Скоро рассвет

Когда Вэй Усянь возвращается, в Цинхэ царствует лето. Астильба, словно зная, чьего прибытия ждать, цветет ярче обычного: у покоев Хуайсана то ли разгорается пламя, то ли разливается озеро крови. Вечерами Хуайсан останавливается у клумбы, дабы полюбоваться цветами минуту-другую, и в один из таких вечеров за его спиной раздается веселый голос: — А они и правда красивы. Дева Хань не обманула. Хуайсан не вздрагивает от неожиданности — он ведь ждал этого, каждый прошедший с их расставания день, каждую минуту, — не спрашивает, как гость смог проскользнуть мимо стражи. Наклоняется, чтобы сорвать одну из цветущих ветвей, а затем с улыбкой протягивает ее Вэй Усяню. — Бери себе. Ответный подарок наконец-то сделан, приличия можно считать соблюденными — Хуайсан не сдерживает быструю усмешку от этой мысли. Вэй Усянь принимает астильбу, оглядывает ее с нежностью, от которой у Хуайсана тяжело и жарко спирает в глотке. — Благодарю за ценный дар. Он говорит не о цветке, совсем не о цветке — Хуайсан прекрасно это понимает, и для Вэй Усяня, конечно, это не секрет. Они удивительно хорошо понимают друг друга — посторонние, чужаки в этом мире, мишени для пересудов и злых насмешек, отступники, изменившие Пути, к которому их готовили с раннего детства. Хуайсан манит Вэй Усяня за собой, и по ступеням, ведущим к павильону, они поднимаются вместе. — Надолго ли ты в наших краях? — спрашивает Хуайсан, как будто возможный ответ не заставляет его сердце заходиться в тревожном трепете. — Признаюсь, ты так же умеешь эффектно появиться, как и прежде… — Совсем нет, — отвечает Вэй Усянь, помедлив. — У меня были кое-какие дела в округе. Но завтра утром я покидаю Цинхэ. Хуайсан не возражает, не пытается его переубедить и не задает вопросов. Любой, кто попробует удержать Вэй Усяня, с большим успехом мог бы посадить в клетку порыв ветра или надеть оковы на морскую волну; в былые времена Хуайсан мог бы разменяться на пустое усилие, но с тех пор прошло добрых полтора десятка лет, и он слишком хорошо знает себя, свои способности и слабые стороны, чтобы бросать вызов тому, с чем никогда не сможет совладать. Вэй Усянь не притворяется, просто обозначает условия, на которые они оба могут рассчитывать, границы, которые лучше не переходить — это честно и по-своему крайне любезно с его стороны. Времени очень мало. — В таком случае, позволь угостить тебя ужином, — Хуайсан прячет лицо за веером, просто по привычке, ведь нет никакой нужды скрываться от Вэй Усяня — они открыты друг перед другом, желают они того или нет, — тебе ведь нужно подкрепить силы перед дальней дорогой. — О да, — воодушевленно отвечает его гость. — А есть у вас еще то потрясающее вино? Я ведь ничего похожего не нашел в здешних тавернах — это ведь ты, Не-сюн, выкупаешь для себя самые достойные сорта! — Вовсе нет, — смеется Хуайсан, — это просто мастера винокурен стремятся продать мне лучшее, что у них есть, чтобы завоевать мое расположение! — Простаки, — заявляет Вэй Усянь со значением, — им стоило бы знать, что твое расположение стоит гораздо большего. Хуайсан ощущает, как короткий болезненный укол, каждую секунду, растраченную впустую. По его пальцам пробегает дрожь от поглощающего, бьющего в голову желания коснуться, но он сдерживается, тоже потому что привык — пока им с Вэй Усянем приносят ужин, пока они разливают вино и опустошают тарелки. Говорят, не изменяя давнему уговору, только о приятном: Хуайсан пересказывает байки, услышанные от подчиненных и глав кланов, Вэй Усянь живописует свои приключения и неурядицы, случившиеся с ним на последних ночных охотах. Огонь свечей разгоняет темноту, а в окна льется вместе с лунным светом долгожданная, пахнущая цветами прохлада. День выдался иссушающе-жарким, и Хуайсан спасался от солнца, не показывая носу из кабинета и мечтая о глотке-другом холодного вина; теперь вино подошло к концу, и он сидит возле Вэй Усяня, склонив голову к его плечу и мягко сплетая их пальцы. Ему хочется сохранить мгновение, запечатлеть, как тушью на холсте, чтобы не потерять — к гуям, ему довольно прошлых своих потерь. — Я тебя так любил, — вырывается у него болезненно, будто он вскрывает старую рану, чтобы выпустить застоявшуюся, дурную кровь. — Не мог глаз от тебя отвести. На уроках, на прогулках… всегда. Был готов что угодно сделать за твою улыбку. Только и мечтал, что о том, как тебя поцелую. — Правда? — Вэй Усянь не подтрунивает и не смеется — похоже, он искренне и глубоко удивлен, несмотря на то, что ждал признания. — Почему? Хуайсан приподнимает голову. Перед глазами мутнеет, но он различает лицо Вэй Усяня — не изменившееся, красивое до умопомрачения, живое и манящее — как тогда, так и сейчас, будто не было лет, проведенных ими обоими в жизни и в смерти. — Что — почему? — Почему не поцеловал? — уточняет Вэй Усянь, и Хуайсан не без изумления отмечает, что тот смущен. — Почему не поцелуешь? Хуайсан берет его лицо в ладони и льнет к нему, и целует. На короткий миг ощущение реальности покидает его — будто это не он держит Вэй Усяня в объятиях, и не ему Вэй Усянь отвечает на ласку, неумело, но упоенно, и не его имя бормочет, ненадолго отстранившись, горячечно и вместе с тем горько. «Если бы у нас было больше времени, — хочет сказать Хуайсан, но не говорит, только гладит его волосы и скользит губами по щеке, подбородку, шее, — чуть больше времени тогда, в другой жизни — и кто знает, чем все обернулось бы». Но думать об этом сейчас значит тратить те драгоценные часы, что отпущены им в настоящем, и Хуайсан предпочитает отогнать от себя все лишние мысли: ему достаточно того, что Вэй Усянь рядом с ним, что он вздрагивает от поцелуев и выгибается Хуайсану навстречу. Интересно, доводилось ли ему вообще быть с кем-нибудь до этого? Спрашивать — тоже не время; он перехватывает руки Вэй Усяня, мягко направляет их себе на талию, принимается медленно развязывать его пояс. — Если бы… если бы ты сделал это тогда… — Вэй Усянь ловит ртом воздух, а Хуайсан перехватывает его губы, коротко, рвано накрывает их своими, — я бы, наверное… ох… Хорошо, что он не договаривает. Сейчас Хуайсан не собирается ни о чем сожалеть. До постели они добираются полураздетыми, почти вслепую. Неопытность Вэй Усяня совсем перестает мешать ему: он напорист и решителен, и Хуайсан позволяет ему это, не протестует, оказавшись под ним, и не пытается навязать собственное главенство. Он думал до того, что забыл, каково это — безоглядно доверить, отдать себя другому человеку, но с Вэй Усянем это оказывается легко до странности и естественно до смешного: понимание, протянувшееся между ними вопреки всему, не изменяет им и в минуту близости, заставляющую сердце замирать, а ци — сладко подрагивать в меридианах. — Будь нежнее, — шепчет Хуайсан лукаво и вкладывает в ладонь Вэй Усяня флакон с маслом, один из нескольких, припрятанных в изголовье: никогда не знаешь, к чему стоит быть готовым сегодня, разве нет? Когда-то Хуайсан был достаточно легкомысленным, чтобы после очередной пирушки зазвать в свои покои очаровательную деву или приветливого юношу, а то и сразу двоих; должно быть, он изрядно повзрослел с тех пор, но многие его тогдашние обыкновения так и остались при нем. Вэй Усянь, во всяком случае, ничуть не удивляется — напротив, улыбается так, словно только и ожидал чего-то подобного. — А ты все такой же развратник, как и прежде, Не-сюн. «Никаких разговоров». Каждое слово — потерянное мгновение, а Хуайсан вовсе не прочь доказать свое бесстыдство делами, а не словами. Он стягивает с Вэй Усяня остатки нижних одежд, гладит его грудь и живот раскрытой ладонью, обхватывает крепко стоящий член. Вэй Усянь громко вздыхает, качнувшись навстречу его руке, и наклоняется, чтобы оставить на его шее несколько долгих, влажных поцелуев. От его прикосновений хочется сойти с ума; Хуайсан и не замечает, как покоряется ему непритворно и дрожит, как подросток, впервые предавшийся с кем-то любви. Вэй Усянь кладет ладонь ему между бедер, и Хуайсан раскрывается перед ним, изнывающий от нетерпения, беспомощный в своем желании. Быть таким с кем-то иным он ни за что бы себе не позволил, но Вэй Усянь — исключение. Вэй Усянь — исключение из всего. — Давай же, давай… Чувствовать его в себе — прекрасно; Вэй Усянь проникает медленно и, похоже, действительно пытается быть осторожным. Хуайсан направляет его, расслабляется, стремясь облегчить вторжение — это не самая удобная поза, но ему нужно видеть лицо Вэй Усяня, запоминать его выражение, каждое движение губ или взмах ресниц. — Давай же, — повторяет он и протягивает руку, чтобы коснуться его лица, но Вэй Усянь расценивает его движение по-своему: обхватывает губами его пальцы, посасывает, гладит их языком — непринужденно и чувственно, так что Хуайсан едва не взрывается наслаждением от одной мысли о своем члене у него во рту. — Ну и кто из нас развратник, — хихикает он и сразу же стонет, когда Вэй Усянь начинает двигаться в нем. Неторопливые поначалу, его толчки быстро становятся почти яростными, и Хуайсан окончательно теряет голову в удовольствии; они с Вэй Усянем жадны друг до друга, будто изголодавшиеся, и им не нужно много времени, чтобы дойти до пика. Вэй Усянь выплескивает семя первым, и его стон, напряжение его тела, обжигающая пульсация члена глубоко внутри становится для Хуайсана последней каплей. Он закрывает глаза, переживая момент высшего удовольствия, и чувство, кипящее в нем, подстегивает движение ци, сжимает все его существо до крошечной, ослепительно-светлой точки. Должно быть, только смерть может сравниться в силе с этим мгновением; Хуайсан не хочет думать о смерти. Он жив. Вэй Усянь опускается рядом с ним, тяжело дыша. Хуайсан пытается притянуть его ближе, с трудом заставляя шевелиться ослабевшие руки, и Вэй Усянь кладет ему на грудь горячую, тяжелую голову. «Ты был великолепен», — хочет сказать ему Хуайсан (а, может, и еще какую-то чепуху), но не может ни слова из себя выдавить — не открывает глаз и слушает стук собственного сердца, и рассеянно прижимает Вэй Усяня к себе, и пропускает меж пальцев его взмокшие волосы. Ему все еще сложно осмыслить, что это случилось. Так, как он представлял. Лучше, чем он представлял. «Я тебя так любил…» — Хуайсан не додумывает эту мысль. Он засыпает, разморенный, все еще оглушенный от страсти, убаюканный сгустившейся тишиной — и просыпается, когда над горизонтом уже светло, и свет проскальзывает в открытые окна, а Вэй Усянь сидит на постели, по-прежнему обнаженный, подставившись невзрачному рассветному солнцу. Он думает о чем-то, и грудь его размеренно поднимается и опускается; удержать — нельзя, невозможно, напоминает себе Хуайсан и поднимает руку, дотрагивается до его плеча, зовет хрипло, с трудом извлекая имя из пересохшего горла. Вэй Усянь поворачивает лицо в его сторону и улыбается — самой обычной своей шальной, ребячливой улыбкой. Хуайсан приподнимается, вжимается лбом ему между лопаток, хочет провести поцелуями выше, но вместо этого только открывает и закрывает рот, не хуже рыбы, ставшей добычей удачливого рыбака. Будто Вэй Усяня можно вдохнуть и не выдыхать, запереть меж собственных ребер, хотя бы так оставить рядом с собой. — Не-сюн, — Вэй Усянь окликает его, и Хуайсан мгновенно выныривает из захлестнувшей его тоски. Он обнимает Вэй Усяня крепче, упирается подбородком ему в плечо, игриво смеется и быстро целует в ухо: — Ну что, Вэй-сюн, как тебе мой ужин? — Выше всяких похвал, — отвечает Вэй Усянь, смеясь тоже. — Твое гостеприимство не знает границ. — Я же говорил: в Нечистой Юдоли тебе всегда будут рады, — Хуайсан наклоняется, чтобы подобрать с пола одежду, рассеянно пытается пригладить спутавшиеся волосы. — Пожалуй, я провожу тебя. Оказавшись на людях, Вэй Усянь ведет себя и вовсе как обычно: с радостью принимает от молодого адепта целый мешок со снедью, переданный с кухни, перебрасывается парой фраз с кем-то из знакомых и наконец обменивается с Хуайсаном поклонами. — Еще раз спасибо за теплый прием, — произносит он, и на щеках его, вопреки его внешнему спокойствию, появляется румянец. — И за подарок. Я обязательно его сохраню. Чуть заметным жестом он поправляет ворот своего одеяния — вчерашняя сорванная ветка спрятана не в рукаве или мешочке цянькунь, а под слоями ткани, у сердца, и от догадки этой Хуайсан чувствует себя так, будто его поцеловали на прощание — недолго, но с бесконечной теплотой и невысказанным обещанием. — Я буду рад видеть тебя вновь, Вэй-сюн, — говорит он, стараясь не выдавать в голосе чрезмерную радость. — Совсем скоро великие ордена должны объявить об общей ночной охоте, и если ты будешь там… — Постараюсь, — кивает ему Вэй Усянь. — Если только Цзян Чэн взашей меня не погонит! — Я возьму на себя возможные неприятности, связанные с достопочтенным главой Цзян, — отвечает Хуайсан, раскрывая веер — воздух быстро напитывается жарой, и дышать становится трудно. — Должен же он когда-нибудь сменить в отношении тебя гнев на милость. Вэй Усянь не прячет предвкушающую ухмылку: — Ну, если уж ты за него возьмешься, то шансов у него немного. Удачи тебе, Не-сюн! «Будь осторожен», — чуть не бросает ему Хуайсан, но вовремя заставляет себя умолкнуть. Вэй Усянь — один из сильнейших живущих заклинателей, какая серьезная опасность может грозить ему? На свободе, вольный идти куда вздумается, он чувствует себя, как рыба в воде, и любой, кто пожелает ему зла, очень быстро пожалеет об этом… Вэй Усянь уходит, и Хуайсан не пытается его удерживать. Он хорошо знает, на что способен и на что не способен: удержать Вэй Усяня — задача не по силам ни одному бессмертному. А Хуайсан никогда не был из тех, кто ставит себе целью нечто заведомо невозможное. Вэй Усяня нельзя удержать. Но всегда можно сделать так, чтобы он захотел вернуться.