грохот взрывов, звук стрельбы… Блокада начала своё зловещее шествие. Город оказался заперт в своих же стенах, лишён возможности контакта с внешним миром. Улицы, где раньше шумели толпы людей, наполнились тишиной. Торговые лавки, кафе, рестораны — всё пустело, как брошенное в спешке. Люди были вынуждены адаптироваться к новым условиям жизни. Прекрасные дома были превращены в относительно безопасные убежища, Бадаевские склады продуктов питания стали главными «сокровищницами», в которых хранились все необходимые, как тогда думали горожане, товары. Люди делали всё возможное, чтобы выжить. Ленинград всегда снабжался товарами с «большой земли». Запасы Бадаевских складов не спасли бы город от голода, но это узнается многим позже. Через десятилетия. Жизнь в блокадном Ленинграде стала невероятной борьбой за выживание. Люди совладали с голодом, смертельной угрозой, которая сулила им каждый день. Но в этой борьбе они не были одиноки. Душа Ленинграда была олицетворена в его жителях, которые поддерживали друг друга в тяжёлые времена. Они делили пайки хлеба, устраивали ночные дежурства, создавали специальные группы по поиску и спасению людей из-под завалов. Каждый отдал все свои силы, чтобы помочь другому, ведь горожане прекрасно понимали, что только вместе они смогут преодолеть все трудности. Блокада Ленинграда стала свидетелем невообразимых житейских подвигов. Невзирая на постоянные обстрелы и жестокие условия жизни, люди продолжали творить, создавать новые произведения, привлекая к себе внимание всего мира. Театры, концерты, выставки, литературные вечера — несмотря на все трудности блокады, искусство продолжало процветать. Блокадный Ленинград оказался колыбелью многих выдающихся талантов. Блокада Ленинграда продолжалась почти девятьсот дней. В течение этого времени город претерпел невообразимые страдания и потери, но ни одно зло не смогло сломить его дух. Ленинград выстоял, выжил, и с каждым днём становился все сильнее. Этот город стал символом несгибаемости и сопротивления, ярким примером силы человеческой воли. И Северьянов гордился им. Любил чистой юношеской любовью. Да, в блокаду было очень тяжело. Но никогда ещё в Ленинграде ему не было так больно и стыдно, как теперь. Впоследствии Илья часто вспоминал то яркое солнечное утро, когда, придя за хлебом, он впервые наткнулся на пустые полки. Только банка крабов стояла. И продавщица, симпатичная девушка с двумя косичками, тогда ещё сказала ему бодро: — Не вешай нос! Это временно. Скоро наши расквитаются с этими варварами! Северьянов тогда согласился с ней. Из его окружения никто не думал, что «всё это надолго». Верили в скорую победу, в то, что советские войска в скорейшее время разгромят нацистов. Советские войска действительно ошеломительно разгромили врага, и первое место в этой победе играл дух, дух сильный и несгибаемый. Лёжа в больнице сперва из-за изнасилования, затем из-за побоев, Илья отчего-то снова и снова прокручивал в голове события тех лет. А ведь это были не просто годы. Это были украденные годы. Годы молодости, счастья, детства, покоя — у кого что. — Детства у тебя и не было, — печально сказал как-то дядя Паша. Он всегда нравился Северьянову. До блокады они иногда встречались на семейных торжествах. В отличие от весёлого и беспечного отца Ильи, Павел всегда казался немного грустным и вдумчивым. Он никогда не отвечал сразу, если слышал вопрос. Он сперва обдумывал, потом говорил. Этим мужчина напоминал Кольцовского. Писатель тоже обычно говорил приглушённо, неспешно и обстоятельно. Леонид всегда казался Северьянову тёмным морем: он вызывал какие-то странные, тревожные чувства. И вот — пожалуйста. Арест дяди Паши, и Илья в этом не сомневался, привязали к аресту писателя. Как же хотелось оторвать тело от койки, и начать уже что-то делать! Бежать куда-то… Вызволять родственника. А вдруг счёт идёт на часы? Сперва Илья приходил каждой своею мыслью в тупик. Он не знал, у кого просить помощи. Кто настолько влиятелен, чтобы помочь в этом деле, связанным с НКВД? Ответа не было. Первые сутки после относительного прихода в себя — их не было. А потом, словно солнце вдруг выглянуло из-за туч — перед глазами возник яркий образ Антона. Его грустные и добрые глаза цвета сентябрьского неба. Его русые волосы — волосок к волоску. Его характерный нос с горбинкой. Сердце заскакало — а вдруг он сможет помочь?! Поэтому, когда вечером пришла Глафира и принесла ему еды, он решился. — Тёть Глаша. Мне нужна ваша помощь, — хрипло попросил он, забинтованный даже головой. Почти как мумия Древнего Египта. — Ты о чём? — она поставила на тумбочку кастрюльку с кашей. — Найдите Антона Вознесенского, он бывает на тренировочных полётах, на Комендантском аэродроме. Очень нужно. Говорить было тяжело. Думать — тоже. А чувствовать… Илья ничего не чувствовал. Ничего, кроме острой тревоги за дядю. Всё остальное психика заботливо спрятала от парня за занавесом — за неким туманом. Как жить дальше, размышлять пока не получалось. Дыра внутри была, а до неё — шаг. — Хорошо, — кивнув, Улицкая подняла с кастрюли крышку. Крупная, сильная, с ярко-рыжими крашенными волосами, убранными в высокую причёску с косой, с не менее яркой помадой на губах, некоторым она казалась стервой — негоже советскому человеку так ярчить. Она никогда ни о чём не допрашивала Илью. А его вообще поразило, что она пришла, ещё тогда, в первый день после госпитализации. Она же слышала обвинения Стёпки. Знала, что он педераст. И пришла… — Спасибо вам, — прошептал Северьянов. — Покормлю тебя, — резюмировала женщина и зачерпнула кашу ложкой. Поднесла к губам парня. Тот собрал еду и начал медленно жевать. Болела даже челюсть. Илье было бы трудно было сказать, что у него не болело. — Когда моего мужа убили, я была потеряна. Не знала, что делать, как жить дальше. Было больно. Но потом… потом во мне нашлись силы. Даже когда всё совсем плохо, вдруг может оказаться, что ты сам просто не догадывался о своих душевных возможностях. Сейчас тебе туго, но я уверена, что ты справишься. Это говорила Глафира, пока Северьянов жевал. — А если не смогу? — тихо спросил. — Сможешь. Не сомневайся, — твёрдо и даже жёстко отозвалась женщина. Илья был тронут, что соседка так уверена в нём. Чтобы скрыть свои нахлынувшие чувства, он прикрыл глаза. Будет ли он ещё когда-нибудь счастлив? Сможет ли улыбаться? Как когда-то давно, когда отец поутру водил его в лес собирать летнюю лесную землянику. Пока мужчина рассказывал какие-то байки, мальчик слушал, ягоды собирал, а под шумок успевал и поесть их. Ладони и пальцы потом были красные, чуть липкие, они пахли летом и земляникой. Счастьем пахли. Дивное было время, безмятежное. Как бы хотелось вернуть его! — А ко мне никто не приходил? — вдруг спросил Илья. Почему-то захотелось знать, думает ли о нём Феликс, вспоминает ли его. — Нет. Может быть, днём кто и приходил, пока я на работе. Северьянов кивнул. Видеть Кирсанова он всё равно не хотел. Не хотел снова слышать, что сам виноват в том, что натворил Дасковский. Сам уже себя давно обвинил, сам себя сжирал, стыдился. Не понимающий его чувств Феликс обижался. Пусть так. Илья не находил в себе сил думать ещё и об этом. Он хотел бы остаться в этой светлой палате, на этой койке, навсегда. Лишь бы дядю Пашу выпустили. — Когда вы сможете съездить на аэродром? — Завтра. Устроит? — Улицкая поднесла ложку с кашей к его рту. — Да. Да, — поспешно ответил Илья и собрал еду губами. *** Обнимая небо тем утром, Антон вдруг подумал о Северьянове. Нет, мужчина вовсе и не забывал о нём, но… но в те мгновения что-то вспыхнуло внутри. Вознесенский грустно улыбнулся: если бы сердце парня было свободно, если бы сам он был моложе, всё могло бы сложиться иначе. А так… так ему остаются лишь редкие мечтания, несбыточные, но дивно, дивно незабываемые! А когда он приземлился, ещё даже не успев снять очки-авиаторы, к нему подошла женщина с рыжими волосами и прямым взглядом. — Ему очень нужна ваша помощь. Приходите, — сказала резковато. — Кому? — Илье. Илье Северьянову. Сердце сжалось — как знал! — Что с ним? — Избили сильно. — Кто? Он в сознании? — В сознании, вас ждёт. Кто? Сосед наш по коммуналке с дружками, — женщина презрительно усмехнулась. — Но за что? — Для жестокости не всегда нужны причины. Покровская больница. Он там. Мне пора. До встречи. — До свидания. И спасибо. Она отвернулась и пошла на выход с аэродрома. Бардовое пальто, чёрная шляпка, острый воздух осени. Антон провёл языком по пересохшим губам. И запоздало понял, что даже не узнал у возможной родственницы Илюши, как её зовут. Да и к чёрту. Он уже спешил на Васильевский. К Нему. Ленинград дрожал, по Неве скользила золотистая рябь солнечного света. Вознесенский поднимался, переступая через ступеньку. Когда порывисто отворил дверь палаты, белый халат почти соскользнул с плеч. Еле поймал. Мужчина сглотнул, увидев прикованного к койке Северьянова. У парня была даже голова перебинтована. Тот встрепенулся, увидев визитёра. Резко привстал на локтях. — Вы пришли! — Господи. Что с тобой случилось? — ошеломлённо выдавил лётчик. — Ничего… так… подрался… — выдавил Илья. — Мне очень нужна ваша помощь… — Говори. Постараюсь сделать всё, — Вознесенский стянул с кителя халат и повесил на спинку стула. Сам сел, с теплотой и состраданием глядя на Северьянова. — Дядю арестовали. Ни за что, правда. Он не виноват. Помогите… Илье вдруг почему-то захотелось плакать. Этот взгляд Антона… так любя и трепетно смотрят отцы. Парень почувствовал себя маленьким. — Как обосновали арест? — Если я скажу правду, вы меня возненавидите, — уже с влагой на глазах отозвался Северьянов и в отчаянии стиснул зубы. — Брось. Глупости. Я должен знать, что случилось, чтобы помочь. — Я… я… — Ну? — чуть улыбнулся лётчик. Добрые серо-голубые глаза как бы шептали: «Откройся мне. Я не сделаю тебе больно». — Я… я педераст. Меня изнасиловал чекист, узнав об этом. Дядя решил пожаловаться на него, хотя я просил не мстить… Но дядю арестовали после его жалобы на этого монстра… — выпалил на одном дыхании Илья. Бинты на лице уже были влажными. Но он не должен плакать… — Вы теперь презираете меня? — с ненавистью к себе спросил Северьянов. — Господи… бедный мальчик. Сколько же ты пережил… — прошептал Антон. Его взгляд наполнился болью. Он пересел на край койки парня и нежно обнял Илью. Тот не выдержал такого, и разрыдался в голос. Как иногда важно услышать простые слова «бедный, как тебе тяжело»… Северьянов и впрямь ощущал себя мальчиком. Рыдая, он прижался к мужчине, и рыдал до тех пор, пока не вырыдал всю обиду и всю боль. А Вознесенский что-то шептал успокаивающе, гладил по спине и голове… Пальцы Ильи сжимали китель лётчика. Он хватался за Антона, как утопающий. Становилось легче. Какая спокойная осень… Ни хмурых дождей, ни ветров. Давай всё на время забросим Во имя далёких костров. Они разгораются где-то… За крышами нам не видать. Сгорает в них щедрое лето. А нам ещё долго пылать. И может быть, в пламени этом Очистимся мы до конца. Прозрачным ликующим светом Наполнятся наши сердца. Давай всё на время оставим — Дела городские и дом. И вслед улетающим стаям Прощальную песню споём. Нам будет легко и прекрасно Листвой золотою шуршать. И листьям, Как ласточкам красным, В полёте не будем мешать. И станет нам близок и дорог Закат, Уходящий во тьму. И новым покажется город, Когда мы вернёмся к нему. Когда рыдания сменились шмыганьем, Антон, так и не отпуская Илью, заговорил: — Я помогу. У меня есть знакомый, я ему на фронте жизнь спас. Он не последний человек в московском НКВД. Сегодня же свяжусь с ним. Северьянов поднял на Вознесенского голубые мокрые глаза: — Правда? Спасибо вам большое… Вы просто спасаете меня… — Не благодари. Пока ещё не помог, — слегка улыбнулся тот. — Простите меня. За всё. — Мне не за что тебя прощать. — Тогда я обидел вас… отказался от нашей дружбы… не стоило так рвать… — Пустяки. Ты любишь, и твой человек был против. Бывает. Я не в обиде. — Как вы узнали? — опешил Илья. — Просто я пожил подольше твоего, — шире улыбнулся Антон. Он и впрямь ни капли не обижался на Северьянова. Он скучал. Ему хотелось другого. Большего. Но говорить об этом вслух мужчина не стал. — Больше я не откажусь от дружбы с вами, если вы ещё хотите, конечно, — ещё раз шмыгнув носом, Северьянов медленно откинулся на подушку. — Рад слышать. Вот только он может быть против. — У меня есть своё мнение, — почти по-детски отозвался Илья. — Хорошо… Что ж… Скажи мне фамилию ублюдка, который сделал всё это с тобой. — Дасковский. — Завтра вернусь и расскажу, о чём смог договориться. — А вам точно не откажут в помощи? — Не должны. Дружба и выручка на фронте — это святое, знаешь ли. Илья попытался улыбнуться. Как хорошо, что Вознесенский пришёл. Он просто взял, и разогнал тучи. Снова светило солнце, пусть пока и мало греющее, рассеянное, но — СОЛНЦЕ. Дверь отворилась, нарушая молчаливое благоговение, царящее между смотрящими друг на друга. Вошёл Павел. — Как ты? — тяжело дыша, он кинулся к койке. Илья округлил глаза. Сердце заколотилось, точно безумное. — Тебя отпустили?! — Да… Как видишь, — чуть улыбнулся Павел и опустился на корточки возле племянника. — Приехал домой, Кира мне рассказала, что случилось. Я помчался сюда… Как этот мерзавец посмел напасть на тебя, зная, что ты только что выписан из больницы… — Но… как… как тебя отпустили? Кто? — Северьянов сжал плечи дяди. На глазах снова блестели слёзы. Вот такое простое счастье. — Не знаю. Вызвал следователь, сказал, что закрывает моё дело ввиду отсутствия состава преступления, и что я свободен. — Как хорошо! Я так волновался. — Не плачь… — Я не плачу… — сквозь пелену слёз Илья посмотрел на Антона. Тот с теплотой глядел на него, углы губ приподнялись в подобии улыбки. В глазах — космос. — Не плачу, — шёпотом повторил он и слизал с губ солёные слёзы. — Не плачу… Давай помолчим. Мы так долго не виделись. Какие прекрасные сумерки выдались! И всё позабылось, Что помнить не хочется: Обиды твои. И моё одиночество. Давай помолчим. Мы так долго не виделись. Душа моя — Как холостяцкая комната. Ни взглядов твоих в ней, Ни детского гомона. Завалена книгами Площадь жилищная, Как сердце — словами… Теперь уже лишними. Ах, эти слова, Будто листья опавшие. И слёзы — На целую жизнь опоздавшие. Не плачь. У нас встреча с тобой, А не проводы. Мы снова сегодня наивны И молоды. Давай помолчим. Мы так долго не виделись. Какие прекрасные Сумерки Выдались! Антон приходил к Илье каждый день, пока тот лежал в больнице. Дядя — тоже. От присутствия лётчика Северьянову становилось яснее, лучше. Словно тот явился, и навсегда разогнал тучи, пропуская рассеянный свет солнца. Пусть оно пока не особенно грело, но это было солнце, пожирающее мглу! О том, что сотворил с Ильёй Захар, а затем и Степан, они не говорили. И сам парень почти не вспоминал, избегая страшных воспоминаний. Он каждую ночь просыпался в холодном поту, с ледяными руками. В кошмарах мелькали и Дасковский, и Уваров. Они теперь везде следовали за ним. А приходил Вознесенский, и своим присутствием помогал ему проживать свою беду. Илья даже улыбнулся как-то. Они говорили обо всём: книгах, кино, Ленинграде, войне, самолётах. И жизнь снова бурлила в голове парня, а не была чем-то отдалённым, безликим. Как жить дальше, пока было непонятно, но жуткого отчаяния и дикой ненависти к себе становилось значительно меньше. В то утро Вознесенский был в синей рубашке и чёрных брюках. Синий цвет оттенял серо-голубые глаза мужчины, и очень ему шёл. Как сердцу Северьянова было высказать себя? Как объяснить Антону, что за эти несколько дней он стал ему дорог, стал для него настоящим другом? — Я буду с тобой, что бы ни случилось. Помни об этом. Голос Вознесенского — шорох сирени в сумерках тёплых. Слушать бы и слушать. Илья вздрогнул и задумчиво потрогал щёку — бинты с лица тогда уже сняли. — Мне так радостно это слышать. Почему вы не отказались от общения со мной, узнав, что я преступник? — О, — улыбнулся Антон, откинувшись на спинку стула, — да ты просто не видел настоящих преступников. — Но ведь это так. В нашей стране это так… — Ты вовсе не преступник. Любовь, вообще, априори не может быть преступной. — Вы правда так думаете? — Да. Сомневаешься? — Думаю, вы честны со мной. — Верно думаешь. Илья опустил взгляд, ковыряя рану на щеке. Она подсыхала, чесалась. — Но вы многого не знаете обо мне. — Я знаю, что ты хороший человек. И большего мне знать не нужно. Северьянов, смутившись, посмотрел на мужчину. — Мне было бы интересно знать, кто помог твоему дяде выбраться. Это явно чьё-то вмешательство. — Для нас с ним это тоже загадка. Даже не представляю, кто мог принять участие в нашей судьбе. Мы — простые люди. — Возможно, когда-нибудь это прояснится. Знаешь, я, всё же, принял меры, и позвонил своему товарищу. Не вдаваясь в детали, попросил пристально понаблюдать за Дасковским. Не стал называть твоего имени, чтобы тебя не таскали на допросы. — Спасибо, — от души поблагодарил Северьянов. — Ерунда. Не так много я и сделал. — Вы даже не представляете, сколько вы для меня сделали. Одно то, что вы тут, что приходите, даёт мне силы. Какое-то время они молчали, просто глядя друг на друга. Осень была солнечная и холодная. Скоро запахнет зимой. Зима… Какая она выдастся для Ильи? Он не знал, просто повернулся, поглядел в окно, чтобы поймать взглядом жёлтый листопад. Этой осенью он сильно повзрослел. Он узнал, что такое настоящая любовь, настоящая дружба, увидел, как они с дядей Пашей важны друг другу. Узнал, что вокруг есть такие хорошие люди, о которых он даже не догадывался. Вот только пасмурное сердце было студёно. Неужели так теперь будет всегда? — Мне кажется, я становлюсь злее. Что-то изменилось во мне. Как коркой льда покрылось, — задумчиво сказал Северьянов, глядя в окно. — После всего случившегося… могло быть и хуже. — Вдруг я теперь всегда буду таким замёрзшим? — Илья измученно поглядел на мужчину. — Уверен, что это не так. Ты оттаешь, — тёплый взгляд был полон нежности. И она грела. — Надеюсь… — А лучше верь. Вечером пришёл дядя. Он зашёл вместе с лечащим доктором. Вердикт был один — выписка. Илья весь сжался изнутри. Он боялся этого момента и знал, что от него не сбежать. Появиться в том дворе, в том доме… О нём там уже все знают! Сплетни неслись по коммунальным квартирам, как весной несётся вода по трубам старых ленинградских домов. — Как же я буду смотреть им всем в глаза? — Илья сглотнул от накатившего страха, как только врач вышел. — Как честный человек. — Дядя… они меня там опозорили… весь двор глазел… — к горлу подкатил ком. — Я буду рядом, — Павел положил руку на плечо парня. Тому ещё больше захотелось плакать. — Не бойся. Ты не виноват. Виноваты те сволочи, что посмели устроить показательную казнь. Никто не наделял их таким правом, — голос дяди Паши зазвенел от гнева. Илье стало интересно, рассказала ли Глафира ему все подробности. Стало интересно, понимает ли мужчина, что его племянник действительно любит парня, и это не клевета со стороны Стёпки? Впрочем, какое это теперь имело значение? Павел был рядом. И искренне переживал за него. Остальное — мусор разума. Северьянов соскрёб себя с койки и начал одеваться, а за запотевшим окном зажигались вечерние фонари, рассекая синеву поздней осени.