Лучший друг

Сид гладит ладонью по животу, нагло забирается под резинку штанов, давит подушечкой большого пальца рядом с тазовой косточкой, заставляя член мгновенно встать и болезненно упереться в ткань трусов. Его губы на шее — горячие донельзя, и такие же бессовестные, как и руки, которые накрывают пах поверх одежды. Сид целует под линией челюсти, прижимается, щекоча дыханием кожу, так, что глаза закатываются сами собой и из губ вырывается позорный скулеж вместо стона. Что-то типа трахни-меня-пожалуйста-мой-лучший-друг, только в десять раз короче и сдавленно, прикусив губу. В голове сладкий плотный туман. Сид стискивает его член через штаны, и приходится раздвинуть ноги, потому что гордость не дает выдавить «потрогай меня везде». Но Сид слишком давно знает его, настолько, что у них еще когда они были в одном отряде случилась какая-то дурацкая ментальная связь. Сид грубо дергает его за ноги под коленями, укладывая на продавленный диван, и трогает-трогает-трогает, лапает за ягодицы, тискает поджарые бедра, как девчонке, а потом наклоняется и, оттолкнув носом край футболки, целует напряженный живот. Сонни выгибается, уже не сдерживая стон, и закидывает ногу ему на плечо. Ближе. Его губы, язык на покрытой мурашками коже — лучшее, что он вообще чувствовал в своей короткой жизни. С этого момента — необходимое, как воздух. Почему они не сделали этого раньше? Реально, какого хрена Сид не сказал ему, что так можно? Сид целует еще, а затем дергает штаны вниз. Не слишком удачно, их бы снять полностью, чтобы вообще ничего не мешало. Хочется его губы на своем члене, хочется его руки на голых бедрах, хочется, в конце-концов, его член, чтобы горячо распирало изнутри, чтобы чувствовать себя наполненным им, быть придавленным его горячим тяжелым телом. Сид приподнимает его, чтобы раздеть, но вместо удовольствия от собственной покорности накатывает другое, смутно знакомое, темное и тревожное. Слабость, бессилие, невозможность пошевелить ногами и руками, когда тебя, связанного, тягают как тряпичную куклу, задирают твои ноги и упиваются твоей беспомощностью. Когда до синяков щипают, пытаясь выдавить из разбитых губ стон, и входят снова и снова, до основания, до разрывающей изнутри боли, начинающейся в промежности и заканчивающейся в разбитой прикладами и ногами голове. Сонни вспоминает так ясно, что в носу вместо сладкого дурмана появляется вонь пота, крови и пороха, а в темном мареве перед глазами — не потолок, а ухмыляющееся лицо. Он хочет отползти, закричать, и руки-ноги неожиданно слушаются, потому что никаких веревок нет уже три года как. Сонни орет, и хриплый голос эхом разбивается о стены, пугая еще больше, до одури. А потом чувствует, как сильные руки тянут за лодыжки к себе, и начинает отчаянно барахтаться. Только не снова. Только-не-снова-пожалуйста бесконтрольно срывается с губ уже шепотом, щеки обхватывают большие горячие ладони, фиксируя голову, перед глазами вместо ухмыляющейся рожи — Сид. Встревоженный, лохматый, со зрачками размером с блюдца, пахнущий не потом, а сладким наркотиком и терпкими духами, его любимыми, которые он где-то умудряется покупать десять лет подряд. — Смотри на меня, Сонни, — требует, почти рыча. — Смотри на меня! Сонни успокаивается, дышит загнанно, неотрывно всматриваясь в черты знакомого, почти как свое, лица. Сид не отпускает, давит собой, заставляя концентрироваться на своих руках, и жарко от него — как от печки. Хочется оттолкнуть его, сбросить руки, не ощущать больше никаких прикосновений вообще и никогда. — Отпусти, — шипит Сонни, выкручиваясь из цепких лапищ. — Пусти сказал! — Нет. Терпи и смотри на меня, — требует Сид. Сонни очень хорошо понимает, зачем он это делает. Заставляет заново привыкать к своим рукам, к себе, уже не в качестве лучшего друга. Потому что если он сейчас вырвется, то потом прикосновения Сида тоже превратятся в часть кошмара. — С каких пор ты заделался психологом? — Сонни тяжело выдыхает, сдается. Приходится признать, что Сид победил: ворох жутких образов и воспоминаний сдувается под его напором, меркнет, и в зале госпиталя остаются трое, не считая спящих пациентов: он, Сид и сладкий наркотический дым. — У меня же нет специализации, — хмыкает Сид. — Я доктор на все руки. — Придурок ты на всю голову. Придурок, не придурок, а Сид его вытащил. Накур как рукой снимает, Сонни чувствует себя вялым и изможденным. Хочется домой. Лечь и спать, пока не наступит новый день без всего этого дерьма. Сонни понимает, что очень скучает по службе. Жизнь на гражданке сделала его тревожным и апатичным. На гражданке вообще ничто не ощущается так же остро, как когда ты держишь в руках ствол и каждую секунду можешь остаться без башки. И тупо некуда выплеснуть эмоции, которые теперь накопились где-то внутри, как гной, который надо спустить. — Идем домой, — говорит Сид и наконец расслабляет хватку. У них действительно какая-то ментальная связь. Как в романтическом фильме, чтоб их. — Угу. Сид не дает ему и шага сделать. Подхватывает на руки, заставив обнять коленями за бока, а руками — за шею. Тащит куда-то, открывая ногами двери. Плевать, что о них подумают. Для всех они и так парочка ублюдков. Хуже не будет. — Ты легкий, — бормочет Сид в висок. — Есть надо больше. — Я думал, я наоборот разжирел от легкой жизни, — хмыкает. Тело обволакивает ночная свежесть. Сид несет его к машине. За забором надрываются сверчки, так привычно и по-родному пахнет сыростью. Сонни жалеет, что на три года свалил в Вашингтон и два из них просидел в тупом подземном бункере, как крыса, прячась от себя самого у родителей под крылом. Мамочка очень гордилась им, потому что не знала, какого на самом деле хрена сынок, обвешанный медалями, притащился к ним. Мамочке и папочке, впрочем, не до этого, они упиваются собой и тем, что станут частью новой большой власти, наконец зарождавшейся в диких отравленных землях. А он тух на мероприятиях, праздниках, собраниях и прочем дерьме, где он был чем-то типа хорошенькой собачки. Наш-сын-герой. Только Сид знал, почему он на самом деле не мог смотреть своим бойцам в глаза и почему свалил за тысячи миль от базы. Знал, насколько он стыдился того, что валялся в отключке, пока его люди умирали. Потому что Сид залечивал его раны, и потому что Сид часами висел с ним на телефоне во время и после своих рабочих смен и даже на заданиях, рассказывая, как там бойцы, как стреляют на пустошах и как живет город. Трепался с ним по ночам, пока кто-то из них не засыпал под голос другого. Все три года. Целую, мать его, вечность. Сид сажает его в машину, пристегивает, целует в щеку, прежде чем отстраниться. Сонни все может сам, и жить, и водить машину, и убивать, и даже руководить целой шайкой таких же отбитых, повернутых на стрелялках и выживании, как они. С Сидом ему впервые хочется быть слабым. Всего на вечер перестать контролировать каждую мелочь внутри и вокруг себя и тупо позволить ему нянчиться с собой, таскать на руках и целовать в щечку. У Сида в машине, как и прежде, всякие побрякушки, четки с католическим крестом под зеркалом заднего вида, выцветшие желтые резиновые уточки под стеклом, какие-то стаканы-кружки и коробка от пиццы на заднем сиденьи. В квартире у него ровно то же самое. Стол и кровать, заваленные бумагами и старыми, со времен до апокалипсиса атласами и книжками по медицине. Сид включает свет и стряхивает с покрывала все на пол, в том числе иллюстрацию с каким-то вытаращившим глаза уродцем без кожи и подписью «анатомия мышц лица». — Есть хочешь? Или сразу спать? — Я что-нибудь приготовлю, — отзывается Сонни, преодолевая завалы на пути к холодильнику. За окном давно глухая ночь, но ему уже перехотелось в постель, тем более, после того, что случилось. Теперь он пытается растянуть время, сгладить посетивший его кошмар посиделками с Сидом, чем-то вкусным, может быть, банкой пива, разговорами и теплыми, без всякой пошлости, объятиями. Когда они ложатся, за окном уже светает. Они и раньше много раз спали вместе, тесно прижавшись друг к другу, в сырости мертвых городов или на пыльной, беспокойной пустоши. Сид был его другом, старшим наставником, доктором их команды и боевой единицей, просто классным мужиком, которому он мог доверять и с кем было прикольно говорить обо всем и просто молчать. Ему понадобилось три года разлуки, чтобы осознать, что их привязанность постепенно обретает недружеские черты. И что какая это к черту дружба, когда ты смотришь на его губы во время звонка по видеосвязи и хочешь попробовать их на вкус, или когда от похлопывания по плечу прошибает током. Сонни просыпается в его объятиях от того, что в лицо светит солнце. Вдвоем жарко даже под тонкой простыней, но он щурится, потягивается и подкатывается ближе, так, чтобы чужое дыхание щекотало шею. — Чего не спишь? — сонно бормочет Сид, подгребая его к себе, спиной к груди. В ягодицы упирается твердое, но они оба еще недостаточно проснулись, чтобы что-то с этим сделать. Приятно витать где-то между сном и реальностью в душной неге. — Не знаю. Непривычно, — отвечает Сонни. Он слишком давно не был дома. Он приехал два дня назад только потому, что чувствовал: если не вернется в привычную обстановку — его разорвет от перенапряжения. Ему необходимы драйв, выживание в разрушенном мире, перестрелки, костры, мокрые берцы и покусанная комарами кожа, драки, ссадины и ушибы, веселые бойцы вокруг, которым все нипочем и все по плечу. Выдыхает: — Мне надо вернуться на службу. Я не вывезу сам. — Тогда я уйду, — возражает Сид, притискивая его спиной к своей груди. — Я не смогу с тобой в отряде. Сонни знает, что теперь тоже не сможет. Раньше он не мог вообразить себя в группе без Сида, а теперь — с ним. Потому что любое задание пойдет к черту, если его больше-не-лучшему-другу будет угрожать опасность. — Я буду работать с Эйденом, — отвечает Сонни. — Он меня не любит, но мне насрать. Так даже лучше. Они оба знают, что это оптимальное решение. Его не было целых три года, и нужно снова завоевать доверие, чтобы стать капитаном. Эйден поворчит, но возьмет его к себе, потому что Сонни все еще хороший боец, а Сид — все еще друг Эйдена. На этот раз действительно всего лишь друг. Его неожиданно колет ревность. Сонни морщится. Да какого хрена? Это что, он теперь будет ревновать Сида ко всем подряд? Нет-нет-нет. Он был уверен, что он никогда не влюбится, что он слишком крут, свободен и самодостаточен, чтобы раскисать до соплей перед каким-то мужиком или девчонкой. Так вот о чем говорил ему немой наемник. «Однажды ты поймешь». И он, кажется, понял. — Наши ребята скучают по тебе, — говорит Сид. — Знаю. Я хочу, чтобы ты был с ними. Хочу, чтобы у вас все было хорошо. — Сонни… Сонни сам тянется за поцелуем и, прикрыв глаза, мягко прижимается к его губам. Сид привлекает к себе за затылок. При свете солнца все совсем иначе. Никаких страшных воспоминаний перед глазами, голова чистая, только немного тяжелая после сна и вчерашнего накура. Сонни приподнимается, толкает Сида в плечо, заставив перекатиться на спину, сам садится сверху на его бедра, избавившись от трусов. Немного страшно, потому что осознанно и с ним — в первый раз. Простыня летит на пол. Сид кладет больше горячие ладони ему на бедра и смотрит из-под ресниц. Глаза у него темные-темные, и там плещется неприкрытая похоть. Непривычно. Сонни не знал, что Сид умеет смотреть так, что хочется отдаться в ту же секунду. — Иди ко мне, — шепчет Сид. Сонни чувствует, как между ягодиц ему упирается твердый член, и наклоняется к его губам. Собственное возбуждение горит огнем, то ли от властных рук, стиснувших бедра, то ли от жадного глубокого поцелуя. Сид дает ему передышку только раз, когда заставляет облизать свои пальцы, а потом снова одной рукой придерживает за затылок, мучая его губы, а второй, влажной от вязкой слюны, без долгих прелюдий проникает в него. Сонни ерзает, привыкая к новым ощущениям, мычит ему в губы, не понимая, на чем концентрироваться — то ли на поцелуе, то ли на тянуще-приятном ощущении его пальцев внутри. Он уверен в том, что делает, даже если будет больно. Откидывается назад, приподнимается, соскальзывая с его пальцев, и сам опускается обратно, уже на его член, чувствуя, как распирает изнутри. Сид прикусывает губу и тискает пальцами его бедра, борясь с желанием насадить на себя сразу, резко и до конца. Сонни снова невольно засматривается, отмечает детали, такие знакомые — и вместе с тем каждая, как открытие. Жетоны на груди, напряженные рельефные мышцы живота, темные короткие волосы, почти черные глаза, в которых ничего, кроме жажды. Сид, который раньше чуть что, так сразу сбегал в свою лабораторию в госпитале теперь не торопится нихрена, как будто у них бесконечный увал и все время мира. Он упирается ладонями Сиду в живот и двигается. Ему нравится контролировать ситуацию, нравится видеть, как Сид смотрит на него из-под ресниц, прерывисто дышит сквозь искусанные губы. Нравится чувствовать, как облизывает чужой взгляд, проходясь от ключиц вниз до напряженного члена и разведенных ног и обратно. Сид дрочит ему рукой, сбиваясь с такта, и все это горячо, беспорядочно, неумело, но правильно. Сонни сам падает на его грудь, прижимаясь всем телом, и кусает в плечо, пряча протяжный стон, когда кончает. Между ягодиц липко, но это скорее приятно — знать, что Сид тоже не продержался долго, потому что ему охуенно. Они приходят в себя не дольше пары минут. Вернее, Сид приходит. Рывком переворачивает его, роняя на смятые простыни, наваливается сверху, прижимая горячим тяжелым телом, целомудренно целует в уголок губ, затем, не удержавшись, проникает языком в приоткрытый рот. Сонни мягко отвечает. Он даже не знал, что целоваться с Сидом можно так по-разному, а еще, теперь и отныне — столько, сколько захочется. — Еще, — хрипло просит Сид, толкаясь туда, где все горит огнем и каждое движение ощущается остро, как по оголенным нервам. — Ты как? — М-м, — неразборчиво тянет он. Никак. Сил осталось только на то, чтобы раздвинуть ноги, позволяя ему войти до упора, и рухнуть на подушку, раскинув руки. И, прикрыв глаза, плавиться от тягучего, дурного удовольствия. В голове пусто, по телу струится пот, и Сонни уже не различает, где Сид касается его языком, а где влажными горячими пальцами. — Мой мальчик, — горячо шепчет Сид, тычась носом ему во взмокший висок. Сонни глухо стонет. Нет сил даже обнять, разве что вяло закинуть руки на шею. Все удовольствие сконцентрировано внизу, внутри, ново и остро, особенно от того, что это делает Сид. Он кончает, не помогая себе, просто выгибается на постели как от судороги, сжимая его собой. Сид падает на локоть рядом с ним, подхватывает другой рукой под бедро, вколачивается в расслабленное тело, пока Сонни не ощущает, как пульсирует внутри его член. Хорошо принадлежать ему. В него кончает его лучший друг, и он впервые за годы чувствует себя чистым, как ангел, и едва ли не вновь невинным. — Сид… — имя остается загнанным полушепотом на губах. Сид наклоняется и мягко и влажно целует в губы, а потом выскальзывает из него. Сонни наконец может свести ноги, которые дрожат от непривычных поз. Перекатывается на бок, чтобы вновь сразу оказаться в чужих горячих объятиях. В комнате жарко до удушья, но даже шевельнуться невозможно. Лучше застрелиться, чем пойти в душ или открыть окно, когда на теле все еще ощущается его запах, а за ухом — теплое дыхание и его губы, касающиеся чувствительного местечка под отросшими до мочек волосами. — Сид, — снова шепчет он и щурится от яркого солнца, палящего в окно. Еще где-то полтора месяца до самой жары. До комаров и стрекоз, лезущих в лицо. Совсем немного до горячих джунглей, бросков на многие мили через весь штат, когда по спине градом катится пот, стоит высунуть нос из машины, а какая-нибудь мутировшая после апокалипсиса тварь норовит цапнуть за ногу. — М-м? — лениво тянет Сид. Сонни пихает его локтем и садится на постели. Дома всегда по-особенному хорошо. Откуда-то берутся силы, все хреновое, мучившее его, отходит на второй план вместе с рассветом. Он еще слишком молод, чтобы загнаться прошлым и сдохнуть — и слишком любит жизнь, какая бы она ни была. — Отставить дрыхнуть! — приказывает он, соскальзывая с кровати, и для убедительности толкает Сида в бок. — Нас ждет новый день. И день действительно ждет.