Ленинградские ночи

Мы любовь свою схоронили. Крест поставили на могиле. «Слава Богу!» — сказали оба… Только встала любовь из гроба, Укоризненно нам кивая: — Что ж вы сделали? Я живая!.. (с) Это произошло в первых числах апреля. Звенела весёлая капель, солнце припекало подоконник, оконные стёкла, старые книги на полках. Илья, уже чувствовавший себя хозяином в этом царстве литературы, спокойно разбирал стопки книг, которые притащили завхоз с помощником. Сказали, что спасли их со свалки. - Не пропадать же добру. Действительно - не пропадать. С каким-то внутренним трепетом, с отеческой теплотою Северьянов вносил данные о каждой старой, потрёпанной, видавшей виды книги, в картотеку, а потом умело ставил библиотечные штампы и вклеивал ярлыки на форзацы. Ему нравилось касаться пальцами пожелтевших страниц, хранивших память. Как знать, кто трогал эти томики до него? О чём думали читатели, читавшие эти строки? Год назад, пять лет назад, десять. Живы ли они? Счастливы ли? Илья невольно размышлял о таких вещах, чуть жмурясь от тёплого солнечного света, щедро льющегося в окно. И вдруг, кажется, после старенького сборника стихов Пушкина, в руках Северьянова оказалась толстая тетрадь в чёрном кожаном переплёте. Эта была отнюдь не художественная литература, да и не публицистика, да и не литература вовсе. Это была записная тетрадь. Вернее, личный дневник. Хмурясь, Илья полистал страницы. Ровный красивый почерк приковывал взгляд. Северьянов пролистнул вперёд, обратно, вперёд, обратно... И вдруг дыхание перехватило, а самого будто бы холодной водой обдали. На первой странице дневника было аккуратно выведено "Дневник Феликса Кирсанова. Если потеряете - верните...". Но адреса, куда вернуть, указано не было. Это была тёмная магия, не иначе. Дневник Кирсанова сам нашёл его! Или подбросили? Кто? Феликс? Глупости. Зачем ему это? Илья в волнении встал, и, сжимая дневник в руке, прошёл в кабинет завхоза. Тот озабоченно перебирал стопки бумаг, стоя над своим рабочим столом. - Иван Васильевич? - Да? - Вы всё это нашли на свалке? Ну, всю стопку? - Северьянов потряс дневником. - Да. - Тут, на Васильевском? - Да... А что? - непонимающе уставился на него завхоз. - Ничего... Просто... Книги хорошие. Зачем же их выбросили? - пробормотал Илья будто бы не Ивану Васильевичу, а самому себе, и вышел из кабинета. - Время такое! Никому ничего не нужно! Всё барахлом считают! - с чувством крикнул ему вслед мужчина. "Нет, не стану его читать", - твёрдо решил Северьянов. Спрятал дневник в стол, и продолжил работу, но волнение не отпускало его весь день. Было странно и тревожно сознавать, что Феликс снова ворвался в его жизнь. Точнее, он никогда её не покидал, но ведь был - просто призраком. А тут появился весьма, так сказать, материально! Страшно. А вечером к нему зашёл Лившиц. - Не против немного пройтись? - Конечно, идёмте. - Нам ведь как раз в одну сторону. Илья быстро собрался, закрыл шкаф на ключ, забрал дневник Кирсанова и трубочкой сунул его в карман пиджака. Они вышли на улицу, вдохнули запах апрельской Невы. Было тихо. Весна в своём нежном великолепии постепенно окрашивала город в зелёные и лимонные оттенки. - Скажи, ты ещё занимаешься историей Ольховского? - поинтересовался Лившиц, поглядывая на шагающего рядом парня. - Да. Мои планы не изменились. Я поеду по его следам. - Один? Или с теми товарищами? - С товарищами. Их зовут Петя и Саша. - Я подумал, что тебе пригодится настоящее походное снаряжение. С ним ты не пропадёшь в горах. Илья остановился, его спутник - тоже. - Что так смотришь? Не рад? - улыбнулся Аркадий Иванович. - Что вы?! Очень рад! - просиял молодой человек. - Остался наборчик с далёкой юности. Загляни ко мне в субботу, хорошо? - Лившиц похлопал Илью по предплечью. - Отдам лично в руки - Спасибо... Я непременно буду! - Ну вот и славно. Пусть у тебя получится то, что ты задумал. Илья вовсе не был уверен, что у него получится, но слова директора подстегнули его. А ещё он получит необходимые для похода вещи! Не придётся ломать голову над этим! Здорово! Вот Петька-то обрадуется! - В юности вы ходили в походы? Они двинулись дальше, дальше. Лившиц, казалось, хромал чуть сильнее обычного. - Бывало. Но я не смог удержать к этому интерес, - глядя под ноги, задумчиво ответил мужчина. - Что ж, так случается. - Мне нравится твоё стремление познать неизведанное, попробовать найти выдающегося человека. Честное слово, это целая история будет. - Только вот... сложностей будет много. Не знаю, готов ли я к ним, - откровенно так произнёс парень. - Уверен, что ты справишься. Юность - это такая неверная пора. Что поделать... Но я твёрдо знаю одно - лучше пожалеть о том, что сделал, чем о том, чего не сделал. Эти слова Лившица остаток дня жестоко преследовали Северьянова. Они звучали в его голове по пути домой, во время его нахождения в магазине, во время ужина на общей кухне, под пустой трёп Глафиры, Киры и Яглыча. Оставшись в сумеречной комнате один на один со своими мыслями, Илья растянулся на кровати и уткнулся лицом в подушку. Как же ему хотелось прочитать дневник Феликса! Самого дорогого, самого близкого человека, который так и остался далёким, непознанным и до чёртиков загадочным. Но Северьянов волевым решением запрещал себе это делать, и даже не совсем осознал, что уже сидит за столом перед раскрытым дневником. Лучше пожалеть о том, что сделал, чем о том, чего не сделал... "16 сентября, 1941 год. Были в гостях у Блиновских. Раньше сын этого надутого свина любил играть со мной. Сегодня он сидел, как в воду опущенный. Повторял, что началась блокада, что город в кольце, и нужно выбираться. Они уедут. Не сомневаюсь, что Блиновский (отец) позаботится о благополучии семьи. Мы никуда не уедем. У отца здесь серьёзная служба. Альбина уже не встаёт с кровати, врач запретил её трогать. В магазинах пустеют полки, но у нас дома достаточно провизии. По моим одноклассникам тоже не скажешь, что они переживают какие-либо лишения. Не все в СССР живут одинаково, это я уже давно уяснил. Но отец не любит, когда я говорю ему об этом. Он боится правды? Или чего?" "20 сентября, 1941 год. Был сильный обстрел города. Моя нянька Клавдия буквально заставила меня спуститься в убежище. Альбину трогать запретил отец. А если бомба попала бы в наш дом? Но он говорит, что если её попробовать перенести, она с большей вероятностью погибнет. Чванливость и заносчивость нашего школьного учителя А. А. угнетает меня и ввергает в отвратительное расположение духа". "3 ноября, 1941 год. Приезжал доктор. Немец по происхождению. Сказал, что Альбине становится хуже с каждым днём. Не знаю, как называется её заболевание, но кожа у неё почти прозрачная, видно сетку вен. Страшное зрелище. Но всё равно... Ближе Альбины у меня никого не было и нет. Я боюсь, что она умрёт". "15 ноября, 1941 год. Альбина подарила мне подарок. При свете керосинки её лицо казалось белым, как снег. Она слабо улыбнулась мне и протянула руки. - Братик, хочу подарить тебе шкатулку. Ты ведь не забыл, как мы танцевали в Париже, в Изумрудном зале? - Как такое можно забыть? - И мелодию помнишь? - Да, помню. - Феля, возьми мой подарок. Он в верхнем ящике... Я проследил за её блёклым взглядом. Открыл дверцу. Она подарила мне шкатулку с дарственной памятной надписью. Это очень трогательно". "2 декабря, 1941 год. Город почти вымер. Кажется, что даже время остановилось. Хорошо, что у нас есть еда, но я знаю, что горожане голодают. Очереди за хлебом чудовищны. Многим этого хлеба не достаётся. Занятия в нашей школе отменили ещё десять дней назад. В основном читаю, иногда захожу к Альбине, и подолгу сижу у её кровати. Она почти всегда теперь спит. А в душе жду возвращения отца. Надеюсь, что он приедет, и скажет, что увозит нас в эвакуацию. Мне кажется, моя задача на этом жизненном пути - помочь Альбине выздороветь. Она старше меня на две минуты, и раньше любила в шутку этим попрекать. Теперь у нас в доме тишина, и её смеха больше не услышать". "11 декабря, 1941 год. Приехал отец. Да не один, а вместе с тем немецким доктором. Решили перевозить Альбину в эвакуацию. Шли разговоры о частном самолёте, который тайно вывезет мою сестру.-Ты поедешь с ней и с Клавдией, - скупо приказал отец, даже не глядя на меня. А я был счастлив. Хочу вырваться из умирающего города. И хочу быть с Альбиной". "12 декабря, 1941 год. Альбина умерла". "20 февраля, 1943 год. Какая длинная зима, Как время медленно крадётся!.. В ночи ни люди, ни дома Не знают, кто из них проснётся. И поутру, когда ветра Метелью застилают небо, Опять короче, чем вчера, Людская очередь за хлебом. В нас голод убивает страх. Но он же убивает силы… На Пискарёвских пустырях Всё шире братские могилы. И зря порою говорят: «Не все снаряды убивают…» Когда мишенью — Ленинград, Я знаю — мимо не бывает. Ведь даже падая в Неву, Снаряды — в нас, чтоб нас ломало. Вчера там каменному льву Осколком лапу оторвало. Но лев молчит, молчат дома, А нам — по-прежнему бороться, Чтоб жить и не сойти с ума… Какая длинная зима, Как время медленно крадётся. Давненько я не писал. И не тянуло. Просто жил жизнь. Сейчас даже не знаю, с чего начать. Но есть некоторая потребность высказаться. Что ж, буду рассказывать с того момента, с которого обрываются мои прежние записи. 12 декабря, под покровом ночи, я, отец, Клавдия, Альбина и двое солдатни покинули наш дом. Альбину несли эти субчики. Сели в автомобиль. Нас вёз не шофёр отца, а какой-то чекист. - Мне холодно, - прошептала Альбина. Это всё, что она успела сказать. В следующую секунду моя бедная сестра обмякла и откинула голову назад. Отец заорал: - Останови машину! Схватил Альбину, тряс её, кричал. - Оставьте. Дайте мне! - потребовал доктор, пощупал её пульс. Затем горестно покачал головой и сказал, что всё кончено. Отец тут же отпустил Альбину, словно на него нашло жуткое озарение. Её похоронили на Смоленском. Мне было несказанно одиноко и больно. Если бы не стихи... Да, лишь поэзия спасала меня тогда. Но теперь написанные тогда произведения кажутся мне детским лепетом. Почти всё, сочинённое тогда, я сжёг. А новые стихи - это стихи от лица какого-то жителя Ленинграда. Не моего. Я не такой, как все. Пора признаться в этом. Дальше? Отец пытался отправить меня в эвакуацию. Всё тем же тайным самолётом. Он был слишком настойчивым, и я подался в бега. Мне ничего не оставалось. Я не хотел покидать город - это больше не являлось моей целью. Без Альбины... Зачем? Я скитался по Ленинграду, голодал, замерзал, убегал от милиции, пока не познакомился с ребятами. Их было пятеро: Синица, Саша, Бык, Рустам и Жора. Детдомовцы, брошенные на произвол судьбы. Эти беспризорники ошивались на территории заброшенного завода Опахина. Сперва они хотели меня избить и прогнать со своей, как они называли, "зоны", но я показал им, что со мной шутки плохи. На самом деле я просто поделился с ними деньгами, которые у меня были. Мы довольно быстро сдружились. Ребята объяснили мне, как нападать, чтобы отбирать хлеб или ещё какую провизию, у случайных прохожих. И я это делал с огромным азартом. Есть хотелось просто дико, выбора не было. Если бы я появился где-то в магазине, у булочной, меня бы тут же вернули домой. Этого я очень не хотел. Те холодные и полуголодные дни запомнились мне вседозволенностью, некоторой окрылённостью. Мне нравилось сознавать, что мы сами добываем себе пищу, и ни от кого не зависим. Правда, у меня появились вши - от ребят передались. Но было... летуче. Нравилось чувствовать, что мы выше разных условностей. Тогда я был значительно глупее и меньше, чем сейчас, и могу дать оценку своим ощущениям только теперь. А в те дни я просто жил так, как умел в тех условиях, в которых оказался. Где-то через две недели, поздним вечером, во время неудачного нападения на двоих субчиков, нас скрутили и отправили в детскую комнату милиции. Не забыть мне лицо сурового чекиста, который с отвращением и злобой взирал на меня. - Почему бродяжничаешь? - проскрипел он, нервно вертя в руке карандаш. - Я сирота. - В каком детском доме живёшь? - В шестом. - Такого у нас давно нет! Чего ты мне тут заливаешь?! - взорвался усач, подаваясь вперёд. - Ты знаешь, что тебя ждёт за воровство у трудового народа? Нет? Я расскажу. Тебя, малолетнего преступника, поставят к стенке. Всё будет по законам военного времени. Иволгин! Увести! Тон чекиста, его чёрный взгляд, изрядно меня тогда напугали. Я вжался в спинку стула и замотал головой. - Нет, я скажу! Скажу правду! Я сын Даниила Алексеевича! Он меня ищет! - Какого Даниила Алексеевича, босота?! Я признался. Мне поверили не сразу. Сперва обвиняли во лжи, глумились, потом засомневались, куда-то позвонили. За мной вскоре приехала Клавдия. С ней мы вернулись домой. Отец почти не разговаривал более со мной. Лишь сказал, что разочарован во мне, и что я больше не покину дом. Так я и стал пленником четырёх стен. В основном я писал стихи и читал. Прошло немало времени, прежде чем я впервые взял руки труды Маркса. Прочитав их от корки до корки, я почувствовал себя совсем другим человеком. Заново возникшим на планете, если можно так сказать. Потом было много чего ещё: споры с отцом о политике, непонимание некоторых аспектов устройства нашего общества, ведение различных дневников. Пока весь город голодал и выживал, я не знал бед, и пишу об этом без стеснения. Я не выбирал условия жизни, сытость и комфорт - я был во всём этом с самого рождения. И никто не смеет меня в этом упрекать. Никто. Никогда.О чём я мечтал? Чтобы можно было снова ловить дыхание свободы. Быть предоставленным самому себе. Мне было тяжело сидеть в доме без прогулок, без общения. Мои разговоры ограничивались беседами с Клавдией, а отец появлялся достаточно редко. Но ведь и раньше, еще до войны, мы не были близки. На первом месте у него была служба. И даже воспоминания об Альбине не могли нас сплотить. 1942 год стал для меня годом знакомства с самим собой и своими чувствами. Я убедился в некоторых вещах. И они мне не нравились. Не нравились до той степени неприятия, что я был готов сражаться против них. Но это было больше чувственное, нежели рациональное. Я не обладал достаточными знаниями, чтобы всерьёз воевать с чем-либо. Мне было не совсем понятно, каким я хочу видеть наш мир. Но мне так понравился один политический труд, что я записал его кусок, и выучил наизусть. "Анархизм и либерализм. Две такие, казалось бы, диаметрально противоположные идеологии, как анархизм и либерализм, в вопросе первичности человека или общества исходят из одной и той же посылки: для них первична человеческая личность. Но дальше и начинаются главные расхождения, потому что встаёт следующий вопрос: как эти личности соотносятся друг с другом? Ведь человек живет не сам по себе, он все-таки существо общественное. И раз он живет в обществе, то должен как-то строить свои отношения с другими личностями. Каковы же принципы этих отношений? Вот здесь анархизм и либерализм расходятся самым кардинальным образом. Либерал скажет, что личность эгоистична: люди по природе таковы, что будут строить отношения по принципу иерархии, господства, и неизбежно сильные от природы будут подавлять более слабых во всех человеческих отношениях. Поэтому для либерализма некая иерархия естественна от природы и неизбежно будет устанавливаться в человеческом обществе. Таким образом, либералы, как бы они ни критиковали государство, по сути своей тоже являются «архистами», то есть сторонниками господства. Пусть даже оно будет осуществляться не в государственной форме, но ведь если каждый человек будет сам себе государством, то такую форму господства даже крайний либерал в конечном счете примет. Анархист, напротив, исходит из другого принципа. Он считает, что все люди именно в силу самого своего существования изначально имеют равные права на жизнь — уже потому, что они пришли в этот мир, хотя их не спросили, хотят они того или нет. И если кто-то сильнее, а кто-то слабее, кто-то в каких-то областях талантливее, кто-то в каких-то областях уступает, то это не вина и не заслуга самих тех людей, для которых характерны данные свойства, а таковы обстоятельства, некая сложившаяся жизненная ситуация. Она не должна влиять на право этих людей на жизнь, на равные возможности жить в гармонии друг с другом и с природой и на равных удовлетворять свои потребности. Анархизм в этом смысле не усредняет человека; это не представление о том, что все люди должны жить одинаково, потому что у всех одинаковые потребности. Анархизм выступает за равенство разного — это его основной принцип. Именно поэтому анархисты считают, в отличие от либералов, что люди могут соединяться друг с другом и составлять общества не по принципу господства друг над другом, а на основе взаимодействия, рационального соглашения и гармоничного обустройства отношений друг с другом и с окружающим миром. Именно такова философская основа, которая окажется общей для всех действительных анархистов независимо от того, к каким философским школам они принадлежат и каких философских воззрений придерживаются. Свобода в анархизме. Важнейшим для анархизма является понятие человеческой свободы. Что такое свобода для анархизма? Определений свободы существует великое множество. Все их можно разделить на концепции «свободы от» и «свободы для». «Свобода от» — это, к примеру, то, что мы привыкли понимать под гражданскими свободами. Это свобода от запретов, от ограничений, от преследований, от репрессий, от невозможности выразить свою точку зрения, от невозможности что-то сделать. Разумеется, такая свобода анархистами признается, но это, так сказать, «негативная свобода». Но, в отличие от либерализма и любого демократизма вообще, анархисты этим не ограничиваются. У них есть представления и о свободе позитивной — «свободе для». Это свобода самореализации — возможность для человека реализовывать свой внутренний потенциал, который в нем заложен, без внешних ограничений. Это возможность свободно строить свою собственную жизнь в гармоничном согласии с такими же свободными личностями. То есть для анархиста свобода — это не вещь, которая заканчивается там, где начинается свобода другого.Свобода в представлении анархизма неразделима. Свобода одного человека предполагает свободу другого человека и не может ею ограничиваться. Получается, что свобода каждого есть условие для свободы всех. И свобода всех, в свою очередь, есть условие для свободы каждого. Самореализация, возможность договориться, обеспечивая ход развития общества, — это и есть основа для позитивной анархистской свободы. В этом смысле любой анархист немного волюнтарист. Ведь он исходит из того, что развитие общества может определяться согласованными решениями самих людей, а не внешними по отношению к ним «законами». Анархисты обычно считают, что железных законов истории не существует. Не должно быть ничего такого, что абсолютно не будет зависеть от человеческой воли. Анархисты полагают, что развитие общества в целом, если речь идет о правилах его функционирования, зависит только и исключительно от самих людей. То есть если люди сами договорятся о том, как общество должно развиваться, они будут в состоянии сделать все, что они захотят. Естественно, возможны какие-то ограничения, скажем диктуемые природой, и анархизм этого не отрицает. Но в целом коллективный волюнтаризм анархисты, так или иначе, признают. Свобода, равенство, братство. Все принципы анархизма вписываются в триаду Великой французской революции: свобода, равенство, братство. Однако, хотя Французская революция это провозгласила, реальность той же современной Франции, пусть и записавшей этот девиз на своем гербе, принципиально отличается от содержания провозглашённых принципов. Современное общество считает, что прежде всего существует «свобода от», причем главное ее содержание — свобода от ограничений предпринимательства. Оно утверждает, что равенство — это прежде всего равенство перед законом, и не более того, а братство — нечто совершенно абстрактное, скорее напоминающее заповеди Иисуса Христа, или вообще формула, лишённая практического смысла. Ведь современное общество основано на конкуренции, а если человек человеку — конкурент, то братом он вряд ли может быть назван. Хотя Великую французскую революцию делали не анархисты и лозунг формулировали не они, именно анархистскому идеалу эта триада в наибольшей степени соответствует, причем не каждая ее часть по отдельности, а именно в совокупности и взаимосвязи этих понятий. В анархизме свобода не существует без равенства. Как говорил теоретик анархизма Бакунин, «свобода без равенства — это привилегия и несправедливость, а равенство без свободы — это казарма». Свобода без равенства — это свобода неравных, то есть выстраивание иерархии. Равенство без свободы — это равенство рабов, но оно нереально, потому что если есть рабы, то есть и господин, который отнюдь не равен им. Подлинное братство несовместимо с конкуренцией, которая вытекает из свободы, понимаемой как свобода предпринимательства, и равенства перед законом. В анархизме свобода и равенство друг другу не противоречат. Это некие основополагающие принципы анархизма". Как же долго, при свете керосиновой лампы, я думал над каждым словом этого отрывка! В этих словах я находил что-то, что эхом разливалось по всему моему сознанию. Трудно описать. Подобное может вызвать только хорошая поэзия. Нас учили, что в нашем славном Ленинграде все равны. А оказалось, что нет. И это я понял сразу, с самого начала блокады. Я видел голодных ребят, жмущихся за воротами нашего лицея. В те дни, когда нормы хлеба в городе были урезаны, мы получали на обед и суп, и второе, и салат, и булку. Белую булку, представьте! - Только не распространяйтесь обо всём этом, - сурово сказал наш учитель Левашов, зная склонность детей к преувеличению и бахвальству. Однажды, это было уже летом сорок второго, отец приехал домой на целых три дня. Я сидел за столом, за привычным дубовым столом в нашей дивной столовой, стены которой были облицованы ореховым деревом, и нехотя мешал густую кашу серебряной ложкой. - Ты действительно веришь, что все люди равны? - спросил я тогда. - Да, - ответил отец после паузы, исподволь глянув на меня. - У нас - да. Почему ты спрашиваешь? - Разве можно назвать равенством мою жизнь и жизнь тех ребят, с которыми я был, когда прятался от тебя? - мои губы искривились в ухмылке. Лицо отца стало бледным. - Это не равенство, это необходимость.- Какая ещё необходимость? - Если все будут голодать, город будет некому держать. Высокие специалисты и власть обязаны лучше питаться и жить. Даже сейчас. - Тогда какое может быть равенство и братство, если его нет? Если оно только на словах? Я сразу же ощутил, что отец смутился. У него не было честного объяснения таким вещам. Что ж, неудивительно. В тот момент я почувствовал превосходство. Истина постепенно открывалась для меня.Летом я несколько раз гулял.Как-то в августе прямо на моих глазах оторвало ноги какой-то милой женщине. Страшное зрелище. Вокруг все бегали и кричали, а я просто смотрел на изувеченный труп. Потом меня больно схватила Клавдия и потащила прочь. Авианалёт продолжался, и мне было забавно думать, что мы - мишень. Что нас могут уничтожить. В этом был полюбившийся уже мне азарт". В комнату вошёл дядя Паша. Картинка в сознании погасла. Илья быстро заморгал и тут же закрыл дневник. - Ты чего впотьмах сидишь? - несколько удивился мужчина, зажигая электричество. - Зачитался... Ерунда, - внутренне смутившись, Северьянов поспешил убрать дневник в свой шкаф, словно боясь, что дядя узнает, что в нём на самом деле написано. - Давай чай пить? - Ага. Тут будем или на кухне? - Давай тут. Я принесу чайник и пряники, - сказал дядя, и вышел. Илья открыл окно. Улица дремала. Солнце уже село. Душу снова охватывала сладостная тревога. Это странное чувство вызывал в Северьянове только Феликс. Неужели их связывает некая нить, которую никогда не разорвать? Не видясь, они всё равно остаются связанными. И читать личный дневник Кирсанова - это соприкасаться с его дивным миром. Волнительно и даже страшновато! Не хотелось больше думать о том, как дневник оказался на помойке. Неважно. Может, Феликс просто навсегда покинул Ленинград, и его вещи выбросили новые жильцы. Может, были другие причины. Главное - в строках, которые читал Илья, было соприкосновение с Феликсом. И это приятно будоражило. И не надо было держать руку Кирсанова в своей ладони. Достаточно читать... Чуть позже, уже после чая, Илье позвонил Антон. Они по-доброму поговорили, договорились встретиться на следующий день. Всё было, казалось бы, как всегда. И, всё же, всё было иначе. Северьянов не рассказал лётчику о дневнике Феликса. Это было его. Это было сокровенное. И это было начало той пропасти, которая начинается незаметно. Не соврал - просто умолчал.Казалось бы, что такого? Но было, было, трижды было. Иногда несказанные слова оказываются важнее сказанных.