Нечёт

Баки не был из тех бесконечно влюбчивых людей, которые находили бы новый объект для интереса за один беглый взгляд. Когда он видит Питера впервые - вау, это что, железная рука? Потрясно, мужик! - основной его эмоцией остается охуевание. Относительно, не то, чтобы он ожидал, что в серьезной битве к нему прицепится подросток в трико и начнет восторгаться его рукой. Но это, конечно, почти сразу ушло на третий план - была битва, был Стив, были противники, и их личности значения не имели. Отдавая себя выполнению задачи, едва ли он думал о чем бы то ни было еще. Следующая их встреча случилась многим позже. До нее было все - Сибирь, длительная реабилитация, освидетельствование. Первое время он, находясь в башне Старка, где ему выделили личные апартаменты, шарахался от каждого шороха и почти никуда не выходил. Со временем паранойя перетекла в осторожность, куда более мягкую, но все еще смертельно-опасную. Как подтупленный, но все еще способный резать нож, становящийся от этого лишь болезненней. Баки тогда шел за кофе, в сотый раз разбуженный изнуряющим кошмаром, и обнаружил Питера на кухне, без маски, задорно хрустящего чипсами и смотрящего что-то из мультиков по ТВ. Он не узнал его в первое мгновение, но потом был голос - знакомый, он подсознательно запоминал все тембры, с которыми доводилось встречаться - и отчего-то вызывающее эффект дежа вю заинтересованное "А ты дашь потрогать руку?". Он не мог не закатить глаза. Ситуация казалась... Абсурдной. Вопрос казался неуместно-непосредственным, когда речь шла о разговоре с ним. Люди боялись, и правильно делали. - Нет, - он качнул головой, - прости уж, мелкий. Я не люблю, когда меня трогают. Любое прикосновение всегда влекло за собой боль, и это он запомнил навсегда. В конце концов, он не был человеком, чтобы желать касаться его по иным причинам. Только настройка и рекалибровка. Терапия помогала, но недостаточно, чтобы он мог хоть когда-то стать по-настоящему правильным. Возможно, он сам противился лечению, наученный, что любые врачи все делают только хуже. - Окей! - явно не обидевшись, Питер пожал плечами, - нет так нет. Будешь смотреть? - он кивнул на телевизор, где в яростном мельтешении белобрысая девочка с волшебной палочкой побеждала чудовищ. Баки вновь покачал головой. Кофе отчего-то резко расхотелось. Он не был уверен, почему - собственный мозг все еще оставался неведомой зоной, и собственные поступки казались донельзя глупыми. - Пойду, попробую доспать. Всего пару часов, но хоть что-то. Тебе того же советую... - он поднял на него взгляд с немым вопросом. - Питер, - подсказал парень услужливо и шумно разгрыз чипсину, заинтересованно за ним наблюдая. - Питер, - Баки кивнул, - тебе желаю того же. В твоем возрасте полезно много спать. - Мне уже восемнадцать, - наигранно серьезно заметил Питер. - А мне - сто три, - резонно заметил Баки, - и мне все еще полезно спать по ночам. Спокойной. Он ушел темными коридорами башни, так и не взяв кофе, словно бы потерявшись во времени и пространстве, забыв о цели и планах, но в какой-то момент остановился и заметил для себя мысленно: этого парня зовут Питер. Ему уже восемнадцать. И ему нравится его железная рука. Относительно, даже в башне люди ее скорее опасались, не беря в счет Старка, который, впрочем, был полным идиотом во всем, связанном с технологиями, а Питер искрил какой-то совершенно детской симпатией и любознательностью, так что... Вау. Это, определенно, все еще не было тем самым моментом. В общем-то, Баки не был уверен, что тот-самый-момент на самом деле был. В конце концов, на него всегда накатывало постепенно, когда речь шла не о коротком перепихе. Здесь все было достаточно плохо, чтобы речи о перепихе вообще не было - впрочем, не то, чтобы Баки был особо заинтересован в чем-то подобном сейчас. Плохая, но ожидаемая новость: будучи бывшим военнопленным на реабилитации, он был насильно огражден от любой полевой деятельности с очевидным наказом найти себе более мирные увлечения. Очевидно, его кураторов не слишком устраивала ситуация, где он бы вновь кого-то убил. Они вполне логично допускали, что это может стать триггером и пустить насмарку все, сделанное ради его восстановления. Не то, чтобы было верно звать их кураторами. В конце концов, они были друзьями Стива и самим Стивом, и желали ему только добра. Но местами ему все еще было сложно увидеть разницу. Не менее ожидаемое последствие: суперсолдатское тело, казалось, гудело от неиспользованной энергии, поэтому несколько часов в спортзале были вынужденными. По правде говоря, даже их не было достаточно, но в раз, когда он проторчал там весь день, его пришел вытаскивать Стив - о, Стиви, только вернувшийся с миссии, аккуратно запеченный и взмыленный. Он тогда замер, впитывая в себя знакомый дух битвы. Тот тянул, тянул настолько, что иногда было больно, Баки был воином, а не мирным жителем, он не мог просто отсиживаться здесь, ему нужна была винтовка и люди, нуждающиеся в смерти, и ничто боле не имело значения. Он вспомнил ярким пятном прошлое, как они ходили в художественную академию, и сейчас Баки на мгновение захотелось нарисовать его, пусть он и давно забыл, как это делать. Так Стив его и утащил, несопротивляющегося, разводя баланду насчет надобности найти себе другое увлечение, не подразумевающее под собой круглосуточное истязание себя. Советуя попробовать открыться миру вокруг и попробовать разные увлечения на свой вкус. Но, уже у Баки в комнате, признал - да, Бак, понимаю, почему, если не выкладываешься, кажется, что сейчас взорвешься, а мир вокруг такой картонный, но это не должно определять тебя самого, понимаешь? В конце концов, Стиви тоже был суперсолдатом. Пусть он никогда не сможет понять его опыт, он имеет все те же проблемы с физиологией. И это, впрочем, объясняет, почему так лезет в бой. Тебе правда стоит найти более мирное увлечение, Бак, - говорит Стив, смущенно улыбаясь, - это не кажется понятным, но с ним станет полегче. Это в своем роде сублимация. Я, говорит Стив, все еще люблю рисовать. У меня целый альбом набрался за последний месяц. Хочешь посмотреть? Баки помнит кусками, но помнит - Стиви, совсем еще мелкого, измазанного цветными мелками, рисующего все, что цепляет глаз. Тот Стив мягко смеется и смотрит на него с улыбкой. Повзрослевший, но все еще низкий и нескладный, сидящий по соседству с мольбертом и всматривающийся в изгибы тела натурщицы с максимально отстраненным интересом, тоже улыбается, но почему-то натянуто. Баки медленно, смакуя воспоминание, кивает. Стив достает скетчбук из прикроватной тумбочки, явно бывший в использовании, но опрятный и целый, и открывает его на первом развороте. Отчего-то все его новые зарисовки черно-белые, карандашные или угольные. Первоначально Баки пытается увидеть в этих скетчах Стива. В небрежных линиях, в мимолетных зарисовках всего вокруг. Стив рисует все, но мстителей на листах больше всех: тут полулежит Тони, расслабленный, в очках и с книжкой, здесь очерком виден профиль и копна волос Наташи, а тут Клинт, застывший с натянутой тетивой, неимоверно прекрасный этом мгновении. Мальчика с кажущимися теплыми даже в ч/б глазами Баки узнает не сразу, и сначала пялится непонимающе. Он видит в нем какую-то непонятную внутреннюю красоту, ту, которую, будучи художником, здесь видел только Стив. Питер - понимает он мгновением позже - Питер выглядит здесь сошедшим на землю ангелом, невыносимо-прекрасный в завораживающей улыбке и блестящих глазах. Боже, думает Баки. О боже. Он еще не знает, молится ли, обращается, зовет. Немногим позже этого Баки начинает учиться вязать: в конце концов, рисование для него отныне проходит за планкой "слишком". Встретившись с Питером в следующий раз, в спортзале, где парень спаррингуется с Натальей, Баки с ужасом понимает: теперь и он тоже это видит. И это просто отвратительно, черт, совершенно отвратительно. Нет, это прекрасно: видеть красоту в незначительных мелочах, составляющих человека, но этого слишком много для его сознания, и это слишком непонятно, чтобы он знал, как трактовать такое восприятие. Но и это не было тем-самым-моментом. Хотя, несомненно, могло быть точкой отсчета. А, может, и нет, может, все случилось гораздо раньше. Или позже. Питер движется до боли грациозно, и, черт, он достаточно хорош, чтобы спарринг с Натальей не был избиением младенца. Он все же недостаточно хорош, чтобы одержать верх, но держится почти вровень, лаской скользя по рингу. Его сила в скорости, и Питер пользуется этим, не пытаясь привести все к прямому столкновению, а, наоборот, выдерживая дистанцию и сокращая дистанцию лишь для коротких обменов ударами. Наталья это красная комната: Баки помнит, как сам с ней спарринговался, и в голове от этого странно зудит. Он помнит, как обрывал ее грациозный танец, как сжимал бледную кожу до черных гематом и ломал руки, от чего в ее темных от боли глазах на мгновение мелькало отчаяние. Зеленые, да у нее же зеленые глаза, понимает Баки внезапно, и это осознание отчего-то бьет в голову. Наталья - болезненное напоминание о прошлом, ее существование в рамках башни словно бы создает ощущение, что он все еще внутри кошмара. - Саша, - Наталья кивает ему между раундами. Она даже не пытается звать его Баки или хотя бы Джеймсом. В ее памяти он навсегда останется Сашей - жестоким, жестким, но до нужного живым. Требующимся, чтобы иметь возможность зацепиться хоть за что-то в этом чертовом хороводе безумия. От этого внутри скручивается непонятный комок, и Баки не знает, как его описать даже для самого себя. - О! - Питер оборачивается на него и машет рукой, - привет, Баки! - Не отвлекайся, - беззлобно фыркает Наталья и почти ловит его в захват - Питер ускользает в самый последний момент и повисает, зацепившись за стену. - Привет, - согласно кивает Баки. Находиться в одном помещении с этими двоими одновременно кажется совершенно неуместным, но недостаточно некомфортным, чтобы взять, развернуться и уйти. В конце концов, он принимается за разминку, все равно нет-нет да поглядывая в сторону двух пауков, танцующих какой-то свой танец. Они заканчивают со спаррингом раньше, чем он с упражнениями, но, когда Наталья предлагает ему семи-контакт, лишь качает головой. Питер подходит к нему знамо позже, отчего-то мнется, а потом совершенно внезапно приглашает его на совместный вечерний просмотр. Мы здесь, поясняет он, каждое воскресенье собираемся и что-то смотрим. Стива мы тоже попробуем позвать, но он все же не очень по такому, но вот если ты придешь, то и он... Баки закатывает глаза, ощущая себя идиотом среди идиотов. И соглашается, заранее уверенный, что это ошибка. Но лицо Питера так озаряется, что он мгновенно об этом забывает. Питер настолько солнечный, что при нем сложно думать о чем-то вообще. Он, очевидно, жалеет в итоге: вокруг слишком много людей, и все они жуют, сюрпают газировкой и шумно обсуждают идущий по плазме фильм. Этого шума достаточно, чтобы сконцентрироваться на сюжете было совершенно невозможно, и он просто сидит соляным столбом, забившись в кресло и надеясь, что Стив отвлечен достаточно, чтобы не обратить внимания на его скованность. Но Питер, боже, Питер, он улыбается и смеется, беспрестанно комментируя происходящее, и от одного его голоса стылое напряжение почему-то отпускает, отпускает настолько, что Баки на мгновение даже ощущает себя нормальным, и это чувство настолько кристально-чистое, что он осознает: не жалеет. Потому что даже просто смотря на него, слушая беспорядочные пояснения, он ощущает себя так, словно касается беспрестанно ползущего по стене луча солнца. Он позволяет себе греться в этом мягком тепле, заглушая тот голос, что напоминает: ты не заслуживаешь даже такой мелочи. Иногда Баки даже кажется, что он может быть, ну, нормальным человеком. Заслуживать всего того, что заслуживают обычные люди. Не быть просто имитацией адекватного существования. Он не смотрит на Питера, заставляет себя не смотреть, но просто впитывает в себя его интонации и голос, позволяя раствориться в этом, и этого достаточно. Он ощущает, как раскачивается на слабых волнах, лежа на спине. И ему до непонятного хорошо. Этот вечер оставляет ему на долгие полтора часа непонятное умиротворение, разливающееся по всему телу, от которого Баки ощущает себя котом, нализавшимся сметаны. Он и сам понимает, насколько это для него противоестественно, что отходняк будет только хуже, поэтому ускользает к себе в комнаты и запирается там, еще какое-то время лелея эту непонятную легкость, словно мир ненадолго стал таким простым и понятным. Лежа на спине и пялясь в потолок, Баки не думает о том, что с ним происходит. Он спрашивает себя о том, неужели так бывает. Он спрашивает себя, неужели даже для него когда-то может кончиться война. И неужели – солнце может светить и для него? Это чувство оставляет его уже глубоко ночью, оставляя ломоту в костях, обостренную паранойю и крепнущее где-то внутри чувство. Баки едва ли может что-то с собой поделать, в сотый раз проверяя периметр - его комната обустроена так, чтобы с находящейся в углу кровати можно было просматривать все, а все запасы оружия, казалось, не смог бы обнаружить даже тони с помощью пятницы. Несмотря на это, сейчас это не ощущается чем-то под контролем. Как если бы теперь нельзя было верить даже своим глазам. Как если бы ложью могло оказаться даже что-то совершенно незыблемое. В ушах тяжело стучит кровь - расслабился, расслабился, расслабился. Тепло оставляет после себя выжженную пустошь, и Баки плавится в этом ощущении, неспособный справиться. Он глотает оглушительную тишину ночного часа, непрерывно напряженный до ломоты в мышцах, и никак не может отделаться от ощущения, что ему опять нужно с кем-то драться и от кого-то бежать. Самоконтроль возвращается лишь к рассвету, и Баки приоткрывает окно, чтобы сделать глубокий вдох разреженного воздуха. Ему кажется, что он успел сдохнуть и воскреснуть вновь, и это недостаточно далеко от правды. Силясь собраться, он разминается, делает под сотню отжиманий и держит планку, пока тело не начинает отдаваться приятным жаром натруженности. Только после Баки привычно отправляет себя под душ, переодевается - одежда мягкая, просторная, до непонятного домашняя, но он и в нее умудряется запихнуть с полдюжины ножей - и тащится на кухню, с тоской раздумывая о том, чтобы приватизировать у Старка Дубину. Который робот. Чтобы он ему кофе таскал. На кухне спит Питер, оккупировав один из пуфиков, так и не убранный после просмотра. Баки подмечает это мимолетом, настолько естественно, словно делал так постоянно. На диванах валяются Скотт с Хоуп, едва ли не в обнимку, и, немного в отдалении, лежит Сэм - черт знает, спящий или нет - с наушниками в ушах, лицом к стене. Большая часть ночных зрителей все же, так или иначе, видимо, добралась до своих кроватей, потому что последним присутствующим и единственным бодрствующим здесь человеком оказался цедящий кофе отвратительно бодрый Клинт. Хоукай, в общем-то, занял лучшую позицию, с которой просматривалось все помещение, что Баки не мог не заметить, одобрительно гмыкнув. Они с Клинтом не были друзьями, но, определенно, понимали друг друга более чем хорошо. Выправка снайпера оставалась выправкой снайпера, будь ты живым оружием или лучником. - Давно закончили? - негромко поинтересовался Баки у него, проходя мимо, чтобы включить кофеварку. Она была одним из первых устройств этого столетия, которым он научился пользоваться - все же, кофе дело святое. - Ну, - Клинт зевнул, и Баки рефлекторно зевнул след за ним, хотя до этого момента ощущал себя почти бодро, - часа в три ночи? Кто-то додумался поставить "Титаник". Стив, кажется, даже расплакался. Не думаю, что они проснутся до обеда. Стиви, плачущий над трогательной сценой... Баки усмехнулся и подхватил свою кружку, ловко помешав забрать ее Клинту. Бартон изобразил разочарование и присосался к кофейнику обратно, делая вид, что больше его не замечает. А потом, шумно и показушно вздохнув, долил капсулу до верха и продефилировал к двери, покинув его компанию. Вполглаза следя за спящими присутствующими и за всеми проходами, Баки, не ощущая вкуса, закинул в себя пять упаковок греческого йогурта, только после осознав, что в большей мере смотрит на ворочающегося во сне Питера, чем на что-либо еще. Ранее бывшее умиротворенным лицо исказилось напряжением. Баки нахмурился. Кошмар? "Это не мое дело", - напомнил он себе мысленно, - "Питер уже взрослый парень. Если его что-то беспокоит - он сам обратится за помощью. А если нет - это его дело. Я должен уважать его личное пространство. Питер неприятно нахмурился, как-то весь согнулся, словно бы пытаясь занимать как можно меньше места, а потом, как-то резко опав, и лицо его приняло совершенно потерянный вид. Баки непонимающе смотрел беззвучно плачущего Питера, разом ставшего таким беспомощным, пытаясь осознать, отчего в районе груди появилась тяжелая тупая боль. Тот даже не шевелился, полностью замер, даже губы не дрожали, лишь слезы катились по щекам, прочерчивая дорожки. "Это не мое дело", - напомнил он себе в, казалось, сотый раз, и осознал как-то пораженно. Не потому что это нужно хоть кому-то еще, не потому что таков троп поведения адекватного человека, но потому что тогда Питеру станет лучше. Потому что он может быть ему полезен. Потому что ожившее солнце не должно плакать от кошмаров. Он не мог понять: почему этот полузнакомый парень внезапно стал для него важен? Почему волнуют его внутренние монстры? Почему он так на нем зациклился? "Я хочу ему помочь", - отозвалось подсознание единственно верно. Баки страдальчески вздохнул. Это было слишком сложно для него прямо сейчас. В конце концов, он только учился понимать свои чувства, и сейчас бродил наугад. Ему было неведомо, как с этим справлялись обычные люди. Отбросив все ненужное, он одним слитным движением оказался около Питера, и, промедлив, пытаясь понять, как будет лучше поступить, несильно похлопал его по плечу живой рукой. Парень весь вздрогнул, дернулся, но он удержал его на месте, совсем немного нажав. Не до синяков - одна мысль о том, чтобы причинить ему боль, доставляла немыслимое отвращение. Питер судорожно втянул воздух, и, дрожа, распахнул глаза. Его взгляд постепенно прояснился. - Баки? - спросил он непонимающе, приподнимаясь. - Кошмар? - поинтересовался Баки спокойно. Он убрал руку, возвращаясь к сохранению уместной дистанции. Питер, судорожно выдохнув, кивнул. - Спасибо, что разбудил, - он слабо улыбнулся, - я в порядке. Ультимативное "Все нормально". Расшифровывается как "Это не твое дело, Барнс." Он кивнул, больше просто тряхнув головой. - Это твое дело, Питер, - отозвался он, - я не буду лезть, если ты против. Но я к твоим услугам, если понадоблюсь, малой. Хорошо? Питер зачарованно смотрел ему в глаза - словно в бездну глядел. Уже не ребенок, но такое дитя. - Хорошо, - тихо отозвался он, - спасибо тебе, - повторил опять. - Не стоит благодарностей, - Баки качнул головой, - все в порядке, - он встал, переборов желание погладить его по макушке, - бывай! Лицо Питера на мгновение стало таким пропавшим, но улыбка никуда не делась, будто приклеенная. - Бывай, - эхом отозвался он, вставая, явно собираясь чем-нибудь перекусить. А Баки бросился прочь, надеясь, что это не выглядело как побег. Ближайшую пару часов он торчал где-то - не на жилых этажах, у вентиляции или на складах, не слишком отслеживая местоположение, просто силясь избежать любой компании - и думал. Пытался понять. Копался где-то внутри, ворочая внутренности. Не понимал. Пройдет еще немало времени от этого мгновения до того, в которое он малодушно осознает с невероятным запозданием: "Боже, да я же влюбился в него". В изящный профиль, в теплые глаза, в мягкие волосы и в робкую улыбку. В непонятную решимость и упрямость, в нереальную грацию и гибкость. В неряшливость и наивность. В Питера. Пройдет еще больше времени до мгновения, когда ему в ладонь спланирует первый выплюнутый лепесток ромашки.