Долбанная Монтана

Осаму возвращается на ранчо вечером понедельника, потому что все выходные он провел в Биллингсе, в квартире Кита, где они, честно говоря, не только развлекались в горизонтальном положении, когда блондинчик все же сдался под напором жаждущего близости Дазая, который привык забываться, растворяясь в интрижках с разными людьми. С Китом вышло как-то так, что и просто время было проводить приятно: сидеть в его просторной гостиной на диване, попивая вкусный виски и слушать про то, как парень нашел в себе желание блюсти закон, как решился стать частью «семьи» губернатора и как его подстрелили, а потом штопали на огромном лакированном столе в столовой Накахары, предварительно скинув все приборы и красивую вазу из муранского стекла, где, по-обыкновению, всегда находятся живые цветы. Кит был светлым и спокойным, болтая с ним, вечно гудящая голова Дазая очищалась, внезапно ощущаясь такой пустой и легкой, что хотелось как можно надольше продлить это приятное чувство, что он, в принципе, и сделал оставшись у него на несколько дней. Тем более, что заняться была нечем, ведь Йосано дала ему отмашку «не мешай нам и расслабляйся», потому что они и сами могут разобраться, конечно, что следуя намеченному плану, который огласил им Осаму. Адвокат же несильно расстраивался, что ему все еще недостаточно доверяют, чтобы взять с собой на подобного рода дело. Да и, правда в том, что ему четко начертили его основную роль в следующих боях — он должен будет действовать из тени. Так что светить лишний раз своей милой мордочкой перед теми, кто не должен о тебе узнать — несусветная глупость. И чем-то конкретным он, действительно, помочь не особо может, ведь начальнику охраны окружающей среды будет вынесено обвинения за получение взятки, а за законом штата Монтана, его за подобные действия ждет десять лет лишения свободны и довольно крупный в своих размерах штраф. Он с этими начальником не знаком, но может лишь позлорадствовать тому, что мужик явно оступился, перейдя дорогу не тем людям и сотрудничая с той стороной, которая заведомо проиграет. Эд получил ордер на, пока что, домашний арест одного из упомянутых братьев Достоевских, что и занимал пост начальника. Ордер выдан и подписан размашистой подписью Йосано, и с самого утра понедельника обрел силу. Что же насчет Генри, то тут ситуация двоякая так, как взятку давал не он самолично, но был явным соучастником подобного сговора. Если бы он сдал своих, то отделался лишь штрафом и конфискацией имущества, которые у него, кстати, появилось в Монтане, хоть он и был проездом. Любят же сорить деньгами направо и налево подобные кадры. Но поскольку Крейг отказался говорить и сотрудничать, то ему тоже можно пришить срок, конечно, что не такой, как для продажного начальника охраны окружающей среды, но тоже немаленький. Осаму думается, что как бы губернатор не хотел, но от громкого судебного разбирательства все равно не откреститься и оно будет, потому что, черт, новостные ленты взорвутся, когда узнают, что одного с братьев задержала полиция Биллингса, а с конвоем приехал сам шеф-полиции, который и вручил ордер на арест, лениво приклеив тот к чужой груди жвачкой. Рампо человек уникальный, Дазай это уже понял, хоть и знаком с ним был всего ничего, но не забываем, что Осаму любитель покопаться в чужом прошлом. Эд бывший агент, который работал на правительство и похоже, что он это совсем не скрывает, потому что об этом здесь знают абсолютно все. А вот причины почему он ушел из элитного легиона собак Вашингтона: не знает никто. Кит предполагает, что был серьезный скандал, поэтому Рампо и решил, что больше его такая работа не интересует. Скажем так, что у Эдо всегда были методы решения проблем, которые выходят за рамки, и классифицируются, как «слишком». Обычно правительственные крысы подобное любят, но только, когда все такие методы исключительно с их подачки. Им не нужны слишком думающие люди, а нужны, скорее те, кто будут беспрекословно выполнять приказы, даже самые дикие. Видимо, что какой-то из приказов ушел в разрез с тем, что готов совершить и сам бывший агент. Остается лишь один логичный вопрос: почему его так легко отпустили? Бывших агентов не бывает, потому что они, обычно, что после того, как покидают правительство — оказываются мертвы. Но непохоже, что Эдо кто-то собирается прибирать, мучать или нагонять: вот работает себе спокойно шефом-полиции Монтаны и особо не парится, когда светится перед общественностью своей довольной рожей, когда пакует очередного преступника и дает интервью перед репортерами о проделанной работе. Все это наталкивает на интересные мысли. И, в очередной раз, подтверждает, что мешки с бабками, что ворвались в Монтану — сделали свою самую большую ошибку, когда решили, что здесь все дастся легко, посредством простых взяток и наращивания полезных связей. Дазай уверен, что шайка бизнесменов даже после такого провала все равно не отступит, потому что, право, но кусок земли здесь слишком аппетитный и жирный. В погоне за наживой все способы хороши, а если это сулит кроме баснословной прибыли еще и нешуточную известность — как тут удержаться. Так что мешков с деньгами тоже можно понять, но они глупят, потому что выбрали не самое удачное место, дабы проворачивать свои аферы. Накахара и его «семья» защищают Монтану слишком преданно. Не стоит злить собак, потому что, когда те защищаются, то сражаются еще более отверженно. Глупцы любят испытывать судьбу. Забавное утверждение всплывает в его голове, потому что, он-то судьбу обожает испытывать, а вот глупцом никак-нет: себя не считает. Скорее человеком, который готов пойти на все, дабы заглушить скуку. И, как он заметил, то в Монтане ему больше совсем нескучно. Вся эта история с войной за территорию будет лишь нарастать, а ему не терпится ринуться в гущу событий, потому что, да, Осаму долбанный безумец, что падок проверять все посредством: не попробуешь — не узнаешь. Терять ему все равно давно уже нечего. Старая жизнь и так канула в лету, в тот самый момент, когда он гнал сворованную тачку прочь за черту Нью-Йорка. Кажется, что это было уже так давно, но нет, прошло всего ничего: какая-то парочка недель, которая началась так сумбурно и продолжает быть хаотичной, что не может не радовать. Совсем скоро лето закончится, а его первая в этом году осень начнется в Монтане, где обычно быстро холодает и, порой, что даже в сентябре уже начинаются заморозки. Ведь ночи тут уже становятся холодными, иногда температура падает до нуля, а еще, на минуточку, лишь конец августа. Погода резко сменилась за последние пару дней. Для Осаму это немного необычно, потому что конец августа и начало сентября в Нью-Йорке — еще чудовищно жаркое лето, когда не продохнуть, а воздух спертый, душный, пахнет гниющим мусором в плохих районах, а люди глотают айс-американо в необъятных дозах, чтобы хоть немного охладиться. Но Монтана — дикая и необузданная, особенно, если брать ту часть штата, что расположена ближе к горам. Тут нет бесчисленных стекляшек и высоток, дорогу размывает дождь, а земля становится дубовой, когда нападают первые морозы. Зима обещает быть холодной. И когда Дазай попадает в свой гостевой домик, что стал его пристанищем, то он сразу понимает, что тут кто-то есть: приглушенный свет настольной лампы из гостиной расплывается огромным желтым пятном, а запах табака очень явно говорит о том, что нежданный посетитель нагло курит. Несмотря на то, что на улице уже заметно похолодало и сам бы Осаму не отказался накинуть пальто на плечи, чтобы скрыться от вечернего морозца, то гостья на его мягком диване предательски легко одета. Йосано лениво курит, глотая апельсиновый сок, который разлит в граненый бокал для виски, что, несомненно, его удивляет. Акико и не пьет? Что в лесу, извиняюсь, сдохло? Она закинула длинные ноги одна на другую, смотрит куда-то в прострацию, вяло блуждая взглядом своих темных глаз, чей естественный цвет, как всегда, скрыт под линзами. Женщина в обычной майке на бретелях, что открывает вид на ее татуировки на руках, а также коротких джинсовых шортах. На ногах, на удивление, никаких каблуков — только лишь стандартные конверсы. Необычно видеть прокурора не при параде, она слишком редко изменяет своему образу изсыканной леди, которая затянута в узкие юбки и шелковые блузы. Даже постоянных массивных украшений нет на ее худых запястьях, которыми она гремит, когда активно жестикулирует. — Когда в воздухе витает запах вишневых духов и табака, то нет сомнений, что это будешь ты, — Осаму появляется в проеме, опираясь на выступ в арке, сцепляя руки на груди, разглядывая отдыхающую женщину. — Сок? Серьезно? — он кивает на ее стакан, за что получает очень уж явный недовольный взгляд из-под пышных ресниц. — Сок и моя последняя сигарета, — устало выдыхает, туша бычок в пепельнице, которая заполнена доверху. Когда Дазай покидал домик, то она была пустая. Забавно. — С чего это вдруг решила стать частью культуры здорового образа жизни? — хмыкает, когда женщина морщится, делая очередной глоток сока, сетуя на то, что это несусветная гадость. — Так нужно, — пожимает плечами, наконец вставая с насиженного места и отставляя бокал, разминает затекшую спину и равняется с адвокатом. Без ее вечных острых каблуков: совсем мелкая. Дышит в росчерк ключиц. Даже необычно, что приходится опускать голову, чтобы смотреть ей в темные глаза, ведь он привык, что они на одном уровне. — Я не просто так пришла, — многозначительно кивает на вопросительный взгляд. — Не знаю как ты отреагируешь, но, — она тотчас дергает майку за концы, снимая ту. — Э? — Осаму даже глазищами хлопать перестает, замерев, как истукан, когда перед ним стоит Йосано, на который из одежды теперь только шорты, да черный бюстгальтер. — Все секси… но? Не то, чтобы ему не нравилась Йосано. Она, право, пиздец, какая горячая, но тут такое дело, что она ему нравится, как подружка. И не проблема в том, что она женщина, потому что спать с женщинами ему тоже нравится, порой нужно разбавлять эти надоедающие члены чем-то более изящным. Но с Акико у них сложилась такая динамика, будто они потерянные брат и сестра, которые нашли друг друга спустя много лет. А с кем-то, кто тебе, как сестра, то спать — ну такое. — Да не буду я с тобой трахаться, успокойся, — недовольно ворчит, поворачиваясь к нему спиною. — Смотри. И он смотрит. Клеймо. На спине женщины, прямо посередине, между лопатками точно такая же выжженная метка с буквой «Н», там еще под нею какая-то надпись, но Осаму не может прочитать, потому что застежка лифчика перекрывает обзор, но от чего-то он уверен, что там, возможно, есть подобный код, как был у Кита. Поясница у Акико тоже не пустует: огромное изображение собаки породы доберман, что грозно скалит зубы и поджимает уши. Пес выглядит угрожающим, каким-то даже пугающим и Дазай не может не согласиться с тем, что как и в случае помощника, то такая собака точно, что олицетворяет женщину. Как верно и точно подобрано. Остается лишь диву даваться. Акико же худая, поджарая, но при этом фигуристая и очень изящная, она оказывается, что очень подтянутая: спина у нее крепкая, хоть плечи и узкие, а руки, словно тростиночки, но какие-никакие мышцы все равно видно. Рельеф на теле имеется. Сейчас будучи темноволосой с почти что черными глазами, то она даже внешне похожа на добермана. Впалые скулы, точеное лицо и длинные ноги. У нее всегда ровна осанка, немного надменный взгляд, хитрая улыбка на губах и мелодичный глубокий голос. Словно кто-то воссоздал добермана в человеческом обличии. И важный аспект здесь играет еще и характер, несомненно, ведь все знают, что собаки такой породы: умные, интеллигентные, всегда держатся с достоинством, но при всем этом, они также не растрачивают себя на пустышек — их доверие нужно заслужить, а когда получил — никогда больше потеряешь. Готовы защищать «свое» до потери жизни, до последнего вздоха, до самого конца. Сдержанные с незнакомцами, но такие теплые и веселые, когда находятся в кругу близких. Это все про доберманов, если что, но предательски похоже на Акико, да? Осаму невесомо дотрагивается до отметки, проводя по ней длинными пальцами, будто это поможет прочувствовать. Руки у него ледяные, поэтому у женщины по телу расползаются мурашки, за что адвокат быстро извиняется, одергивает пальцы, пряча их. Мысленно ругает себя за недальновидность. — Все нормально. Снимай, смотри, что написано, — поддерживает она, оборачиваясь, подмигивает и снова предлагает Осаму тонуть в изучении. Защелка бюстгальтера поддается моментально, а Дазай наконец может прочитать то, что нарисовано темными чернилами сразу же под выжженной меткой. «103118. Стоит, как непобедимая крепость». И немного ниже другая фраза. «10466. Неуловимость ветра, как движение по неизведанным тропам». — Это шифр: закодирована шахматная партия, где белые выйдут победителями при подобном раскладе, — начинает она разрывая образовавшуюся тишину, пока Дазай внимательно рассматривает надписи, представляя в своей голове картину того, как расположены фигуры на шахматной доске и кто из них в этом случае Акико. — Я знаю. У тебя две те же самые партии, что и у Кита, — тихо отвечает он. — Не сомневалась в тебе, — хмыкает. — Жаль, что блондинчик меня опередил, — она застегивает лифчик, надевает майку и разворачивается к нему лицом, наклонив голову набок и смотрит как-то испытывающее. — Это не просто татуировки, ты же понимаешь. Осаму согласно кивает. — Я здесь, чтобы показать тебе все это, — она проводит по запястью, где написаны громогласные фразы на латыни. — И сказать, что тебя ждет то же самое на посвящении. Так что: последний шанс передумать, — голос у нее размеренный, спокойный, будто убаюкивает. Словно не она сейчас предупреждает о том, что ему прижгут кожу раскаленной кочергой, оставляя отметину, как у скота. — Это, несомненно, что все очень круто, — задумчивый, плавающий в своих мыслях. — Вы, прямо-таки, как самый настоящий культ, право. Но зачем? — вполне логичный вопрос. Ему просто необходимо узнать, что ими всеми движет. Неужели без клейма они не семья? К чему все эти мафиозные замашки. Именно, что мафиозные, как-то по-другому он не может это назвать. В голову иной характеристики не приходит, а на языке вертится только лишь сравнение с мафией. — В первую очередь: напоминание. Напоминание о том, что все мы здесь повязаны до самого конца. И, конечно, что это прямая угроза всем остальным. Осаму, как ты думаешь, сколько раз нас хотели убрать, разделяя, пытаясь отбить от стада и перебить по-одному. Но, когда они видят, что за ними придут в случае того, если будет совершенно непоправимое: боятся. Боятся слишком сильно, чтобы закончить начатое. И он, конечно, что понимает. Все вышестоящие один за одного горой. Ему кажется, что все эти люди не из тех, кто подают месть холодной. А из тех, кто сжигают дотла обидчиков и тех, кто вздумал перейти им дорогу. Уничтожают, вырывая заразу с корнем, а после засыпают землю ядом, чтобы на этом месте больше уже ничего не проросло. — Разве до появления здесь мерзких кошельков, что жаждут отобрать земли, был во всем этом какой-то смысл? — ему от чего-то казалось, что бизнесмены новая появившаяся проблема, а до этого ранчо жило самой обычной жизнью. — Не глупи. То, что один человек обладает такой огромной территорией — всегда было костью в горле людей сверху, — тон меняется на какой-то более вкрадчивый, что заставляет адвоката непроизвольно наклониться ближе, а она хватает его за шею, приближая к себе. — Мы давно уже на криминальной стороне, мой дорогой. Сердце делает кульбит. Шум курсирующей крови расходится по телу и отдается в ушах. Глоток воздуха. Теплое дыхание женщины на его щеке щекочет. Аромат ее резких вишневых духов забивается в нос. Ведет от нехватки воздуха, от ее парфюма и от осознания, что он совсем не боится. Ему, блять, это наоборот нравится слишком сильно. Звучит так опасно, и одновременно с этим, что так вкусно. Будто ему предлагают откусить кусок праздничного огромного торта, который заманивает своим искусно сделанным кремом и фруктовой начинкой. — Ну, количество преступников, что обитает на ранчо: рекордное. Так что то, что вы на криминальной стороне не стало для меня открытием, — улыбается. Йосано так близко, что он замечает ее первые морщинки возле глаз, небольшой шрамик на левой щеке, ближе к уху и то, как черные волосы, на самом деле, немного вьются у висков. — Вот и славно, — отпускает его, хлопая по плечу, разрывает этот контакт как-то слишком быстро. — Если ты готов к нам присоединиться, то должен кое-что запомнить: такие как мы с тобой, — она машет рукой так, будто объединяет их жестом. — Мы с тобой никогда не действуем открыто. Угрожаем, делаем подлости, подтасовываем факты, но в тени. Мы не убиваем. Для этого здесь есть люди, которые берут подобную тяжелую ношу полностью на себя. И прежде чем мы просим губернатора разбираться «по-старинке», то делаем все возможное, чтобы кому-то не пришлось марать руки. Убийство — это наш последний козырь. Понимаешь, о чем я? — Предельно. Стражи, ведь так? — он кивает на ее запястье. — Я в тебе не ошиблась. Не только милая мордашка, но и все схватываешь на лету, — она легонько хватает его щеку, оттягивая кожу, оставляя там покрасневшее место. Это так нелепо, что Осаму едва ли сдерживается, чтобы не засмеяться. — Так что ты решил, Осаму? — она спрашивает, но смотрит так, будто уже знает ответ, будто прочитала его по глазам, будто заранее был лишь один правильный, будто ему и не давали выбора. Дазай, несомненно, что все уже давно решил: ему хочется остаться. Если остаться значит погрязнуть во всем этом криминальном мире Монтаны, то он может лишь нырнуть с головой и наслаждаться сполна. То, чего ему так давно не хватало. Потерять все и ступить на совершенно новую, доныне неизведанную и такую скользкую дорожку. Изуродовать себя клеймом. Дать расчертить на теле странные фразы на латыни. Получить позицию на шахматной доске. И восстановить свою жизнь. Просто сделав теперь ее совершенно иной. Нескучной. — Какая я собака? — Ты напоминаешь мне ирландского сеттера, Осаму.

***

Губернатор смотрит едва ли с заметным сожалением, Йосано с гордостью, Милли и Дин одобрительно, Сэм немного испуганно, Лу с интересом, а Рик настолько уже пьян, что все ему кажется первоклассной забавой, которую стоит разглядывать во все глаза, чтобы не упустить ничего важного. Дым от костра уходит далеко ввысь, приятно согревая тех, кто стоит рядом с огнем, потому что на улице уже начались первые сильные морозы. Воздух ледяной, а земля задубела, ведь вчера ночью были заморозки, которы не пощадили: ни зеленую травку, ни кустарники, ни скот, который спешно пришлось прятать в утепленный хлев, чтобы животные не заболели. Металл раскаляется, пестрит красным, от него идет пар, а Акико дарит поддерживающую улыбку своих напомаженных губ, когда видит, что время наконец пришло. Милли же знает, что будет больно: не столько сколько в момент, когда горячий металл дотронется до кожи, а когда это все безобразие начнет заживать. Она, как снайпер, редко участвует в ближнем бою, но однажды был момент, когда ее пырнули ножом прямо в солнечное сплетение. Боль от ножа в плоти была в миллион раз лучше, чем от раскаленной кочерги, что прикасается к телу. Дин не помнит момент, когда получил свою метку, потому что был страшно пьян в тот день. Сэм старался не реветь изо всех сил, он хоть и грузный, огромный здоровяк, но всего лишь ребенок, который боится боли. — Выпей, — Накахара протягивает бутылку с водкой. — Будет легче. Осаму принимает благодарно, отпивает немного, морщась. Что ж, к этому спиртовому вкусу еще нужно постараться привыкнуть. Да и еще нападает какая-то странная дрожь, хотя, неудивительно, на улице собачий холод, а на нем из одежды только широкие джинсы. Вверх полностью оголенный, открывается вид на росчерк красивых ключиц, видную яремную ямку, россыпь забавных родинок на груди, впалый живот с подкачанным прессом и очень явные тазовые кости, что так и торчат, не скрытые джинсами на низкой посадке. На ребрах уже заживает недавно сделанный рисунок, который только-только покрылся корочкой, которую невыносимо сильно хочется содрать, но этого делать никак нельзя. Акико не прогадала, когда сказала, что Осаму ей напоминает ирландского сеттера: с этим согласились абсолютно все. Накахара в том числе, ведь финальное решение всегда за ним. А ведь он и правда похож на породу таких собак: высокий, атлетичный, подтянутый, с каштановыми волнистыми волосами, у него огромные карие глазища, словно у олененка. И только ли во внешности есть сходство. Говорят, что сеттеры способны найти контакт с кем-угодно, они умелые в своем напускном дружелюбии, хотя это все больше маска, потому что такие собаки, как ирландские сеттеры, очень капризны и хитры, ценят свою исключительную свободу, терпеть не могут рутину и все время страдают от скуки, если застряли в будничности. Однако, для других они харизматичны, веселы, становятся душой компании, но наедине, с хозяином, открываются с совсем других сторон, там, где: безумно ревнивы, требуют внимания, жаждут полноценной любви. И чем это не сам Осаму, собственной персоной, ну правда. Ведь где-то подсознательно он тоже хочет наконец развеять скуку, осесть и чтобы его, наверное, что безумно полюбили, но так, что он тоже будет любить в ответ. Преданно и искренне. Такого в его жизни пока что не наблюдалось. Он, от чего-то, убежден, что вряд ли вообще способен полюбить. Хотя, мама говорит, что всему свое время. А матери Осаму верит. Сразу под изображением собаки уже две знакомые фразы на латыни, начерканные идеально выведенным курсивом, с симпатичными завитушками: писал сам губернатор, какая честь, право. Добродушный и коренастый Стив, который делал тату, был крайне удивленный, что сам Чуя поучаствовал в этом процессе, говорят, что это редкое явление, которое происходило лишь дважды: в момент посвящения Йосано — ей он тоже написал фразу вручную, и в тот день, когда разрабатывал с помощью Стива идеальный эскиз для его сестры, которая носит рисунок с изображением афганской борзой на левом предплечье, ну это по слухам, потому что за все время на ранчо, Осаму так ни разу и не видел эту загадочную сестру губернатора. Если исходить из того, что все выбранные собаки предательски похожи на тех людей, которым они были «присвоены», то сестра губернатора ему представлялась: высокой, стройной, очень изящной женщиной с ногами от ушей. Может у нее роскошные волнистые волосы, наверное, что тоже рыжие. А она, в отличии от брата, скорее всего ярая любительница официальной одежды, потому что все те короткие обрывки разговоров, что Дазай слышал, сложили в его голове картину того, что сестра все время убеждает губернатора, что тот выглядит привлекательно и совсем не смешно в своих выглаженных костюмах, шикарных шляпках, портупеях и кожаных перчаткам. Накахара, может, и охотно верит в это, но только вот: клечатые рубашки и широкие джинсы ему как-то роднее. Ultima mors servitium solvit. Только смерть прекращает службу. Что ж, Осаму самолично подписался на смертный приговор, если вдруг осмелиться вновь увиливать и предаст. Предательств тут не прощают. И сам губернатор, и Йосано — очень явно дали понять. Но, от чего-то, впервые за всю жизнь Дазай даже и не думает о том, что будет дальше. То есть, он просто живет этим краткосрочным сейчас, кидаясь в пучину и зная, что возможно в глубинах вод живет кракен, который его когда-то сожрет. Он уже однажды поступил так опрометчиво и это ему стоило всего. Правда есть одно «но». В отличии от момента, когда он подписывал договор о сотрудничестве с «Мори Корпорейшн», сейчас он совсем не чувствует противного ощущения гадкой тревоги, которая расползается по телу, а ее маленькие лапки щекочут, заползая дальше и все дальше, будто бы в саму душу. Canis est custos fidelis. Собака — верный страж. Люди, которые действуй из тени, прикрывают тылы, плетут интриги и сети, как хитрые и справные пауки, что манят жертву, которая и не знала, что ее так словят. Манипуляторы, те, кто дергают за законные ниточки, но никогда не спускают лично курок. Накахара заботится о том, чтобы у каждого была своя миссия. Есть те, кто нападают — люди, которым убийство не чуждо, для которых словно привычка выпускать пулю в морду противнику. А есть те, кто защищают не марая руки. Таких у губернатора меньше и их он ценит с особым рвением. На данный момент Осаму известно только о трех таких людях: Акико, Кейтлин и сестра Чуи. Теперь еще и он. Для них есть лишь одно правило, которое ему озвучила Йосано, когда показывала свои отметины и желала услышать финальное решение, а правило это очень простое: не убивать. Если ситуация требует кардинального решения, то они обязаны оповестить об этом людей, которые специально обучены на такую работу. От чего губернатор так об этом заботиться? Кто его знает. Сэм как-то проболтался, что Чуя верит, что убийцы никогда не перерождаются. Их ждет лишь одно: гнить в земле. Дазай никогда бы не подумал, что такой человек, как Накахара, верит в нечто подобное. Но он не в праве судить. Все мы верим в то, что считаем нужным. Осаму считает, что он так-то убийца, ведь грех за смерть Одасаку лежит на его руках. Не будь он так самоуверен, то друг бы до сих пор ходил по этой бренной земле. Может это и не он подстроил ту аварию, может это и не он никогда не спускал курок, может это и не он мучал, может это и не он убил, но он убийца. Для себя же он считает именно так. Как думают другие — он не знает и, честно говоря, что знать совсем не желает. Водка неприятным комом спадает вниз, согревает желудок, опаляет горло, заставляя втянуть носом больше морозного воздуха, выпустить пар изо рта. Зябко. Так холодно. Ему хватает сил, чтобы сдерживать вспышки дрожи, которые пробирает все тело, когда особо мерзлые порывы ветра больно кусают за оголенную кожу. — Все будет в порядке, — губернатор присаживается на корточки, хватает Осаму за подбородок, заставляя глянуть себе в глаза. — Пей еще. Повинуется. Глотает. И еще раз. Какая же водка мерзкая на вкус — это просто какое-то испытание. Он и вовсе не боится. Знает, что будет больно, но он этого совсем не боится. Не в его стиле, правда. — Ну и чего ты тянешь, губернатор, — посмеивается. — Давай, — искорки в карих глазах, он явно, что подначивает, а когда слышит хриплый смешок, тяжелый вздох и потом… Нет, это все-таки безумно больно. Когда тебе делают татуировку, то иглы вонзаются в кожу, кусая ту, загоняя чернила под, но это несравнимо с тем, что ты чувствуешь, когда расклеенное железо дотрагивается до тела. Взрыв этих иголок, что под кожей: пронзительный, резкий, дикий и какой-то безумный. Дальше подступает то самое чувство жжения, будто горит не только место до которого дотронулись, но и все тело, вся кожа и даже, будто горит все внутри. Ощущение, что ты заживо плавишься. Боль проникает все глубже и глубже: пронизывает мышцы и разрывает ткани под кожей. Первая реакция организма: уничтожить раздражитель. Хочется оттолкнуть, убрать, перестать чувствовать. Но он стоически терпит. Терпит, сжав зубы, закусив внутреннюю сторону щеки так сильно, что рот наполняется кровью, чувствуется этот неприятный металлический привкус на языке. Голова немного кружится, подступает ком тошноты, в глазах темнеет. Болевой шок. Но при этом он чувствует этот моментальный выброс адреналина, когда сердце бешено стучит, дыхание заполошное, а кровь курсирует по венам, отдаваясь набатом в ушах. Острая и невыносимая боль резко сменится на тупую, когда губернатор наконец убирает раскаленную кочергу, что оставила метку в форме буквы «Н» на груди адвоката, прямо недалеко от сердца, где-то еще пару сантиметров, и вот, именно он: орган, что гоняет кровь по телу, заставляя человека жить. Грудь все еще горит, а морозный ветер кусает изуродованную кожу своими ледяными и такими острыми зубами. — Ты молодец, — улыбается голубыми глазами, Сэм спешно подсовывает ему прямо в руки крупный ватный диск, предварительно смоченный в физиологическом растворе, которым он аккуратно вытирает место ожога, пока Осаму шипит, потому что, сука, печет. — Аки, дай мне мазь и марлевую повязку, давай быстрее. Йосано моментально слушается, передает нужное губернатору, который тут же забирает флакончик с бепантеном, согревая в ладонях, пока Дазай смотрит внимательно на то, как на груди горит метка, словно он теперь просто-напросто скот, которому место в хлеву. Так же ранчо маркирует местных животных. И людей. Все псы тут отмечены своим хозяином. Теперь и он. Осаму никогда не обращал особого внимания, точнее, правильно будет сказать, что не заострял внимание на широкой груди Накахары, потому что это пытка для разума, который будет тотчас рисовать горячие картинки, где губернатор в главной роли. Поэтому, когда Чуя обрабатывает место ожога, закрывая подпаленную кожу марлевой повязкой, а после накидывает Дазаю на плечи свою рубашку, то в его поле зрения все же попадает надпись, которая выведена печатными буквами и красуется в подключичной зоне: «Fides canis meretur tutelam domini», что с латыни означает довольно громогласное выражение, которое дословно переводится, как «Верность собаки заслуживает защиты хозяина». Это тогда, что получается: «Гав-гав, да, губернатор?». — Красава, мужик, — хлопает его по плечу Дин, Милли согласно кивает, показывая «класс» большими пальцами, когда с обработкой раны покончено и Осаму кутаясь в предложенную рубашку, может наконец забыть все это, как страшный сон, хотя боль все еще чувствуется, но отдаленно — водка незамедлительно работает, как обезболивающее. — Теперь ты часть семьи, Осаму, — Йосано горделиво задирает нос, подходя к нему, легонько приобнимая, чтобы не сильно задевать пораженную ожогом часть кожи. Все постепенно расходятся, дабы продолжить заниматься своими вечерними делами, ведь заморозки заставляют ковбоев пошевелиться и спешно заканчивать работу, которую они делают перед наступлением холодов. Пока что забот еще вагон, а разгребать это нужно самостоятельно, ведь начальник строго сказал, что в этом году он им не мамочка и, если все будет не в лучшем виде, то выпорет каждого из них, как сидорову козу. От чего-то коренастые, двухметровые мужики таких угроз от Накахары боялись. Черт из знает почему. Акико кутаясь в зеленый шарф, машет рукой на прощание, скрываясь в теплом доме: сегодня она остается на ранчо, чтобы завтра вместе с губернатором поехать по каким-то делам в Хелен. Как понял Осаму, то в столице находится человек, которого они желают заманить на освободившееся место начальника охраны окружающей среды штата. Судебное заседание по поводу бывшего же, назначено на конец сентября, а пока тот находится под строгим домашним арестом. Генри, вроде-как, что мучают Эд и Кит, которые пытаются заставить мужчину выдать важные имена, но пока безуспешно. Кит слишком боится, зря, потому что он боится совсем не тех людей. Звездное небо, холодный ветер, кромешная тьма, тяжелая тишина и запах табака, потому что губернатор пыхтит сигаретой, что-то обмозговывая, а потом его хриплый голос разрезает затянувшееся молчание: — Ты небось думаешь, что традиции у нас кощунственные, — Осаму хмыкает, потому что он думал лишь о том, что Накахара стоит в легкой майке, отдав свою рубашку, а адвоката даже с верхней одеждой колотит от холода. И как губернатору не мерзнет, твою же мать. Тот даже не морщится от очередного ледяного порыва. — На самом деле я думаю, что водка — зло, — Дазай для подтверждения глотает еще разок из бутылки, тем самым вызывая смешок. — Замерз? — смотрит на то, как у адвоката руки ходуном ходят, его нехило так потряхивает. — Идем в дом. Камин зажгу, погреешься. И не только водкой, — улыбается, когда Осаму, который, судя по всему, вошел во вкус, снова отпивает обжигающий алкоголь. — Сейчас напьюсь, разморюсь и усну, — смеется Дазай, когда его манят за собою, легким движением руки. По правде говоря, то боль, конечно, стихла, но все равно какой-то отголосок еще присутствует и в раскаленном железе на коже нет ничего, абсолютно ничего, приятного. Поэтому упасть в сон, где не будет каких-то фоновых мыслей или извечного самокопания — хочется дико. Вроде как все идет своим чередом, Осаму сам принял такое решение и оно ему даже нравится, но это был бы не он, если бы снова себя не стал донимать очередными муками совести. Вот такой вот он человек. С этим ничего не поделать. В Монтане нескучно. Он заслужил доверие. У него есть клеймо. Он часть семьи. Так много новой информации, что полностью перебивает старые тяжбы, но от них все равно никак не убежать. Сколько он бы не пытался, но где-то на подкорке будет ежедневно биться мысль: «Что я вообще делаю?». Осаму верит в свою преданность, если ему будет интересно подобное играть. Сейчас ему точно, что очень и очень интересно. Но что же будет дальше? А что, если вдруг, ему надоест строить из себя послушную собачонку? Он же только что подписал себе смертный приговор, оставляя на теле отметку, которую не смыть, не убрать и не забыть. Избавиться от этого шрама можно будет лишь посредством того, что он отрежет кусок изуродованной кожи с клеймом. Он думает, что рано или поздно ему и правда надоест, но вопрос лишь в том: насколько долго он продержится. А может, вдруг, подключится что-то еще, что заставит его удержаться. Сможет ли он быть по-настоящему искренним. Впервые в его жизни. Люди здесь какие-то близкие. Несмотря на то, что большинство просто неотесанная деревенщина. Несмотря на то, что они тут поголовно преступники. Несмотря на то, что он их знает всего ничего. Несмотря на все это — ему действительно было легко дать себя заклеймить, чтобы пробыть здесь хоть немного дольше. Чтобы на него смотрели вот так: с поддержкой и уважением. И это разнится с тем самым уважением, которое он получал каждый раз закрывая особо громкое дело в Нью-Йорке. И не сравнится даже с тем, когда его узнавали, как только он называл свое имя. Это все абсолютно противоположное от того, что он вообще когда-либо ощущал ранее. Этот культ собачьей преданности его безумно подкупает. Да, Осаму, который в такое никогда не верил и всерьез не воспринимал, от чего-то последнее недели особо проникся. Это так странно, так необычно и невероятно его будоражит. На подсознательном уровне он желает узнать что же будет дальше. А пока дубовая дверь скрипит, включается не особо яркий свет, потому что настольные лампы дарят лишь приглушенные всплески желтоватого марева, а по гостиной расходится аромат горящих поленьев, которые Накахара поправляет кочергой, в такт пританцовывая ногой, потому что играет какая-то спокойная музыка с винилового проигрывателя, где пластинка кружится, издавая приятную мелодию. Осаму наблюдает за всем этим как-то фоново, потому что веки тяжелые, а в голове шум. Водка делает свое дело. Мягкая подушечка на бархатистом диване очень удобно подворачивается сперва под руку, а потом уже и под голову, поэтому Дазай пользуется поправкой на алкоголь в крови, недавнее увечье и тотальную усталость — отрубаясь. Чуя лишь хмыкает этому, когда замечает, что все же адвокат заснул. Он складывает его длинные ножища на диван, располагая Осаму поудобнее, накрывает клечатым пледом, хлопает кнопкой выключателя на настольной лампе, оставляя гостиную лишь в освещении горящего камина, а сам отправляется на второй этаж, чтобы тоже немного поспать. Завтра его ждет куча дел, именно губернаторских дел, вот их черт побрал.

***

Все так же пахнет горящими поленьями, немного дымом, приятный отголосок аромата табака и чего-то еще сладкого, но вроде как и тяжелого, густого, словно это ваниль, закрадется в нос. Будит его все-таки резкий звук, будто что-то свалилось на паркет и звучно так клацало пока катилось. Тихие матюки. Голова ужасно раскалывается. Дико хочется пить. Будто во рту образовалась долбанная пустыня Сахара, не иначе. Веки настолько тяжелые, что приходится чуть ли не насильно, через огромное «не хочу»заставить себя, чтобы их наконец разлепить. В дополнение ко всему этому, еще и грудь тянет тупой болью, из-за который едва ли удается двигать плечом и рукой, совсем неприятное ощущение. Осаму протирает глаза тыльной стороной ладони, зевает, пытается припомнить, когда это он так удобно успел улечься на диван, если засыпал не лучше, чем конь в стойле, да и еще пледик себе откуда-то украл. Видно, что водка умеет стирать нехилую дозу воспоминаний перед сном. Ну, это помимо ее таланта к тому, чтобы работать, как самое лучшее обезболивающее. А и усыплять, кстати, тоже. — Разбудил? Извини, эти дурацкие запонки, блять, — Накахара недовольно морщится, когда Дазай выплывает, словно тень, в коридор, откуда и исходил шум. Губернатор же крутится, как юла, быстро собираясь. Помнится у него сегодня дела с Йосано в Хелене. — Все нормально, — давит улыбку Осаму. Картина с бодуна приятная: Чуя в шикарном костюме от какого-то именитого дизайнера, идеальная белоснежная рубашка, неизменные портупеи, жилетка и какие-то жутко блестящие лакированные туфли. На плечи накинуто черное кашемировое пальто, а руки в перчатках поправляют чокер, что врезается в его сильную шею, где вены так надулись, кажется, будто сейчас и порвут это несчастное украшение. Жилки прямо таки пульсируют. Раздражен. И гадать не нужно. — Осаму, ты тут сегодня ночевал? — цокот острых каблуков со стороны лестницы, даже не нужно угадывать, чей это голос. С такой издевкой говорит лишь одна женщина на этом ранчо. — Он уснул на диване, — губернатор кидает злостный взгляд, который на корне отрезает все последующие насмешки, которые уже хотела выдать Акико. Женщина, какая-то предательски довольная. Ну, у нее так-то бодуна нет, неудивительно. Пышет свежестью и радостью. Дазаю даже завидно. — Я правда спал на диване, Аки, — Осаму ловит расстроенный взгляд темных глаз, а поджатые губы ярко описывают ее недовольство подобным безобразием. Как же она пытается устроить личную жизнь бедного Накахары. Аж смешно становится, ей-Богу. — Поедешь с нами в Хелен? — переводит тему, кидая молчаливый вопрос Чуе, будто спрашивая у него лишь одними глазами: «Можно же уже, да?», Накахара ничего не отвечает, пожимает плечами, а после лишь кивает. Разрешает. Вот оно: доверие пускает корни, правильно? Стоило всего-то оставить на себе метку, как на скоте из хлева, набить изображение собаки и парочку фраз латынью. Неплохая такая цена. Адвокату, честно говоря, ужасно хочется уже более серьезно внедрится во всю «кухню» этого штата и, раз теперь он часть «семьи», то от чего бы ему упускать подобный шанс. Заодно может и познакомиться со всеми потенциальными «нашими», чтобы уже более точно знать кому тут доверяют, а кому не очень. К людям нужно присматриваться, если он хочет тут задержаться. А то, что хочет — факт, потому что иначе бы не разрешил уродовать свое тело ожогами, да татуировками. Им же теперь с этим всю жизнь жить, как-никак. Хотя, он все же думает, что это все временно, пока не надоест. Пока что не надоело, так что вперед-вперед. — Мне бы пару минут на сборы, — виновато улыбается Осаму, когда краем глаза замечает, что на нем все еще чужая рубашка. — Двадцати хватит? — Накахара кидает взгляд на наручные часы, что торчат из-под рукава пальто, они сверкают инкрустированными мелкими камнями в дневном свете, который заливается через огромные окна в дом. Сегодня, на удивление, в Монтане жутко солнечно. Дазай мысленно прикидывает, что справился бы и за десять, но вслух этого не скажет, ведь лишнее время на безделье никогда не было для него помехой. Как минимум, что выдуть сейчас литр воды, глотнуть кофейку и закурить — не помешало. А на душ и смену одежды, и правда, что хватит десяти минут. — Я постараюсь, как молния, — Дазай тянется, чтобы снять чужую рубашку и отдать, все-таки некрасиво так. Не его элемент гардероба. Это если бы они встречались, то да, он вещи парня своего порой тянул. Потому что снова таки: его гардероб сплошные костюмы. Дома в костюмах не ходят, сами понимаете. — Оставь себе, — останавливает жестом его губернатор. — Тебе помочь с…ну, знаешь, — от чего-то Накахара мнется, когда цепляется за открывшуюся повязку на груди, ведь адвокат расстегнул рубашку, желая ее вернуть. Акико давится смешком. — Губернатор, я большой мальчик, — подмигивает Осаму, на прощание отсалютовав, прежде чем вылететь из дома в свое пристанище и начать сборы. Двадцать минут — идеально. Когда дверь за адвокатом хлопает, то насмешливый голос Акико режет слух, своими искусными кривляниями, заставляя Накахару непроизвольно закатить глаза. — Тебе помочь…ну, знаешь, — тянет фальцетом, едва ли сдерживая порыв хохота. — Закройся, — отгавкивается, но выглядит крайне неубедительно, потому что Йосано так-то права. Звучало по-идиотски. Накахара бы хлопнул себя ладонью по лбу, да только вот, это не поможет ему. Слова вернуть назад нельзя. — Да он же тебе нравится, — продолжает колоть, все никак не успокаиваиваясь, чем ужасно раздражает и так уже раздраженного губернатора, который сегодня встал не с той ноги. Как, впрочем, и каждый день на протяжении последних нескольких лет. — Нравится, но не в том плане, в котором ты себе думаешь, — парирует, вызывая удивление в темных глазах, предвещая следующий вопрос, продолжает. — Я прекрасно вижу, что он играет невинную овечку передо мной. Умный, хитрый, с работающей головой. Разве не именно такой нам был нужен человек в теневую сторону прокуратуры? Особенно, когда наши враги наращивают силы. Чем больше сейчас на нашей стороне подобных людей — тем лучше. Йосано понимающе хмыкает, подходит ближе к Чуе, чтобы взять его щеки в ладони, притягивая к себе и легонько чмокнуть в нос. Накахара будет забавно морщиться от этого невинного поцелуя, но раздражение вмиг спадет, а улыбка поселится на тонких губах. Акико порой кошмарно бесит, но своей жизни без нее, он больше и представить не может. Тогда, десять лет назад, она ворвалась, как чертов ураган, который пытался скрыться от погони, разрушая за собою все к чему притронется, но здесь, на ранчо, она наоборот сумела все восстановить. Хаос в коробке. Хаос, который тогда был так нужен. А он был нужен этому хаосу, чтобы его обуздать и направить в правильное русло. Они идеальные составляющие, как пазлы, которые воссоединившись, смогли закончить картинку. — Тем более, — продолжает Накахара, будто бы невзначай. — Ты знала, что он встречается с Китом? — Ой, прошу тебя, я искренне люблю Кита, потому что, ты сам понимаешь — он ясное солнышко, — Чуя согласно кивает. Помощник действительно слишком светлый человек. Несмотря на то, что он живет и работает в таком криминальном мире, но его это совсем не изменило. — Как ты думаешь: как быстро ему надоест то, что Кит такой хороший? — Акико умеет чувствовать людей. И она чувствует, что Дазай в погоне за вечными авантюрами. Иначе, он бы не оказался тут, разрушивший свою, вроде как, неплохую жизнь. Йосано тоже не промах и любит покопаться в чужом прошлом. В этом они с Осаму очень похожи. — А давай не будем обсуждать личную жизнь других настолько уж углубленно, а? Я тебе не Эд. С ним вали сплетничать, — недовольно ворчит Накахара, когда темные глазки стреляют искорками с намеками. Эта безумная женщина конкретно достала. Сперва Кейтлин, теперь еще и адвокат беглец. Да нет у него времени на это все, ей-Богу! — Ты сам начал! — обиженно дует губы. — Это, чтобы ты, блять, отстала от меня! Дубовая дверь отворяется, в проем просовывается каштановая макушка, где обычно торчащие в разные стороны кудри, сейчас же были идеально уложены, а вид явно, что посвежевший и уже не такой заспанный. — Мы едем в Хелен? — улыбается, когда оба оборачиваются на Осаму, наконец прекращая свою перепалку.

***

Их финальным пунктом назначения в Хелене становится огромная, просто кошмарно высоченная стекляшка с кучей этажей, что на секунду возвращает Осаму в Нью-Йорк, потому что для него это слишком привычное зрелище, которое он после переезда в Монтану, видит теперь предательски редко. И все это огромное здание принадлежит лишь одной компании, чье название гордо висит огромным баннером с самого верха: «Бассет и Хаунд». Оказывается, что Йосано и Чуя ехали сюда для того, чтобы уговорить какого-то своего старого друга стать начальником охраны окружающей среды штата Монтана, вместо снятого с должности Алекса Достоевского, который находится под домашним арестом до момента первого судебного заседания, где ему будет вынесен приговор на основании всех доступных доказательств о его коррупционной деятельности. «Бассет и Хаунд» — это акулы лодочного бизнеса в штате Монтана, которые монополизировали рынок. Их лодки и сопутствующее оборудование считаются лучшими в штате, так что у конкурентов просто нет шанса, дабы посеять хоть немного в лучах славы. Но, кроме того, что компания зарабатывает миллионы, она еще славится тем, что ее владельцы, фамилии, которых отображены в названии, известны своей консервативной позицией, что касается традиций Монтаны, а так же сильной политической позицией и активным желанием участвовать в жизни штата, с экологической стороны, кстати, тоже. Оно и неудивительно, ведь «Бассет и Хаунд» старожилы Монтаны, которые, как и сам губернатор, хотят защитить штат от грязных мешков с деньгами, что пришли на чужую территорию и нагло качают свои права. Компания, кстати говоря, активно поддерживала кандидатуру Накахары на выборах губернатора. Длинные коридоры с молочными стенами и простенькими картинами на них, улыбчивая девушка за стойкой, мордоворот в форме, который приветливо улыбается, когда видит губернатора и радостно провожает Чую взглядом. Лифт поднимается на последний этаж, а когда они втроем выходят из него, заворачивая вправо, то женский мелодичный голос окликает: — Чуя? — губернатор испуганно оборачивается. Черт, они же все просчитали, ее сегодня не должно было быть в офисе. Если он узнает, что это опять чертова Йосано все подстроила, то убьет ее своими же руками. Вот стерва! — Тайра, — Накахара лишь одним взглядом спрашивает у Акико: «Ты замешана?», но когда видит не менее испуганный взгляды женщины, то понимает, что похоже судьба решила с ним сыграть сегодня злую шутку. Высокая, право, что только из-за своих острых каблуков, каштановые длинные волосы, часть мелких кудряшек заправлена в неряшливый пучок на затылке, больше карие глазки, которые сейчас недобро сверкают из-под пышных ресниц, ровный носик, впалые щеки, россыпь милых веснушек и поджатые губы. Она цокает каблуками опасно приближаясь, словно какая-то фурия, вмиг рванется с Накахарой. Она стройная и изящная, в шикарном, идеально выглаженном брючном костюме, но выглядит довольно угрожающей, когда длинный палец направляется в грудь губернатора, тыкая в нее. — И что ты тут делаешь? — щурится, кажется, что будто даже подрагивает от ярости. — Разве ты не перенес все дела в Биллингс, только чтобы со мной лишний раз не видится, а? Чуя вдыхает побольше воздуха, стараясь держать себя в руках. Не хотелось бы утро начинать со скандала, но с этой женщиной, черт, это за гранью возможно. И он же действительно все просчитал, чтобы с ней не встретиться. Но, блять, не свезло. Сейчас точно, что будет перепалка, особенно после того, что случилось. Нормально они так и не поговорили. Ну, как поговорили вообще-то, просто количество разбитых сервизов на кухне, которые спешно прибирала Тина, увеличивалось в геометрической прогрессии в момент их последней беседы. — Надеялся, что не встречу тебя, — спокойно отвечает он, отцепляя ее руку от себя. Чувствуется, как раньше, такой хрупкой и знакомой. Даже приятные воспоминания навевает. Но если нужно все оборвать, то он такой человек, которые несмотря ни на что — обрывает. — Ты к Джиму? Серьезно? И что тебе понадобилось от этого идиота? — шипит Тайра, быстро глядя на спутников Чуи. — Аки, давно не видела твою хитрую рожу. — Взаимно, Тай, — натянуто улыбается Йосано. Осаму она лишь кивает, даже не желая с ним разговаривать, потому что все внимание переключено на Накахару. Не будь они в офисе, где куча ее подчиненных, то точно бы забила того каблуками, ей-Богу. Она такая злая, что эту злость нужно срочно выплеснуть. — Хочу предложить ему место начальника охраны окружающей среды, — Чуя смотрит как-то опечалено. Она такая же красивая и ужасно разъяренная. Прямо такая, как и была в их последнюю встречу. — Ему? — едва ли не срывается на крик. — Да ты ахуел? Ты же прекрасно знаешь, что он тупой, как пробка, и нашу компанию всегда тянула я. Вместо того, чтобы предложить мне это место… Ты, как всегда, не пускаешь меня во все эти темные дебри, да? Ради моей безопасности, ага, конечно. Ну и сука, — смеется, истерично, видно, что вот-вот и взорвется. — Давай не делать скандал. Много зрителей, — Накахара оглядывается, когда люди беспокойно перешептываются. Это не очень хорошо. Лишние сплетни. — Да-да, конечно. Губернатору не пристало ишкаться с какой-то истеричкой, — разводит руками. — Только знали бы они, кто в поте лица пахал над твоей предвыборной компанией. А чертово клеймо даже за это не заслужила, — спускается на шепот. — За пять долбанных лет, — снова смеется, но теперь как-то скорбно. Йосано не выдерживает: ей одновременно и жаль женщину, и в то же самое время — нет. Потому что она все равно никогда не поймет глубины того поступка: да, некрасивого; да, ужасного; да, разбивающего, но чертовски правильного. Клеймо — это не привилегия, это ошейник. И не всем он нужен. Тайре точно. Как бы она не хотела. — Хей, Тай, ну правда, все смотрят, — Акико подходит ближе, немного приобнимает, а Накахара поджимает губы. Ударил бы сейчас что-то, да нельзя так себя вести, он же, твою мать, губернатор. Осаму за этим лишь молча наблюдая. Не нужны ему дополнительные пояснения, потому что и так все предельно ясно. Рука сама рефлекторно тянется до побаливающего ожога, который постепенно покроется корочкой, но шрам останется на всю жизнь. Не будь он авантюристом, то никогда бы не позволил подобное с собой сотворить. Но он всего лишь авантюрист в бегах, что пытается скрыться от скуки. Будь на месте Тайры, то никогда бы не хотел получить отметку, как у скота, да и начеркать на себе глубокомысленные фразы на латыни, что пестрят метафорами о собачьей преданности. Правда, кто он такой, чтобы знать о чем могут мечтать другие. Чего они желают? Сам-то Дазай не мечтает. Так что и судить тут не о чем. — Прочь с моих глаз. Валите к Джиму, он небось, как обычно, курит в кабинете и играет в дартс, — Тайра высвобождается из хватки Йосано, вытирая выступившую слезинку, которая так некстати показывает все ее истинные эмоции. — Тайра, правда, но тебе все это не было нужно. Прости, еще раз: прости. Все это, для твоей же безопасности, — Накахара смотрит в пол, чувствуя, что нужно что-то сказать. Все-таки уже больше года не виделись, а это все, что он может из себя сейчас выдавить. — Да, что ты знаешь от том, что мне нужно? — выплевывает слова. — Идите вы все нахуй, — красивое лицо с застывшей гримасой праведного гнева, последний взгляд на поникшего губернатора, разворачивается на каблуках, уносясь прочь под тихие шепотки подчиненных, которые стали невольными свидетелями подобной сцены. Тишина. Предательски неловкая тишина, которую развеивает лишь тихий смешок Акико, который скорее от нервов, чем специальный, как, если бы это была ее очередная насмешка. Как-то тут совсем не до насмешек. Ей и правда жаль, что все вышло так некрасиво. Но в этой ситуации она на стороне Накахары. Да и в любой другой, точно, что тоже будет на его. Хотя, с Тайрой они были близкими подругами. Многое поменялось, когда Чуя стал губернатор. На такой странной ноте они продвигаются вглубь коридора, следуя к двери, где на табличке курсивом выведено «Джим Бассет» и прежде чем войти в помещение за Чуей, то Дазай придерживает Акико за руку, тихо шепча: — Почему она так хотела клеймо? — он и правда не понимает. — Потому что желала быть частью семьи, — отвечает ему Йосано, улыбка какая-то слишком грустная. — Правда, ему, — кивает на Накахару, который уже жмет руку Джиму. — С ней, наверное, хотелось немного другой семьи. Не связанной узами собачьей преданности.