Долбанная Монтана

Кит, впрочем ничего, поэтому выходя из тачки Осаму кинет на парня последний взгляд, взвешивая все «за» и «против». Его постоянно штормит от миленьких и сладких пупсиков до грубых и неотесанных. С грубыми — опасно и не скучно, а с милыми — удобно и легко манипулировать. Короче говоря, что все под настроение. Сейчас, правда, настроение только завалиться в кровать и уснуть непробудным сном. Потому что организм реально на пределе. Прежде чем зарывать себя в бумаги и готовиться к встрече с бизнесменом, которая будет еще нескоро, то можно вдоволь побездельничать. Да и на пятницу планы нарисовались. Когда он вообще последнее время занимался тупо ничем? Да никогда. Жизнь у крутых адвокатов вообще-то загруженная, так что времени поваляться в кровати и повтыкать в телешоу особо не было. Каждое утро подъем в шесть, горький кофе, пробежка, поездка в офис, встречи-встречи-встречи, суд, обед, бумаги-бумаги-бумаги, зал, ужин виски и спать. Когда жил со своим бывшим бойфрендом, то хоть питался нормально: тот работал из дома и мог себе позволить к приходу Осаму состряпать что-то дельное. Ладно, не будем врать — готовил очень хорошо. Вкусно. Он скучает по тому ризотто с морепродуктами. И только по ризотто. Парнишка, который подстригал кусты, скорее кромсал бедные розы, наконец обращает внимание на Осаму, который оповещает о себе негромким «кхм-кхм», заставляя повернуться. Сэм, кажется, да? Он ничего такой, но видно, что мелкий, может и восемнадцати нет. Какого черта он всех рассматривает в таком плане? Дурная, блять, привычка. Короче, парень мелкий — не вариант. Да и он типичная неотесанная деревенщина, только пока недостаточно выросшая. Это знаете, как в теплицах растут красивые цветочки, а на ранчо — типичные бородатые ковбои, что будут глушить водку, как воду и устраивать пьяные драки в баре. Классика. — Губернатор сказал, что я могу взять ключи у тебя? — пытается улыбнуться дружелюбно, но лицо уже тупо устало от всех этих натянутых эмоций. Он так заебался. По факту, что так и не смог оплакать смерть лучшего друга, не забывайте. Наклюкаться виски хотелось. Можно было бы даже пореветь. Хотя, когда он последний раз-то плакал? Кажется, что когда погибли родители. Ощущение, что не сможет пустить ни слезинки, а хочется. — Оскар? — парень наконец разворачивается полностью и можно рассмотреть его во все глаза: высоченный, под два метра ростом, худой, поджарый, а шмотки на нем будто снятые с чужого плеча, потому что явно маловаты. Он пупок видит, блять. Пупок, кстати, ничего. Осаму кивает, когда парень засовывает свою лапищу в карман шортов и вытаскивает оттуда связку ключей, а их довольно большое количество. И как он только запоминает какой от чего. На вид все одинаковые, ей-Богу. — Вы выбрали, где хотите обосноваться? — глаза у парнишки огромные, похожие с оленьими, а реснички густые и пушистые. — Гостевой домик, — Дазай протягивает ладонь, когда на нее приземляется резной массивный ключ. Домик, который он решил, что станет пристанищем — миленький. Находится недалеко от хозяйского, где-то в тридцати шагах может, тоже деревянный, но одноэтажный с небольшой пристроенной беседкой и парковочным местом. Там и уютная веранда имеется, где два кресла-качалки с клечатыми теплыми пледиками. Выглядит неплохо. Думается, что и внутри тоже будет прилично. Почему он не выбрал пожить с губернатором, хотя тот и предложил обустроиться в его доме? Да потому что Осаму не идиот: хочешь втереться доверие, то будь милой кляксой и рамазней, добренькой душкой и точно, что не ебись с тем, от кого тебе что-то нужно в долгосрочной перспективе. Губернатор секси, прямо как влажная подростковая мечта, но трахаться с ним доверия не построит. Точнее, как правильно сказать: построит, но не то, что нужно. Секс — это решение многих проблем. Правда, в этом случае нужно вести себя не как распутная шалава возле трассы, где проезжают дальнобойщики, а как бедная и загнанная овечка, что требует пристанища и защиты. От чего-то, кажется, что губернатор на это поведется. Он же любит подбирать бездомных собачек. Нужно стать маленькой и беззащитной бродячей собачкой. Вот и новое амплуа — порешили. Осаму машет на прощание Сэму, двигаясь в сторону своего нового домика, который реально хорош. Особенно, когда он открывает двери, а внутри приятно пахнет какими-то отдушками, деревом и чистотой. Хоть видно, что тут давно никто и не жил, но все равно очень прибрано, новая мебель, все выглядит вылизанным и идеальным. Небольшая гостиная с мягкими диванами вокруг камина, узкий коридор, что ведет на кухню в деревенском стиле, а с правой стороны проход в спальню с гигантской кроватью и балкончиком с выходом на задний дворик. Сойдет. Не пентхаус на Манхеттене, но тоже вполне-себе. Даже виски, блин, имеется. Это он уже в баре покопался и нашел закупоренную бутылочку алкоголя, которая тот час будет разлита в граненый бокал, а Осаму вылезет на переднюю террасу, умещаясь в удобном кресле-качалке, прикрыв ноги пледом, потягивая виски и раскуривая сигареты одна за одной. Дело медленно, но верно двигается к вечеру, бутылочка виски пустеет, количество бычков в пепельнице увеличивается в геометрической прогрессии. Да и взгляд, честно говоря, тоже туманится, а рой нерадушных мыслей, которые вечно настигают: наконец исчезает. Слава алкоголю! Наверное, что напиваться, чтобы забыться — это удел слабаков. Но ему как-то откровенно похуй. Слабаком он себя не считает. Слабаки обычно уходят из жизни посредством самоубийства. А он пока не висит на тугой веревке, уронив табуретку под собой, так что: живем-живем! Он улетает куда-то в воспоминания, когда видит парочку ковбоев, что гонят коней галопом по полю и что-то весело кричат один другому. Вызывает улыбку, никак иначе. Ему, кстати, нравилось кататься. Лошади чувствительные и преданные. Они умеют считывать эмоции. И знают кто добрый человек, а кто нет. Его, к примеру, никогда не боялись и слушались. Значит ли это, что он хороший человек? Хоть, сам себя таким давно уже перестал считать. Смешивать свою особу с дерьмом — это любимая привычка, на ряду с употреблением виски, курением и сменой партнеров, как перчаток. Перчатки он, кстати, не носит. Помнится тогда было очень жаркое лето, ему пятнадцать, а опекунша загорелась идеей отправить мальца на конный спорт. Он сперва чего-то противился, но потом втянулся. Бросать даже не хотел после окончания школы, но юридический колледж был в списке хотелок как-то выше. Да и тетя нормально так вложилась в то, чтобы он туда поступил. Даже дом заложила. Пока у нее не было своих детей, то она всю любовь проецировала на приемного ребенка своей погибшей сестры. Правда старалась. Она классная мама: понимающая, открытая, поддерживающая и, как бы это не было печально, но до ужаса сердобольная. Лиза Миллер — невысокая, стройная, милые черты лица, будто нарисованные одним очень талантливым художником и медные волосы, которые она любила заплетать в тугой пучок, хотя пышные кудри, что волнами распадаются по узким плечам ей безумно шли. У нее худые руки, которые всегда с кучей колец и браслетов, забавные татуировки на запястьях и тыльной стороне ладоней, которые она набила в молодости и одна на плече: красивая, массивная, классная. Ей нравится надевать облегающие платья, наряжаться в острые каблуки и красить губы ярко-красной помадой. Водить свою старенькую Шевроле Каприс, потому что та ей дороже, чем крутые тачки, включая там старый рок на полную громкость и по-дурацки подпевать. Курить тонкие сигареты со сладким фильтром. Сидеть возле камина и читать детям не какие-то там сказки, а романы-фэнтези про то, где уйма драконов, рыцарей и красивых принцесс. Копаться в своем аккуратном саду, взращивая алые розы и сетуя, что в Техасе ничего толком вырасти и не может, ужас. Готовить яблочные пироги, если есть свободная минутка. Пить горький кофе. И сидеть на антидепрессантах, скрывая это, чтобы никто не знал. Но он знает давно. Потому что невозможно так радоваться жизни, когда тебя изрядно помотало. Куча неудачных отношений пока она не встретила того самого: врача-кардиолога Люка, который души в ней не чаял. Потому что она, по правде, заслужила кого-то хорошего, ведь это несправедливо, что такие люди, как Лиза, остаются у разбитого корыта и всю жизнь тянут все на себе. Умная девочка, которой пришлось рано повзрослеть: вытягивать их сестрой из нищеты, в которую ввел отец в долгах, его же за лишнюю тысячу баксов убили в переулке, а мать не пережила — порезала вены, оставляя двух девочек сам на сам. Лизе тогда было четырнадцать, а ее сестре — матери Осаму — десять. О колледже, университете — даже и думать не могла, потому что едва ли успевала закончить школу, работая на трех работах, чтобы им было что есть и чем платить за маленькую, убогую квартиру на задворках плохого района. Где были органы опеки, спросите? У них остался дед в Сейлеме, штат Орегон, но тот был отбитый алкаш, сраный картежник и вообще непутевый уебан. Лиза им такой жизни с сестрой никогда не хотела. Лиза всегда мечтала кем-то стать. Несмотря ни на что: мечтала. И когда они с сестрой повзрослели, то она наконец могла заняться собой: поступила в университет, получила стипендию, все сдала на «отлично». Ее взяли работать ассистенткой профессора по экономике. Потому что она не просто умная, а думает цифрами, видит их и идеально считает, умеет прогнозировать, а ее теории становятся константами. А потом ей на голову упал Осаму, когда жизнь вроде как начала налаживаться: она уже и сама профессор, преподает «Финансовые рынки и биржевое дело» и «Теорию игр». Защитила научную работу, получила тогда ученую степень, купила шикарный дом, пересела на крутую тачку. Но забота о чужом ребенке требует больше свободного времени: часы преподавания стали меньше, ни секунды на новые творения и вовсе нет, а денег недостаточно. Одновременно преподавала в вузе и работала на какого-то крутого дядьку, который заметил ее талант. Упахивалась так, что едва ли домой могла ноги волочить. Но всегда встречала с улыбкой. Спасибо счастливые таблеточки, наверное? Потому что синяки под глазами, осунувшееся лицо, сухие пухлые губы с неизменной красной помадой, но яблочный пирог все также на столе с пылу-с жару ждал Осаму по приходу со школы. Откуда у нее хватало столько сил? Она никогда не жаловалась, не заикалась о том, что сложно, что едва ли тянет. Он видел только лишь один раз, как она ревела, потому что тот самый пес: Марк Твен — помер. Больше собак после смерти Марка они решили не заводить. Прощаться больно. Хотя, сейчас в ее доме живет слюнявый, огромный, как мишка, пес, которого так просили дети. Все меняется. Нынче она довольная жена, счастливая мать и заканчивает очередную научную работу, но до этого шла так долго и муторно. Пару раз в неделю ездит в университет, чтобы дать лекции, на которые съезжаются со всех ближайших городов, дабы ее послушать. Люк зарабатывает достаточно, чтобы она вообще могла забыть о добыче денег, которой занималась всю свою осознанную жизнь, но она просто не привыкла сидеть без дела. Из бедности вырвалась, но угроза бедности из нее вовсе нет. А еще, конечно, антидепрессанты. Сколько лет она уже повторяет их курс, просто сменяя одни таблетки на другие, но продолжая пить. Вроде и счастливая, но заметный отпечаток прошлое все же оставило. Дико хочется позвонить этой бестии и спросить: «Мам, как дела?». Потому что она больше, чем опекунша, тетя, сестра его биологической матери — она его настоящая мама. И он много раз говорил ей на семейных застольях, когда удавалось вырваться из рабочих тягот: «Мам, спасибо за все», а она улыбалась, обнимала, гладила по каштановым волосам и несмотря ни на что всегда поддерживала. Потому что мамы всегда на твоей стороне, ведь так? Это же мамы. «Мам, деньги нужны?». — «Все хорошо, Саму, у нас все есть». «Мам, хотите съездим куда-то, когда вырвусь?». — «Конечно, солнце, как насчет поехать в ЛА на выходные?» «Мам, что привезти малым на Рождество?». — «Ох, Эрика хочет ту странную куклу, которая похожа на монстра, а Оливер подсел на одну видеоигру, блин, забыла название. Секунду, родной». «Мам, у меня появился лучший друг». — «Приезжай с ним на День Благодарения. С меня индейка, солнышко». «Мам, я не могу в отношения». — «Все хорошо, родной, ты найдешь своего человека. У меня же вот получилось. Люк ничего, правда?». «Мам, я плохой человек, если на постой изменяю ему?». — «Саму, ты не никогда не будешь для меня плохим, но лучше порви с ним. Не нужно мучать другого, ладно?». «Мам, я скучаю». — «Родной, я тоже безумно соскучилась. Приедешь ко мне на выходные, если будет время?». «Мам, люблю тебя». — «И я люблю тебя, Саму». «Мам, знала бы ты, какой я стал мудак», — думается где-то на подкорке, а мысль запивается очередной порцией виски, потому что какого хера алкоголь не удаляет и такие нерадушные думы. Значит кондиция еще не та. Нужно выпить больше. Чтобы до тумана в голове, чтобы до тошноты и провала в сон, когда вокруг все шумит и кажется, что летают долбанные вертолеты. — Могу присесть? — Осаму поднимает взгляд, фокусируется и согласно кивает. Черт, виски почти подошло к концу. Куда уж можно больше напиться. Нужно увеличивать дозу, что ли? Так и в запой уйти недалеко. — Это же твой дом: зачем спрашивать? — Дазай пьяно хихикает, когда губернатор устало падает на кресло рядом. — Потому что конкретно этот, — Чуя кивает на гостевой домик. — Теперь твой. Если, конечно, надумаешь оставаться. — Не думаю, что у меня много вариантов, как я и говорил: я все еще в бегах, — хмыкает. — Налить? — он кивает на остатки виски в бутылке. — Я сегодня на трезвом, завтра уйма дел. Губернаторских, чтобы их, — недовольно хмурится, у него милая морщинка на переносице, когда корчит такую рожу. Накахара вечером выглядит иначе: без всех этих ремней, костюмов, шляп, да перчаток. Теперь понятно откуда образовался тот стиль коренастиков и кто здесь главный законодатель моды. Клечатые рубашки, белые облегающие футболки, широкие джинсы: видно все ведомо губернатором, который не при исполнении. Так ему тоже идет. Особенно, если он будет продолжать закатывать рукава рубашки, что сейчас и делает. Отличный вид для пьяных глаз. — Акико ввела меня в курс дела и тот шеф-полиции тоже. Я ему, кстати, не понравился. Мне так показалось, — улыбается, насильно заставляя себя отвести взгляд. Успокойся, Осаму, ты бедная овечка. — Это хороший знак, не переживай, — смеется. — Эд любит только еду и лениться. Просто он подозрительный, по долгу службы, сам понимаешь. Да и с Акико они друг друга давно знают так, что если она тебе доверяет, то и он тоже будет. Они сказали тебе про ценные бумаги, правильно понимаю? — закуривает, перехватывая сигарету длинными пальцами. Господи, пытка какая-то. — На следующей неделе встреча, — Осаму глотает еще виски. Дай Боже ему сил. — Завтра подготовлюсь и все такое. Не думаю, что будет проблемой разговорить мужика и вытянуть из него все, что вам нужно. Чуя одобрительно мотает головой, будто довольный тем, что адвокат все быстро схватывает на лету. А главное, что не задает лишних вопросов. Кого-то это может настораживать, но в их ситуации скорее плюс, нежели минус. Это Монтана, черт возьми. — Так-то, я пришел, чтобы извиниться, — Осаму смотрит непонимающе. — За утро. Просто ты очень красивый, а Акико считает, что мне нужно больше веселиться, поэтому я надумал невесть что. Извини, если оскорбил, — неловко посмеивается, поправляя выпавшие пряди волос. Дазаю нужно все силы сейчас собрать, чтобы не показать эту долбанную дьявольскую улыбку, что так и лезет ему на лицо. Держи себя в руках, дурачье, Господи-ты-Боже. Вместо того, чтобы лыбится, как Чеширский кот, он просто прокашливается, сдерживая подступающий смешок. — Все нормально. Меня это нисколько не обидело, — он закусывает внутреннюю сторону щеки. Сука, сейчас набросится, блять. Еще и извиняется. С ума сойти. — Ну и славно, а то я весь день хожу и думаю: ебать я мудила, — хохочет, смех у него хриплый, бархатистый. Замолкает, чтобы сделать затяжку, запрокинуть голову и глянуть на темнеющее небо. Звезды здесь всегда видно очень явно. Они такие яркие, что кажется можно дотронуться до одной, если найти, как забраться повыше. Все-таки дикая природа. Да и твари-комары донимают, конечно. Одного он как раз-таки и прихлопнул прямо у себя на запястье. — Могу задать вопрос? — пьяный мозг генерирует совсем какие-то абсурдные идеи. Но от чего-то хочется задержать этот разговор. Голос у губернатора успокаивающий и в чей-то компании хотя бы не лезут новые идеи для поиска очередных причин в самокопании. — Валяй, — добродушно отвечает, смахивая тушу мертвого комара со своей руки. — Как удалось собрать вокруг себя столько людей, которые преданы, как псы? И это не потому что ты знаешь их грязные тайны. Я заметил это, — виски скоропостижно его покинуло. Пить больше нечего. Поэтому он просто кусает губы от нечего делать, когда ожидает ответа. — Наверное, потому что со мной безопасно, не знаю? — пожимает плечами. — Сколько себя помню, то ранчо всегда принимало тех, кто убегает от прошлого. Это словно традиция. Мы не просим ничего взамен: даем работу, жилье, приглашаем в семью. Для многих это словно спасательный круг. И я всегда гарантирую то, что тот, кто остается — становится частью этого места. А значит он защищен. Осаму пережевывает услышанное, как жвачку, постоянно прогоняя на подкорке. Безопасно. Да, наверное, что для многих беглецов — это основное условие. Как и для него тоже, в принципе. Все вокруг играют под дудку одного человека, который имеет несоизмеримую власть, но при этом нею не похоже, что кичится. Просто констатирует факт. Подкупает, конечно. У Дазая бы от власти так руки развязало, что он бы полный беспредел начал творить. В принципе, какая-никакая власть у него все же была, а в итоге, что? Правильно: побег, чтобы не схлопотать пулю в морду. Ведь переоценил свои возможности, слишком много на себя взял, заигрался. — Насколько? — Костьми лягу, но не дам в обиду, — хмыкает, поднимается, расправляя джинсы, уже собирается уходить, но потом резко останавливается, оборачиваясь. — Могу и я задать один вопрос? — Валяй, — копирует недавний жест и слова, потому что от чего-то хочется выставить себя более забавным, чем он есть на самом деле. Явно работает, ведь Чуя улыбается. — Зовут-то тебя как? — улыбка у него мягкая и спокойная, будто можно провести аналогию с чем-то теплым. Может ли человек быть проекцией камина в холодный зимний вечер, возле которого жаждешь укутаться в плед и согреться. Он как раз-таки на такого смотрит. И дело не в огненно-рыжих волосах. — Осаму. Дазай Осаму. — Доброй ночи, Саму, — машет рукой, топая в сторону дома. Забавно, что так его обычно называет только мама.