Долбанная Монтана

Самый первый снегопад накрыл Монтану первого ноября. Словно заколдованные снежинки кружились в диком танце, засыпая собой все вокруг, создавая прекрасный белоснежный ковер, что окутывает: и города, и поля, и бескрайние пустоши. И ветер лишь подмахивал стихии, будто бы сам наслаждался тем, что можно создать такую красоту. Они работали в прекрасном тандеме, неразрывно, так слажено, что можно лишь было завороженно наблюдать. Все превращалось в белоснежную бездну. Есть что-то прекрасное, такое сакральное и волшебное во всем этом. Будто снег был нарисован одним из самых талантливых художником. Будто написан гениальным поэтом. Будто его создали и вовсе не на этой планете. Сказочно. Такое простое природное явление, но как же оно иначе ощущается, когда в снегопаде каждый может найти для себя что-то свое. Со снегом у всех обособлено море разных, а главное, что своих, личных ассоциаций. Для кого-то они могут быть такими комфортными, мягкими и чертовски уютными, что отдаются разгоряющимся огнем в сердце, а после расползаются по телу теплыми мурашками. А для кого-то снег слишком холодный, слишком убивающий, такой, что создает атмосферу полного уныния и отчаяния. Всего лишь один снегопад в начале ноября, а так много разных воспоминаний: для кого-то окрашенных в яркие и теплые краски, а для кого-то уничтожающий все светлое, что когда-либо зарождалось в душе. Для Йосано снег ассоциируется с первым снегопадом в жизни ее дочери, когда они вместе с мужем гуляли по заснеженным улочкам Сиэтла, ловили белоснежные точки ртом, наслаждались новогодней атмосферой, весело смеялись, упивались горячим глинтвейном. Они задорно хохотали, когда малышка делала свои первые шаги, а маленькие ножки утопали в небольших снежных горках. Как ее любимый мужчина сделал то самое фото, которое она уже столько лет хранит в том самом ящике тайн, что покоится под кроватью в ее квартире в Биллингсе. Они целовались, когда вьюга усиливалась, совсем не обращая внимания на то, что пестрый красный шарф Акико сдуло ветром и он унеся в неизвестном направлении. Никто не стал его ловить. Они были так беззаботны. И были так счастливы. Пока… Для Рины снег — это всегда напоминание того: как босые ступни утопают в сугробах; как ей кошмарно холодно; как алая кровь падает на белоснежный ковер; как ее руки дрожат; как жизнь медленно покидает тело; как она из последних сил толкает двери медицинского кабинета; как слезы непроизвольно наворачиваются на голубые глаза, ведь ее настоящий цвет глаз — голубой, который она желает скрыть и больше не видеть. Потому что голубые глаза проронили слезы, а фиолетовые больше не смеют. Для нее снег — это борьба за жизнь, и за то, чтобы получить второй шанс, и за то, дабы хоть еще разок посмеяться и улыбнуться. Для Осаму снег навсегда запомнился теми безумными выходными в Париже, когда он наконец вырвался на новогодние праздники и смог отвезти маму на каникулы в столицу Франции, ведь она всегда мечтала там побывать, но жизнь ее была нелегкая, а забот слишком много. Тот самый первый гонорар после успешно закрытого громкого дела, что и подарило ему известное имя, дало статус. А еще позволило оплатить два билета, снять лучший номер с видом на Эйфелеву башню и организовать приватную экскурсию в Лувре для них с Лизой. И он никогда не забудет, как они с мамой танцевали под песню, которую играл уличный музыкант, а снегопад все усиливался и усиливался. Мама искренне улыбалась. Для Сэма снег напоминание о том, как ему приходилось прятаться в заброшенных или покинутых домах на окраине штата, где он грелся лишь найдеными куртками на свалках, а зачерствевший хлеб, что покрылся зеленой и неприятной плесенью — был самым изысканным лакомством. Старые, дырявые сапоги, в которые приходилось подкладывать картон от коробок. Теплая вода, когда удалось найти дом, где еще не отключили коммуникации. И выкинутая кем-то сломанная игрушка, что стала для него лучшим новогодним подарком. Для Кейтлин снег — это та самая первая влюбленность в колледже, когда она впервые в жизни обезумела от парня. Он был таким прекрасным, но таким плохим. Она знала, что любить его неправильно, но все равно не могла удержаться, падая в эту бездну. Наверное, что именно тогда ее начало тянуть к сомнительным личностям, к тем, кто выходит за рамки нормального. И ей так нравилось, когда он ломал кости обидчикам. Нравилось, что он может убить, если захочет. Нравилось, когда его костяшки сбиты, а на скуле расцветает синяк, потому что он вновь решал вопросы банды кулаками. Нравилось ездить с ним на его черном матововом мотоцикле, рассекая улочками. Нравилось, что, несмотря на свой дрянной характер, — ее он тоже любит. И их отношения были деструктивными и опасными. Но их первая зима была такой потрясающей, что Кейт до сих пор любит снег. Для Чуи же снег — это тяжелая ноша, что легла на его плечи. Отец умер в ноябре. Первая зима на ранчо, когда этой огромной территорией стал руководить малец, у которого еще молоко на губах не обсохло. Ему бы заниматься всей той подростковой хернею, что под стать ребятам его возраста, но он упорно разбирается в том, как удержать ранчо, дабы оно не ушло в минус. Как обеспечить эти тысячи акров? Чем кормить скот? Как настроить бизнес? Как удержать все это? Снег для него та самая холодная зима, когда ему пришлось научиться всему, чтобы не пропасть. Чтобы не потерять отцовское наследие. Для него снег — это одновременно и боль утраты, и свалившись ответственность. А еще напоминание, такое явное, гласное напоминание, что несмотря ни на что он хочет, чтобы ранчо жило всегда. Даже после его смерти. Ведь, она рано или поздно наступит. Он желает оставить после себя ранчо. И семью. Такую, которая никогда не бросит, которая будет держаться друг за друга, которая поляжет, но сохранит взаимную преданность. Снег — это ранчо и семья. Для Рампо снег — это тот самый отрезвляющий удар, что пора все оборвать и закончить, потому что он желает для себя лучшего конца. Он желает новой жизни. Той жизни… Той, где его будут уважать. Той, где он исполняет приказы тех, кто считается с его мнением. Той, где будут не только лишь подлости и грязь. Той, где он наконец сможет вздохнуть полной грудью. Той, где он почувствует себя наконец свободным. А быть свободным — это разорвать связи с правительством. В снегопад Эд решает, что пора заканчивать работать на Вашингтон, хватит с него этих глупых приказов и учтивых улыбок, которые сопровождают самые сумасбродные вещи. Он больше не пес Белого дома. Он решил, что найдет другое место, чтобы честно служить. Потому что в службе нет ничего плохого. Главное, чтобы хозяин попался хороший. Для Кита снег — это момент, когда пуля попадает в живот, разрывает плоть, как он чувствует невыносимую боль, как тело берет страшная судорога, а какой-то голос на фоне истерично кричит ему ни в коем не отключаться. Снег — это умирать на белоснежном ковре, окрашивая белый в красный, своею же кровью. Снег — это ловить отголоски уходящих воспоминаний: видеть лицо матери, помнить бархатистый смех брата, слышать ругань отца, и жалеть, что столько всего не успел. Снег — это ненавидеть себя за то, что влюблялся не в тех, надеясь, что сможешь их изменить, хотя, заведомо знал, что им это совсем не нужно. Снег — это хвататься за угасающую жизнь, сжимая охладевшими руками рану. Снег — это просить прощение у вселенной. Снег — это верить, что однажды он обретет свое место. Снег — это верить в любовь, даже до последнего вздоха. Столько людей, столько разных историй и столько совсем кардинально противоположных воспоминаний, что связаны с таким, как и говорилось ранее, что откровенно простым природным явлением. Ведь снег — это только лишь атмосферные осадки, которые образуются в облаках при низких температурах. Кристаллы соединяются, формируя те самые снежинки, что падают на землю, если в воздухе минус, а они из-за этого не могут растаять. Вот, что такое снег. И ничего больше. Забавно, правда? Свой первый снег в Монтане, Осаму проводит на все том же крыльце, укутавшись в теплый плед и любуясь тем, как бескрайние поля, и едва ли еще зеленая трава, накроется белоснежным одеялом, которое хрустит под ногами и тает, если словить одну из снежинок на ладонь. Воздух морозный. Ветер колет щеки, кусая за них так, что кожа моментально краснеет. Солнце уходит за горизонт, а на ранчо надвигается вечер. Закат сегодня прекрасный: багряный, такой яркий, будто и вовсе нарисованный, словно кто-то смог воплотить в жизнь самую красивую картину, что вышла из-под мазков кистей талантливого художника. Того самого, что живет творчеством. Находит в нем отдушину. Отдушина Дазая же: в виски, сигарете и символах, что ранее были на его запястье, но уже давно смылись, а теперь он бережно хранит их в своей голове, навсегда запомнив. И Осаму разгадал, он знает, что хотел ему сказать губернатор. Что тот несмотря ни на что, все же решает подыгрывать. Ввязался в это с особым рвением, да? А может, что у него есть какие-то свои мотивы, кто знает. Дазая — это все, честно говоря, невероятно веселит. Поездка в Вайоминг пахнет, как очередная проверка и от этого ему чертовски смешно. Потому, что словно кто-то наконец воплотил все тайные желания адвоката в реальность: сплошная опасность и игры в «кошки-мышки», где заведомо никто не выходит победителем. От чего-то исход этой партии заранее выглядит, как ничья. Осаму знает. Губернатор, вероятно, что тоже. А как иначе? Он бы тогда не оставлял зашифрованные послания, не отправлял в другой штат, на встречу с человеком, который похоже, что плотно был повязан с тем самым темным прошлым, от которого убегал Дазай. Одна тайна на всех, которую раскрыл его, к сожалению, что уже погибший друг. Земля ему пухом. Одасаку был хорошим человеком: чести и принципов. Плохой адвокат не раскрывает конфиденциальной информации о подозрительных клиентах, а хороший адвокат не берется за дела людей, которые пахнут проблемами. Жалеет ли Осаму, что когда-то упрямо проложил себе дорогу, дабы погрязнуть в том всем дерьме, что связано с персоной Мори Огая. От части — да, потому что это потянуло за собой убийство Сакуноске. Такого конца он не заслуживал. Что же насчет всего прочего? Нет, не жалеет. Он прекрасно знал, какой именно проект финансирует Огай. Знал, что происходило с этими детьми. Знал, что крупные шишки из верхушки тоже завязаны. И все равно сказал «да». Не ради денег, даже не ради наживы или признания. Все это у него уже было из без работы на Мори. Он согласился лишь, потому что это было чертовски опасно. А потом сам же и завалил дело. Огаю светил немалый срок, но Осаму уверен, что его отмазали. Правильные правительственные крысы на быстром наборе могут многое. Небось все перекрутили. Так, что и СМИ прикопаться не смогли. Не впервой такое творят. Система довольно старая и всегда работает слаженно, как хорошие швейцарские часы. Разочарован ли в нем губернатор? Он не выглядит, как человек, который стал бы поддерживать подобные инициативы, как издевательства над детьми в научных целях, а покрывать подобное — тем более. Накахара в последнюю встречу, когда отдал поручение на встречу в Вайоминге не выглядел раздраженным, расстроенным или каким-то убитым: просто стрелял этими двоякими искрами из голубых глаз, начертил код на руке, а еще зачем-то кинул кость, словно собаке, мол, давай, порадуй меня. Они не виделись несколько дней, потому что губернатор оставался в Биллингсе: на ранчо заезжала лишь Кейт, дабы забрать какие-то вещи из дома и кинуть, что у Чуи там крышу срывает: план на следующий год по делам штата сам себя не построит. Осаму же готовился к поездке и его никто не мучал, словно все забыли о том, что тут тоже шляется беглец-адвокат. Ковбои все так же заняты подготовкой к зиме. Йосано корпит над бумагами, отпустив Дазая собираться, говоря, что заедет пожелать хорошей дороги вечером. Большая часть «круглого стола» вся в заботах: дергают за ниточки, дабы найти хоть что-то про того, кто за всем этим может стоять. Кому так нужна чертова Монтана? Это же несусветная глушь. Наверное, что кому-то, кто метит в президентское кресло и прекрасно знает, что Монтану ему никогда не получить под свой контроль. По крайней мере в момент, когда всем тут заправляет Накахара. А Чуя и Монтана — одно целое. Неделимы. Вот в чем истина. А Осаму свое одиночество, как обычно, глушит. Накатывает. Захлебнуться легче-легкого. Кит ужасно занят, так что разбавить фоновый шум совсем некому. Он уже пристрастился к компании помощника. Это кажется ему дурацким наблюдением. Оно ведь и неудивительно. Столько времени вместе, порой начинает становится очень удобно. Для Дазая — это первый звоночек. Но он отмахивается. Упрямо. Будто бы сам себя одергивает, моля эти мысли отстать. Поток тревоги: о маме, о смерти Оды, о его неправильных решениях, о уверенности во внутреннем мудачизме. Единственное, что держит его в строю, заставляя отсчитывать часы: предстоящая шалость. Точнее: ход белых на шахматной доске. Интересно, какую фигуру в партии Чуя ему присвоит? Его же, наверное, что тоже ждет закодированная татуировка. Может, не сейчас, но после Вайоминга точно, что ждет. Это от чего-то безумно будоражит и распаляет. Падает в пропасть, да? Он самовольно это делал уже сотни, да нет уж, тысячи раз. А сейчас его еще подталкивают. Странное, но приятное чувство внутри. И ведь, сука, скрашивает одиночество, и всплески самокопания, которыми он по-обыкновению редко перестает заниматься. Так что, да, одиночество глушит, мешая дышать, но кто-то скинул ему ингалятор. Вдыхай, парнишка, вдыхай опасность и наслаждайся. Накахара приезжает на ранчо к восьми: наконец вырвался из лап губернаторских обязанностей, которые последние пару дней его донимали с особым рвением. Новый год не за горами, а это значит, что череда совещаний, деловых встреч и учтивых улыбок закружится в бесконечном вихре. Совсем скоро. И голова раскалывается. Поэтому, когда в кабинете дома, на рабочем столе вновь кипа бумаг, которые бы следовало разобрать за сегодня — Чуя может лишь взвыть, налить себе немного виски, включить настольную лампу и зарыться в документы, которые, кажется, что не прекратятся никогда. Цокот острых каблуков — сомнений нет в том, кто же к нему пожаловал под покровом ночи. Темные волосы и не менее темные глаза, хитрая улыбка, легкий вишневый тренч, дребезжание украшений на худых запястьях, и смешок, когда очередная кипа подписанных отчетов отправляется на правую сторону стола там, где все с пометкой «готово». Тяжелый вздох сопровождает все это действо, а голубые глаза впираются взглядом в позднюю гостью. До отъезда Осаму еще пару часов, он знает, что она хотела бы проводить, но что-то он не ждал ее так рано? Неужели будет докапываться до него? У Накахары и так мозги уже набекрень. Еще и ментальной порки от Акико не хватало. — Зачем ты отправляешь его в Вайоминг? — с порога начинает. Кстати, да, им так и не удалось это обсудить, ведь решение было принято не то, чтобы внезапно, но довольно спешно. В тот самый момент, когда губернатор узнал подробности работы на Мори. Точнее, то, над каким делом работал адвокат. И от чего, собственно, вообще защищал. — Боже, сарафанное радио. Уже посплетничала? — хмыкает, насмешка неприкрытая. Пройдоха Акико везде успевает. — Все поняла, когда ты заставил Кейт на него покопать, а потом, да, мы с ней часто болтаем вечерами за бокалом вина. И мне было несложно сложить два плюс два, — моментально парирует, сцепляя руки на груди. Тонкие брови лишь вопросительно поднимаются. Выражение лица крайне заинтересованное. — Не сомневался в тебе, — он бы похлопал, да только вот: руки бумагами заняты. — Так, на кой черт? — женщина непонимающе глядит, пытаясь считать любую мелкую эмоцию, что может появиться на таком довольно спокойном, сосредоточенном Накахаре. А потом, словно ее посещает что-то безумно гениальное, что заставляет сердечко трепыхать, а худую ладонь накрыть напомаженные губы. — Погоди-ка, ты что с ним играешь? Не может быть. Господи, Накахара, я сейчас расплачусь. Губернатор давит довольную улыбку, наконец переставая копаться в отчетах, глотает немного виски, откидывается на стуле, наблюдая за восторгом женщины. Умная и не менее хитрая. Йосано никогда не подводит. — Во-первых, я просто подыгрываю. Во-вторых, он действительно более полезный, чем показался мне с самого начала, — уточняет, театрально помахивая указательным пальчиком, будто отчитывает. Право, все эта картинность действий довольно умилительная и забавная. Любят же они тут все, устроить какую-то зрелищность, даже для простых вещей. — Опять все связано с тем ужасным правительственным проектом, который прикрыли. Снова по кругу, как зацикленные, — недовольно поджимает губы. Видно, что ей это не нравится: прямо до сцепленных зубов и рефлекторного жеста, когда изящные ладони сжимаются в кулаки. — Зато, мы теперь точно знаем, кто поспособствовал тому, чтобы все это прекратилось. Даже без нашей помощи, — от голубых глаз не укрывается минутная вспышка гнева женщины. Ее ненависть все еще не утихла. И пускай, что тогда дело было другое, но все, что связано с Огаем, — отдается болью, словно кто-то бередит старые раны, сыпет на открытое увечье соль и развлекается, наблюдая, как женщина шипит от неприятных ощущений. Осудить ее за это — глупость. А как бы вы относились к человеку, который заказал ваше убийство, когда вы не уступили. Лишил вас всего: семьи, работы, дома и, сука, даже жизни. Мори всегда был той самой крысой, которая ишкается с правительственной шушерой, что любят поиграть во властителей всего этого мира, ставя ставки не только на чужое будущее, но и существование. Сраные разжигатели всех внутренних конфликтов, вельможи, которые увлеклись своей позицией у руля и никогда не знают границ. И сколько их не трави — все равно вновь где-то всплывут. — И что ты думаешь, что милая мордашка сможет достать что-то из Тима? Ты же знаешь, что вайомингская шавка жаждет мира, но не доверяет. Ты был тогда слишком груб, — она цокает. Правда говоря, то да, Накахара был пиздец, как груб. Но извиняться за это он не собирается. Не будь ситуация иной, то он бы Тима самолично убил, а башку его на столб повесил — в назидание другим. Политика все же штука с тонкими и очень размытыми гранями. Тот, кто вчера был ненавистным врагом, в момент перелома может стать близким соратником. Да и если прямо таки душой не кривить, то Тим случайно узнал, что именно за проект финансировал. Точнее, как сказать: он все думал, что помогает бедным детям-сиротам. Правда вот, когда узнал что к чему, то вкладывать деньги прекратил не сразу. Это Чую и бесило больше всего. Ты же все понял тогда — признай сейчас, что часть твоей дрянной душонки была не против. Просто: признай и разойдемся. Больше всего губернатор не любил глупые оправдания. Виноват — скажи это, не юли, скажи. Но, нет, Тим уклоняется от прямого ответа и прикрывается тем, что покинул сенат, дабы не быть со всем этим связанным. Только вот даты говорят об обратном. А цифры, в отличии, от людей — не врут. — Милая мордашка на многое способен, если перестанет надевать маску невинности, — у Йосано это вызывает смешок. Губернатор же продолжает, несмотря на ее веселье. — Не скрипя душой работал на Огая, я тебя прошу. — Но ведь завалил дело, — звучит, как очень плохое оправдание. — И знаешь: адвокатская, блять, тайна. Не все такие идиоты, как его друг. Ой, так про мертвых говорить нельзя? — шлепает себя ладонью по губам. — То есть, спасибо, что слил инфу и этот проект прикрыли. Правда, нарушил сотню правил этикета юристов. — Аки, за сколько бы бабла ты согласилась работать на Мори, если вычеркнуть ваше прошлое? Представь, что вы на одной стороне, — Накахара складывает подбородок на руки, что сцеплены в замок. И правда интересно. — Ни за сколько, — шипит, а потом будто бы сама тушуется и пугается своей чрезмерно агрессивной реакции. — Я бы не стала работать на него не за какие бабки, но если бы он был моим клиентом, то я бы не раскрыла адвокатскую тайну. Завалила бы дело, но конфиденциальность не нарушила. — Занятно. Ты так впрягаешься, потому что вы одного поля ягоды, — пожимает плечами, но не разочарованно, а наоборот довольно, будто заведомо знал, что она ответит именно так. — Хочу посмотреть насколько. Так, что прошу тебя, ни в коем случае не лезть. Договор? — Я не самоубийца, Чу, — посмеивается, будто его мысль допущенная о том, что она готова пожертвовать своей новой и, главное, что действительно наладившейся жизнью, ради мести — полнейшая чушь. Акико может быть безумной, но за последние пару лет она нашла ту самую тихую гавань, которую не может потерять. Особенно сейчас. Никто еще не знает, но ведь знает она, что совсем скоро начнется новая страница в ее жизни. Одна из самых важных. — Но послать его — опасная игра, он же поймет, что ты знаешь и догадается… — Думаю он уже догадался. Он умный. И он нам нужен, если все правда так, как я думаю, — Накахара редко расщедривается на комплименты, Йосано лишь принимает это с легкой усмешкой. Неужели, что ему действительно так интересно? — Потому что работал на Огая? — Потому что знает того, что не знает никто. И если мы ему подыграем, то доверится. Неужели, ты не хочешь навсегда стереть Мори с лица этой земли? Аки, это наш шанс, — нет, все-таки идея мести дурманит, когда Чуя задает свой вопрос, сверкая глазами. Месть она такая липкая и холодная. Главное не замерзнуть, ведь так? У Йосано сейчас все слишком тепло. Но что, если курок спустит не она. Это же тоже месть, просто нее ее собственными руками, а чужими. Так тоже можно утолить жажду и накормить этого внутреннего монстра. — Думаешь, что он так легко кинется на амбразуру ради нас? Для него наша семья в новинку, — Акико не сомневается в том, что культ собачьей верности подкупает даже самых беспринципных людей. Но как-то слишком рано ждать чего-то больше, разве нет? Он только начинает втягиваться, нужно дать распробовать ему этот вкус, привязать к себе, заманить сладкими речами и убедить решительными действиями. Клеймо — это только начало. Начало всего. — Авантюристы, Аки. Ты недооцениваешь жажду опасности. Тем более, что я хочу показать ему кое-что. Думаю, что это расставит некоторые точки в его голове, — улыбка на тонких губах и вовсе хитрая. Давно Йосано не видела его таким… Вовлеченным, что ли? — А если его кто-то узнает? — уточняет, чтобы наверняка. — Исключено: где Нью-Йорк, а где Вайоминг. — Тиму это не помешало, — настойчивая. Но это же Акико — она всегда была такая. — Ты ведь прекрасно знаешь, кто ему с этим помог. А это была одноразовая акция. Вайоминг — не Монтана, Аки, — и это звучит довольно уверенно, как констатация факта, который известен им двоим уже очень давно. Свои слова он подкрепляет звуком щелчка зажигалки, которая тотчас поджигает сигарету. — Потому что Монтана — это ты, — она подходит ближе, ставит худые руки на поверхность стола, преклоняется, чувствуя, как в нос забивается табачный дым. — И мы. — И знаешь: я сомневаюсь, что его действительно кто-то ищет. Спустя столько времени. Да, и мы, если, что всегда можем разобраться, — машет рукой, будто подводя итог, мол, что споры на этой почве заведомо будут провалены. Легион боевых псов кусает все так же больно за своих, если слышит приказ хозяина. — Только сам не пятнай руки, тебе сейчас это ни к чему, — словно напоминание, что угроза нависшая над ними все еще не исчезла. Бизнесмены плетут свои интриги, не нужно давать им и шанса зацепиться за подобную оплошность. — Вот и проверим насколько он умен и полезен. Еще один тест, — бархатисто посмеивается, когда видит, как в глазах женщины зажигается тот самый необузданный и дикий хаос, с которым она десять лет назад ворвалась на ранчо. — Ты изверг, — констатирует, но скорее, дабы опустить очередную насмешку. Ей же все это очень нравится. Даже больше, чем можно себе представить. И не только ей одной. Все-таки они слишком хорошо друг друга знают, чтобы быть уверенными — эта партия будет вершиной мастерства.

***

Скажем так: когда сборы неспешные, то они окутаны легким флером лени, потому что куда, собственно, торопиться? Парочка костюмов, часть статусных побрякушек, немного вещей первой необходимость на несколько дней. Он так-то не собирается задерживаться в городе надолго, всего лишь встреча и крупица манипуляций, дабы вернуться с победой. Интересно, а по головке за это погладят? Было бы забавно. За окном гостевого домика вьюга на улице только лишь усиливается, а ветер завывает так, будто решил, что он участник какой-то рок-группы и нужно срочно поразить аудиторию своим вокалом. Ну знаете, чтобы девчонки кинули свои бюстгальтеры на сцену, а после концерта гримерка была заполнена пахучими букетами красивых цветов. Осаму терпеть не может водить, поэтому лишь печально вздыхает, понимая, что дорога будет не из легких. Он-то и по обычным трассам порой совершает какие-то необдуманные крюки, а по заснеженным так тем более. От чего взялась эта ненависть к вождению? Да, черт его знает. Его первая тачка была классная — Лиза купила ему недорогую машинку, но довольно престижную, как подарок на шестнадцатилетие, потому что парнишка и без колес — невозможно, сами понимаете. Учила водить его мама. А учителем она была неплохим. Но как только Дазай самостоятельно сел за руль, то сразу понял, что «фу, не нравится», а если ему что-то не нравится, то он вряд ли заставит себе полюбить это через какое-то время. Водить приходится, потому что машина — это удобный способ передвижения. А хорошая тачка — это еще и статус. Как бы не было «фу-фе», но надо. Если надо — значит надо. Тем более, что удобно. Про приспособление к тому, что удобно — Осаму знает лучше всех. Это его праведная миссия. Или величайший грех. Смотря с какой стороны глядеть, конечно. Есть какая-то посторонняя мысль на подкорке, что твердит — поездка пойдет ему на пользу. Сколько уже месяцев подряд его жизнь крутится вокруг: ранчо-Биллингс-ранчо-Биллингс. Он застрял в Монтане по собственной воле. И ему это нравилось же, да? А сейчас он едет выполнять приказ, как верный пес. И ему это же нравится, да? У него появилась абсолютно новая жизнь, которая вроде как вполне себе неплохая такая. И ему это нравится, да? Ко всему прочему, ему еще ни разу не было действительно скучно. Вот она — основная причина всего этого. Хей, хватит убеждать себя в том, что ты не в восторге. Это ебучая эйфория, Осаму. Ты адреналиновый наркоман, и ты это знал. Очень давно. Когда искал мелких ссор с пассиями, когда трепал нервы бойфренду, когда брал спорные дела, когда стал работать на Мори, когда убежал в Монтану. Все это просто, чтобы не было скучно, а адреналиновая волна разливалась по телу, даря приятную и такую сладкую негу. Грязные игры, диковинные роли, хитрые манипуляции, показательная невинность и, главное, что полное отсутствие мук совести. Или же он так справно себя убеждает в последнем? Нет, совести у него нет. И все вокруг лишь подтверждает это. Вспомнить хотя бы тот момент, когда губернатор сказал своим спокойным, бархатистым голосом: «Да, я убивал, Саму», — Господи, прокрутите эту фразу еще, еще и еще, чтобы она стала заевшей пластинкой в его голове. Опасность. Как же вкусно. Вокруг полно людей, которые без слов могут прострелить голову за свою семью, территорию, долг и верность одному человеку. Дурманяще. Это то, что он всегда искал. Сейчас, по крайней мере, что ему именно так и кажется. Сколько он себя помнит, то его всегда тянуло к чему-то ужасному. Так что, да, оказаться в Монтане, жить на ранчо, где сплошь и рядом уголовники, а их босс и сам не чурается спустить курок — мечта. Наверное, что идеальное место для больного ублюдка. Но Осаму и не против. Может, он считает себя как раз таки таковым. Врать себе — гиблое дело. А еще эта поездка… Приказ. Проверка. Испытательный срок. Показательный шанс. Да называйте, как хотите. Неважно, что именно это — лишь знак того, что Накахара готов сыграть. Он знает. И ему, наверняка нравится, потому что, как объяснить иначе тот момент, когда губернатор заходит в его гостевой домик за полчаса до отъезда. Взгляд голубых глаз довольный, когда окидывает помещение. На губах легкая улыбка. А в голове у Дазая бьется лишь понимание, что тот ждет следующего шага. Осаму разгадал шифр дословно. И он знает, что губернатор не разочарован, никак-нет, он его раскрыл, но продолжает подмахивать. Задание в Вайоминге лишь дополнительная подачка, уступка, мол, забирай мою пешку, через пару ходов это будет уже неважно. Докажи, что ты достоин стать ферзем. Потому что я знаю: «Ты такая невинная овечка, но на самом деле, ты хитрый лис». Примерно так звучит код, но дословно прямо таки точь-в-точь Дазай не может сказать. Лишь догадка. Шифровка у Накахары в этот раз получилась сложнее, чем с позициями шахматных фигур. Стоило немного помучаться, дабы понять, что числа имеют сакральное значение, буквы снова возвращают к латыни. — Собираешься? — кивает на стопкой сложенные вещи, которые совсем скоро перемесятся на дно дорожной сумки. — Как видишь, — хмыкает, уточнение было явно, что лишнее. Пришел проверить, как пес исполняет команду: с достаточным рвением или же нет? Осаму разглядывает губернатора, так, мельком, просто, чтобы побаловать взор приятной картинкой. Домашний. Никаких костюмов, ремней, да шляп с перчатками. Легкая объемная футболка темно-зеленого цвета, широкие вываренные джинсы и неизменные конверсы. На улице валит снегопад, а Накахара вот так вот: в футболке. Дазай лишь может мысленно посмеяться этому, потому что сам топит в доме уже битый час, а руки такие ледяные, будто он только, что пришел с мороза. Чуя проходит вглубь, лениво опирается на барную стойку, вид у него даже немного скучающий, хотя Осаму убежден, что подобный вид крайне напускной. Как бы между прочем. Даже интересно узнать, что будет следовать за этим далее. Новый приказ? Какая-то еще прикормка? Разбор полетов? — Ты разобрал шифр? — теперь уже и веселые искорки в глазах, хотя поза все та же расслабленная, легкая. — Мог не копать втихушку про то, с чем я работал у Огая, — насмешка. — Спросить не вариант? — Сомневаюсь, что ты прямо таки настолько сильно проникся этим флером верности. Или хочешь побыть открытой книгой? — цепляется взглядом за то, как Осаму рефлекторно дотрагивается до своего запястья, где все еще кажется, что горит фантомный код, что был написан обычной шариковой черной ручкой. А ощущение, что очередная метка. Хотя, клеймо все так же на груди: не болит, уже зажило и является очень ярким напоминанием того, что это, наверное, самая безумная авантюра, в которую Дазай влезал. Неверный человек присягнул на верность. Звучит, как начало какого-то ужасно плохого анекдота. Или как последняя фраза в книге, где злодей спустя тысячу страниц сдается, меняя сторону. Правда, в жизни все как-то не так, как было бы в романе про антагониста, который переобулся. Осаму знает, что когда-то надоест и он предаст, просто сейчас ему правда весело, и разбивать это веселье совсем неохота. Играть в преданность и семью даже нравится. Блять, как же нравится, не описать словами. И еще ко всему этому, подключается какое-то совсем странное и новое чувство, которое Дазай все никак не может описать. Даже у себя в голове. Не находит ему объяснения, кроме того, что оно чертовски волнующее. — Разве, тебя не подкупила наигранная невинность? — вдруг спрашивает, возвращаясь к тому посланию. От чего-то хотелось услышать «да». Мол, играй, продолжай, не останавливайся. Будь Дазай поистине невинной овечкой, можно быть в этом уверенным на все сто процентов, губернатор бы его персоной так не заинтересовался. Да, пустил бы жить на ранчо, работать тут, даже метку бы оставил, но во все эти махинации и игрища — не втягивал. Как давно Накахара знает, что Осаму притворяется? Возможно, что с самого начала. — Разве, тебя не подкупила безграничная безопасность и сладкая опасность одновременно? — парирует, да так, что выбивает из Дазая все слова. Зрит точно в корень. Понимает истинные мотивы. Вот оно как получается. — Туше, — поднимает руки в сдающемся жесте, посмеивается, потому что и сказать, в принципе, нечего. Тайные желания они перестают быть тайными, когда появляются на свет, открытые для свободного доступа и чужого взора. — Хотел тебе кое-что показать перед твоим отъездом, — вновь эта улыбка, что явно с каким-то подводными камнями. Последние пару недель губернатор все больше и больше поражает. Вошел во вкус? Особенно он поражает, когда легким движением срывает свою футболку, обнажая широкую, подкачанную грудь, которую Осаму видел лишь маленькими кусочками, когда это позволяли вырезы на рубашках или все тех же неизменных белых майках. Заманчивое зрелище. Полная картина пиздец, как радует. Оказывается, что у Накахары татуировки прямо таки везде. Совсем мало участков кожи без рисунков. Какие-то из них бессмысленные: просто красивые картинки. А какие-то — это часть всего это культа, каким, право, было ранчо и вся семья из Монтаны. Например, Дазая удивляет то, что Чуя тоже носит татуировку с собакой. Разве, он не хозяин? Но нет: огромное изображение пса породы немецкая овчарка. Осаму даже хмыкает, ведь вновь все так точно. Овчарки: ответственные лидеры, которые берут на себя любую ситуацию; умные собаки, которые с легкостью решают сложные задачи; верные и преданны до самой смерти, о их надежности можно легенды слагать; ценность семьи для них всегда на первом месте в пирамиде интересов в жизни, а еще, если вы вдруг не знали, то овчарки лучшие защитники. Собаки поддаются дрессировке с легкостью, готовые подарить безопасность, посредством своего стального характера и острых зубов. Так двояко, ведь вот там, на ключицах, он знает, что губернатор носит надпись, что дословно переводится, как: «Верность собаки заслуживает защиты хозяина», но в то же время он сам считает себя псом, разве нет? Наводит на некоторые интересные мысли, что нужно будет обмозговать на досуге. Насколько же все глобально, да? Даже дух захватывает. Когда щелкает пряжка ремня, а широкие джинсы больше ничем не сдерживаемые, слабнут, спускаясь ниже, цепляясь за острые тазовые кости, что так ярко выпирают, то у Осаму непроизвольно выходит странный, слишком шумный глоток. Голова барахлить начинает. Что происходит? — Это что интимное боевое крещение? — пытается отшутиться, но Накахара лишь закатывает глаза, поддерживает джинсы, чтобы те не спали, а Осаму манит к себе легким движением руки. — Опустись и прочитай, — приказной тон завязывает дурацкий узел внизу живота, а Дазай, будто безвольный повинуется, мягко ступая ближе и сокращая расстояние между ними. И он действительно опускается, да нет, прямо таки падает на колени, пытаясь сконцентрировать взор на том про, что просят, но, сука, эти тазовые кости, а очередная глубокомысленная фраза прямо на них — это как-то уже слишком. Как тут воображению не разыграться? Они выпирают так манящее, еще и косые мышцы такие выраженные, будто тугие, словно нарисованные, ох, какие же трогательные. Осаму смахивает наплывшую пелену, и понимает к чему было все это, когда все же цепляется взглядом за тату. Дело вновь в буквах на мертвом языке, что посредством чернил были вбиты под кожу, оставаясь там до самого конца. «Dux gregis non dominus, sed socius». Забавно, что дословно это можно перевести, как: «Вожак стаи не господин, а соратник». Ясно зачем он решил устроить это показательное выступление, да? Чтобы в очередной раз доказать, что доверие здесь часть культуры, часть чего-то большего, чем какие-то примитивные категории. Преданность на равных. Вера в друг друга. Словно, он сейчас не просто раскрыл татуировки, а показал, что я знаю твою подлую и хитрую натуру, но если поддашься соблазну предать, то погляди, что можешь потерять: настоящую, самую, что ни есть, сука, настоящую семью. Я тебе доверюсь. Ты доверься мне. И никогда не пожалеешь. Выполни для меня все, что я попрошу. А я взамен выполню все, что захочешь ты. Не только я отдаю приказы. Ты можешь тоже мною повелевать. Желаешь ли ты заполучить меня так? Хочешь ли ты попробовать отдаться этой безграничной преданности? Готов ли ты поистине стать частью стаи? Я не твой хозяин, а ты не мой пес. Мы на равных. — Интересное место для такой татуировки, — улыбается, когда сам того не осознавая дотрагивается ледяными пальцами до высеченной фразы. Какая картина: на коленях, завороженный, рассматривает во все глаза, да так, что даже дыхание перехватывает. А в мыслях лишь бьется дурацкая идея укусить за выступающую косточку. Но, наверное, что это было бы не к месту. Хотя, хочется дико. И провести языком по коже тоже. Он будто бы чувствует, какая она на вкус будет немного солоноватая и натянутая, упругая, такая кусательная, чтобы ее. Как бороться с тем, что мысли такие взбушевавшиеся, что голова отключается от перегрузки. Его порой ведет от прикосновений этого человека, которого оказалось тяжело и так интересно разгадывать, ведь он удивляет с каждым днем все больше и больше, а сейчас он самостоятельно дал доступ, чтобы прикасался уже Осаму. И пока он позволил — нужно пользоваться. На равных? Сомнительно. — Чтобы таких, как ты пригружало, — бархатисто смеется, встречается с карими глазами, которые смотрят немного замылено. Точно, что пригрузило. — Поднимайся уже, хватит глазеть. — Можно было прямо таки все и не снимать, — уточняет, но с колен вставать не собирается, что-то понравилось смотреть ему исподлобья и видеть, что не одному это пришлось по вкусу. Наталкивает на разные мысли. Довольно компрометирующее. Сердце стучит бешено, а пальцев с разгоряченной кожи он так и не убрал, продолжая кружить по тазовой кости, по буквам, немного подниматься наверх, чтобы очертить уже совсем другой рисунок рядом, этот, скорее всего бессмысленный: просто какие-то диковинные узоры, которые заползают и выше — на ребра. Шаловливые пальчики вмиг перехватывают, останавливая, потому что он и правда переходит границы. И все это уже чрезмерно пошло. Слишком-слишком. Будто он сейчас обнаглеет и выполнит, то все, что рисуется в голове яркими картинками. Накахара не будет кривить душой, если скажет, что соблазн есть. Потому что карие глазки хлопают, пальцы блуждают, а Осаму все так же слишком красивый. И его хочется. Конечно, что хочется. Вы только на него гляньте. Будто художником нарисованный. Вся его эта наигранная невинность. Грязная душонка. Откровенная распутность. И неприкрытое желание. Все это возбуждает. Кошмарно же, сука. До этого самого непроизвольно вырвавшегося тихого вздоха, немного расстроенного, когда приходится заставить Дазая прекратить его трогать, потому что прикосновения распаляют. Он на контрасте всегда чрезмерно холодный. Его хочется прямо сейчас. Но у всего есть свое железно «но». И это «но» слишком весомое. Дело не в четвертых числах. Дело не в поле партнера. Дело не в Осаму. Дело в том самом чертовом «но». В том самом, которое беспокоит Йосано, что она порой работает, как долбанная сваха. В том самом, которое превратило его в вечно недовольную грымзу. В том самом, которое порой мешает ему наслаждаться жизнью, потому что тянет в пучину уныния. В том самом, которое беспокоит и его самого, правда, он ничего не собирается с этим делать. — Заигрываешься, — голос осип, приходится прокашляться, потянуть Дазая на себя, чтобы тот наконец поднялся с чертовых колен и перестал так смотреть, потому что все о чем сейчас думается из-за этого вида, лишь дурное и нерасчетливое: «Да нахуй». А это не сулит ничего хорошего. — Не смог удержаться, — делает виноватый вид, но все это дешевая ложь и провокация, да он бы сейчас вообще облизнулся, как довольный кот еще, ей-Богу. Вот в это бы Накахара поверил. — Это был не просто стриптиз для того, чтобы тебе было нескучно ехать в Вайоминг одному, — смеется, когда Осаму недовольно приподнимает брови, наконец с ним поравнявшись и больше не глядя снизу. — Ты умный, поэтому должен уловить скрытый смысл всего, что я тебе показал сейчас, — натягивает футболку, расправляя складки руками. — Я уловил, что ты впервые за все это время со мной реально флиртовал только что. И флирт у тебя странный, — отшучивается, потому что волна возбуждения так-то никуда не пропала, а тяжелый ком внизу живот отдается уже болезненными ощущениями. — Пообещал же подыгрывать тебе. Это ты задал тенденцию, — губернатор пожимает плечами, как ни в чем не бывало. И он не врет, потому что знал, что таким способом точно, что привлечет достаточно внимания. Нужного для дела и немного того, что поднимает некоторые странные вопросы. Например те, что ему нужно будет сбросить напряжение после подобной картины. Но результат у этого всего точно, что будет. И не тот, который только заключается в обоюдном возбуждении. Иногда, слова всего лишь пустой звук. Следует показать. Дать взглянуть правде в глаза. А правда в том, что Осаму им нужен, а они ему. Пускай он это поймет. В эту игру готовы играть все. Но неверности тут не прощают. Повязанные собаки. И хозяин у собак тоже часть стаи. — Ну, мотивация тебя не предавать явно, что повысилась, — картинно надувает губки, входя в свой привычный образ той самой невинности. Знаем-знаем, проходили. Дверь в гостевой домик скрипнет, впуская Йосано, которая лишь переведет взгляд темных глаз с одного мужчины на другого, что-то хмыкнет про себя и лишь напомаженные губы растянутся в улыбке, когда она покажет на время. Пора. Пришел час Дазаю упасть в пропасть без подстраховки. Выполнить свое задание, что расставит все точки над «i». С кем ты Осаму? С нами? Готов отдаться? Нырнуть еще глубже? Загрязнуть по уши? Татуировки. Собачья преданность. Слова на латыни. И губернатор, который манипулирует тобой, зная, что тебя все это, на самом деле, чертовски распаляет. Дергает за ниточки. Посредством твоего же любимого оружия. А тебе это нравится, не так ли? Потому что обычно все наоборот. Ты так привык к однотипному сценарию, что смена ролей тебя возбуждает и заставляет дико желать продолжения. Раскрыли все тайные желания так просто. Но разве ты против? Маленький грязный адвокат дьявола с дрянной душонкой. Да ты мечтал о таком. Признайся и себе, и всем вокруг, что Монтана становится для тебя желанным домом. Остался лишь финальный штрих. Добудь нужную им информацию. Как в первый раз. Покажи насколько сильно повязан. И тогда ты получишь приз. Правда, неизвестно какой из призов тебе сейчас хочется больше. Первого ноября, когда в Монтане объявился снег, что так и падал непрекращающимися белоснежными хлопьями весь день, поздним вечером темно-серая Тесла взяла курс на трассу, что ведет извилистой дорогой в штат Вайоминг. Поездка обещала быть интересной.