Долбанная Монтана

У Осаму утро начинается не с кофе с сигареткой, как вы помогли подумать, а с очередной порции самокопания. В принципе, для него это слишком привычная затея, которая стала неотъемлемой частью его жизни. Совсем недавно он подумал, что может быть наконец можно отдохнуть от издевательств над самим собой на постоянной почве, но нет, не тут-то было. Вновь нахлынуло. Очередная волна вопросов от том, что же он в конце-концов творит. Сам от себя не убежишь. Верно же? Он слишком потерялся в том, что происходит с ним последнее время. Теперь даже нет ни одного логичного объяснения о том: «Какого черта?». И нескучно же. И опасно. И все настолько запутано, что будоражит дрянную душонку. Но он, как обычно, хочет больше. Чтобы опаснее. Чтобы еще более весело. Чтобы утонуть в грехе. Не играй с огнем, потому что обожжешься. Его предупредили. Дважды. Разные люди. Но он будто бы не слышит. Будто не хочет слышать. Все думает лишь о том, а что «если». А что «если» сотворить очередную глупость? А что «если» продолжить справно третировать чужие нервы? А что «если» начнет еще больше испытывать чужое терпение? А что «если» предать и получить пулю в голову? Не попробуешь — не узнаешь. Да? Осаму — человек сплошные противоречия. Хочет, чтобы ему доверяли — сам же идет наперекор правилам, делает все, чтобы зарождающиеся доверие было подбито, потому что он игнорирует писанные истины, которые здесь, в Монтане, на вес золота. И за это ему совсем не стыдно. Желает узнать лишь то, какая может быть черта. Когда он зайдет слишком далеко. Нарушать правила — весело. Получать по лицу за нарушения, оказывается, что тоже довольно интересно. Хочет, чтобы к нему испытывали нешуточный интерес, где-то на грани с душащей похотью и яркой ненавистью — сам же заставляет ощущать от своей персоны только раздражение. Потому что он заигрывается. Позволяет себе слишком много лишнего. И не собирается останавливаться. Вожделей меня. Играй со мной. Ненавидь за то, что я не слушаюсь. Это все распаляет. Хочется, чтобы его образ полной невинности не трескался, как дешевая маска из магазинов с костюмами на Хэллоуин — сам же его и уничтожает, приоткрывая истинную натуру, которая совсем уж далека от невинной. И он знает, что это наоборот интригует. Провоцирует специально. Заставляет сомневаться в себе каждый раз. И игнорирует то, что есть люди, с которыми подобное может оказаться точкой невозврата. Всю свою жизнь Осаму себе противоречит и ничего не собирается с этим делать. Вот в чем весь смысл. Брать спорные дела и прикрывать преступников. А после судебного заседания, где выбил хорошие условия для маньяка, который измывался над детьми, расчленяя их маленькие, совсем еще не сформировавшиеся тела, — не чувствовать ни капли стыда и сомнений. После же ехать к своей маме в Техас и веселиться с племянниками, что по возрасту не сильно отличаются от убитых детишек. Встречаться с милым парнем, который души в тебе не чает, желает создать с тобой когда-то семью. Вечерами не возвращаться домой, чтобы в очередной раз изменить ему с кем-то в баре. Бросить этого самого парня, когда чувствуешь, что надоел. А потом напившись виски, кошмарно жалеть, что больше нет никого рядом, кто может заглушить фоновый шум. Завести себе лучшего друга, который полная твоя противоположность, и с ним из-за этого невероятно интересно общаться. Но он умрет по твоей вине, ведь ты снова переоценил свои возможности, влезая в очередную авантюру. Уехать в Монтану, начиная все заново, потому что тут идеальное место для таких ублюдков, как он. И все равно пручаться, не следуя простым указаниям, потому что так будет намного захватывающее. Проводить уйму в времени с прекрасным, светлым человеком, который искренне заботится, несмотря на то, что знает — это временно, пока Осаму не надоест, но он все равно будет заглушать собою это одиночество, ни на что не рассчитывая в дальнейшем. А рьяно хотеть того, кто ужасно нестабилен, слишком опасен и ты его совсем не знаешь, но чувствуешь, как-то подсознательно, что все связанное с ним — крайне рискованная идея. Он вечно портит свою жизнь своими же руками. Дурацкая привычка. Выбирает не то, что нужно; не то, что лучше; не то, что следует. Выбирает то, что его затягивает в бездну с проблемами, которые рано или поздно сведут его в могилу. Глупость или безумство? Возможно, что одновременно: и то, и то. Правда, глупым он себя никак-нет: не считает. Безумным? Скорее всего, что без тормозов. Ну, не умеет он вовремя остановиться. Постоянно испытывает возможности судьбы. Что же, ты, красотка, преподнесешь мне в этот раз? И сказал бы хоть кто-то: «Остановись, дурак!», но никто почему-то этого не говорит. А может, что это бы повлияло. Хотя, он в этом тоже неуверен. Потому что отказывать себе в радости попасть в очередную опасную заварушку, которая машет ручкой на горизонте — ну, он просто не в праве себе в этом отказать. Так было всегда. Писанная истина. И он никогда не остановится, идя по пути большей пагубности. Всегда будет недостаточно. Зачем Осаму каждый раз подводит себя к обрыву пропасти? Право, но он и сам не знает. Просто привык наслаждаться этим чувством, когда так близок к потере. Или все же ему больше нравится то, когда адреналин расходится по крови и он чувствует, как совсем скоро будет совершена еще одна ошибка. Состояние краха напитывает его. Заставляет жить. К чему нужна та жизнь, где все спокойно, буднично и так просто? Нет, абсолютно, что не его вариант. Когда все хорошо — ему плохо. На душе будут кошки скрести от того, что вокруг тишина и покой. А может, что Осаму просто еще не успел ощутить полного забытья, когда вокруг все сломано так, что восстановить больше не будет возможности. Но он все рвется к тому, дабы прочувствовать нечто подобное. Прямо, как и тогда, когда начал работать на Мори, заведомо зная — это обернется чем-то ужасным. Прямо, как и сейчас, когда ходит по тонкому краю лезвия, раздражая и играя с людьми, которые верят в преданность, как в манну небесную. Что же будет, если он начнет злоупотреблять этим? Грозит ли это ему смертью? Насколько долго можно испытывать чужое терпение. Сколько еще непослушания позволят до пули в лоб. Но разве ли не он, всего лишь пару месяцев назад и сам убегал от скорой кончины, что светила ему, если бы все же остался в Нью-Йорке. Человек-противоречие. Да, Осаму именно такой. И чего ему, черт возьми, не хватает? Красив, умен, да настолько, что у него: феноменальная память, аналитический склад ума, способность к языкам, ко всему прочему, добавляется еще и харизма, умение справно болтать, расположить к себе, а также справно тянуть за ниточки, потому что порой он может заглянуть в глубину, выискивая то самое — истину. Такому — все дороги открыты. Так было всегда. Его жизнь, словно сказка, которую хотели бы прожить менее удачливые люди. Только вот, кажется, что Дазаю этого всего недостаточно, чтобы быть счастливым. Все время есть чувство, что он чего-то недополучает. Что-то упускает. Когда будет опаснее? Когда будет так, что уже дышать нет сил? Когда тот самый порог смерти? Когда адреналин заставит поступать еще безумнее? Когда он наконец успокоится? И ведь же, что совсем недавно, действительно он испугался. По-настоящему. В Вайоминге. Когда его узнал тот человек, что работал с Мори. Вот Осаму и подумал, мол, ну это прямо таки слишком. Правда, слишком быстро переросло в недостаточно. А потом снова чувство опасности, но уже другой: какое-то горячее, сжигающее, распаляющее, что отдается ему теплом внизу живота и собирается комом в горле. В тот самый момент, когда ремень касается щеки, рассекает воздух, оставляет след. И больно, и приятно. Но главное, что чертовски опасно. И на этом все не закачивается: стоя тогда на крыльце гостевого домика, и наблюдая за сборами губернатора на отмщение чести Тайры — он вновь почувствовал, ту самую, дурманящую и приятную негу, что расползается по телу. Через день, вновь это чувство повторилось, когда хриплый, бархатистый голос шепнул, что он играет с огнем и скоро обожжется. Знал бы говорящий, что Дазай только этого и жаждет. Осаму — человек с аддикцией к адреналину во плоти. Он стремится к ситуациям, которые так и пахнут риском, потому что просто подсел на адреналиновую иглу. Единственный наркотик, который он желает употреблять на постоянной основе. Хотя, сейчас порой кажется, что было бы легче просто закидаться веществами, потому что это было бы намного проще, чем вечно искать приключения на свой шикарный зад. Все дело в том, что после того, как произошла экстремальная ситуация, то человек ощущает эту самую эйфорию. Опасность — адреналиновый выброс в кровь — эйфория — желание продлить это состояние — повторение. И так по кругу. Его мозг уже просто не может не ассоциировать состояние риска с удовольствием. Все, что сулит проблемами вызывает для него яркое перевозбуждение и желание повторять, и повторять, дабы дойти снова до эйфории, которая бьется набатом на подкорке самыми приятными ощущениями. Адреналиновый кайф — вот, что он так рьяно стремится все время получить, когда нарывается. Обыденная жизнь для подобного рода наркоманов — скука. Им не пристало получать наслаждение от примитивных и стандартных вещей, занятий, увлечений. Может, Осаму компенсирует свою эмоциональную пустоту таким образом? Скорее всего, что именно так оно и есть. Он ничего не чувствует, в его жизни отсутствуют эмоции. Он не любит, не восхищается, не желает, не мечтает. Никогда искренне. Все его улыбки, секундно промелькнувшее раздражение, яркая радость, глубокая грусть, липкие сомнения, минутные порывы каких-либо эмоций — это фальшь. Наработанная годами. Единственный момент, когда он наконец что-то ощущает — момент риска и то, что следует после него. Порой, что бьется надоевшая мысль, где-то в глубине его сознания, которая, словно запертая птичка в золотой клетке, и она кричит, невыносимо громко, чуть ли не плача: «Я хочу чувствовать без адреналина. Я просто хочу чувствовать». Но он не может. Ее заперли, чтобы не мешала, чтобы не доставала, чтобы лишний раз не напоминала. Не напоминала о том, что Осаму никогда не слезет со своей зависимости, что стала настолько важной частью его жизни, ведь теперь он без нее себя и представить не может. «Я так рад, что закончил Гарвард с отличием», — фальшь. Ему абсолютно все равно, ведь это лишь открыло двери в достижение того самого кайфа, когда он будет ввязываться в опасные дела, защищая мудаков и зная, что однажды это сыграет против него. Так и случилось, собственно. «Ты мой лучший друг, я счастлив, что знаком с тобой», — фальшь. Одасаку и правда, что был для него близким человеком, но это все потому, что Осаму безумно интригуют люди, которые отличаются. Принципы и внутренний стержень, да, это его действительно привлекает, ведь сам он обо всем этом знает лишь понаслышке. А еще он испытывает адреналин, когда сталкивается с чем-то, что выходит за рамки его понимания. «Конечно, что я люблю тебя. Мы столько лет вместе», — фальшь. Я не люблю тебя, ты мне просто удобен, чтобы я не слышал своих мыслей. Ты заглушаешь фоновый шум. С тобой я могу отвлечься от того, что наличие эмоциональной пустоты меня гложет. Когда ты болтаешь — голоса в моей голове, что вечно осуждают — наконец затыкаются. Когда я прихожу домой, а там кто-то есть, то мне не хочется напиться до состояния тошноты, потому что я буду играть хорошего парня для тебя. Ведь, мне проще надеть очередную маску, нежели признать, что я понятия не имею, кто я такой на самом деле. «Да, я буду тебя слушать и выполнять приказы с выверенной точностью», — фальшь. Мне нравится, что ты чертовски опасный, я буду испытывать твое терпение, лезть на рожон, пока это не аукнется. И я знаю, что ты веришь в преданность. Только вот: я хоть и присягнул, но это не значит, что сдержу свое слово. Вдруг мне и это надоест? Единственное, что меня тут держит — это нешуточный риск. А еще веселье, да, оно играет важную роль, потому что я не люблю, когда мне скучно. Пока рискованно — мне никогда нескучно. Вы убиваете людей, да? Меня это не пугает. Вовсе нет, мне это нравится, пахнет, как очередная возможность закинуться адреналином до получения желаемого кайфа. Ты меня ударишь, верно? Сделай еще раз, потому что мне это приносит удовольствие — вновь как-то чересчур опасно. Надоест ли ему когда-то испытывать возможности? Сомнительно. Он прет, словно бульдозер, снося все хорошее на своем пути, чтобы найти самое-самое плохое. И задохнуться от эйфории. Реабилитация для адреналиновых наркоманов существует вообще? Хотя, она ему и не нужна. Он желает упиваться этим состоянием до последнего. Совесть ведь отсутствует. Ну да и нахуй ее, собственно. Поэтому, когда он слышит разговор Кита и губернатора, вчера в кабинете Йосано, понимает по обрывкам фраз, что намечается нечто дикое, и не может сдержаться от того, дабы не напроситься на поездку. И знает, что ему не откажут, когда этот милый золотистый ретривер, смотрит своими голубыми глазками на начальника просящее. Слово ребенок. Хотя, Кит, по факту, все еще слишком зеленый. Не ребенок, но не то, чтобы совсем уже взрослый. Тот самый порог максимализма, который наступает после двадцати и задерживается где-то до тридцати. Переломный момент. Неудивительно, что он так тащится от кого-то кошмарно властного и такого непоколебимого защитника, что дышит верностью, который словно отцовская фигура для него. Наверное, что у помощника были проблемы с отцом, раз он нашел себе кумира в лице жестокого и опасного человека, что верит только в преданность и семейные ценности. Так что, да, Осаму будет ждать утром следующего дня возле машины губернатора, соблюдая пунктуальность. Ведь вся эта поездка грозит очередным риском. А мы знаем, что Дазай живет, чтобы получить кайф от чувства опасности. Это его любимое занятие. Отказаться от подобной шалости он просто не может. Несложно догадаться, что «пыльные дела» — означают что-то связанное с наркотиками. Внутрення кухня семьи открывается для него с каждым днем все больше и больше. Губернатор не чурается благоволить такому грязному бизнесу. Как же, чертовски, сука, интересно. Оперевшись на капот Кадиллака, адвокат лениво курит, стряхивая пепел легкими движениями. Погода сегодня чудесная — заметно потеплело, вновь солнце радует своими лучами, остатки снега наконец растаяли. Даже, кажется, что какие-то птички поют свои радостные песни, довольствуясь тем, что Монтана радует теплотой. На небе нет ни тучки, в воздухе немного прохладно, но когда вдыхаешь морозный аромат, то от чего-то становится даже весело, и так просто на душе. Шерстяное бежевое пальто согревает и впервые за последние месяца — у Осаму совсем не холодные руки. Следующая затяжка становится последней, потому что он замирает, наблюдая эффектное шоу, которое происходит на крыльце губернаторского дома. — Хочешь посидеть на крыльце? — Чуя выводит Тайру, закутанную в теплое одеяло, поддерживая за руку. Без острых каблуков и официального наряда женщина кажется совсем маленькой, худой и хрупкой. Даже удивительно, как ей удалось выколоть глаз одному из мордоворотов. И не спрашивайте откуда Осаму это знает. Сплетничать он любит, благо, что здесь всегда есть с кем поболтать. — Да отстань ты от меня, — раздражается, отбиваясь от чужих прикосновений. — Справлюсь без рыжих, — кривляется. У нее красивое лицо, которое сейчас изуродовано отвратительным шрамом, что ужасно плохо заживает, несмотря на старания Тины, которая обхаживает женщину последние дни. Видно, что нападавшие не стали ее жалеть. Кощунство. — Как скажешь, — вздыхает, убирая руки, которые оттолкнули. Женщина сама садится на кресло, вытягивая ноги в милых пушистых тапках. — Мне нужно ехать. Подумай над тем, что я тебе сказал, — Накахара протягивает ей сигарету, та принимает подачку нехотя, словно и сама могла бы себя обслужить в таком вопросе, но нет же, этот дрянной губернатор не унимается. Щелкает пестрая зажигалка, лицо растворяется в табачном дыме, когда она выдыхает. — Я подумаю, — кивает медленно, смотрит на Чую она как-то разбито, поджимает губы. — Знаешь, что забавно? — вопрос, наверное, риторический, но губернатор поднимает брови, мол, действительно жаждет узнать ответ. — Тебе понадобилось столько лет, чтобы наконец-то нормально объяснить свой поступок. Накахара проводит по лицу ладонью, будто пытается смахнуть накатившую усталость, которая выдает его. Выдает то, что он невероятно утомился. Все это — его неимоверное задолбало. Сил совсем нет, но он все равно продолжает двигаться. Как и обычно. Как и всегда. Подняться, отряхнуться, сцепить зубы, улыбнуться и продолжить свой нелегкий путь. — Извини меня. За все, — звучит разбито, болезненно, словно кто-то душу наизнанку выворачивает. — За то, что произошло со мной сейчас: я тебя не виню, — она легонько качает головой, будто пытается развеять все сомнения. — Но за то, что ты разбил мне сердце, и даже не объяснил причин — я тебя никогда не прощу, — взгляд карих глаз сквозит льдом, вмиг меняется, да так, что Чуя может лишь запихать свое сожаление куда подальше. Все давно уже потеряно, он это прекрасно знал. И делал все эти глупости в прошлом лишь ради ее безопасности, но вышло совсем иначе. Как же, сука, несправедливо. Нужно было дать ей метку, когда она хотела этого. Может, тогда всего этого не было бы. Да? — А теперь вали. У меня наконец-то заслуженный отпуск. Тайра пинает губернатора по голени, намекая, что ему действительно пора проваливать и оставить ее в покое, потому что все эти разговоры — пустая трата времени. Прошлого не вернуть, как не старайся. Случилось то, что случилось. Ничего исправить уже нет возможности. Лишними сожалениями и грустными улыбками — делу не поможешь. Чуя напоследок кидает взгляд на женщину, которая отворачивается, рассматривая то, как ковбои выводят лошадей прогуляться, неспешно курит, задумываясь чем-то о своем. Губернатор знает, что нет смысла лишний раз ей надоедать. Бередить старые раны. Судьба не бывает к нему благосклонной. Никогда. И заводя машину, заставляя притихшего адвоката пристегнуться, вдавливая педаль газа, уезжая прочь с ранчо, беря курс на Бозмен, когда крупные шины скрипят по гравию, он может лишь думать о том, что ему слишком надоело, что как бы он не поступал, стараясь сделать лучше, то все равно все всегда скатывается в долбанное страдание. Страдание — часть его жизни. Избавиться от него невозможно.

***

Здание центрального банка в Биллингсе расположено не в той части города, которую можно принять за основную, а чуть дальше, не то, чтобы прямо на отшибе, но точно, что не в самом центре. Странное и абсолютно непонятное решение — подумаете вы. Но это совсем не так. Раньше банк был пристанищем для того, чтобы проводить в этом помещении довольно спорные махинации. Скажем так — это было отличное прикрытие для отмыва баблишка. Правда, все эта лавочка давно прикрылась, когда Накахара получил власть над городом: так светиться было бы глупо. Тем более, что у них были другие, менее заметные ресурсы. К примеру, тот самый магазин, где заправляет его сестра. Да и к персоне губернатора все же больше внимания, когда он влиятельный политик. Поэтому с банком пришлось распрощаться, не только, впрочем ему. Много важных людей в пищевой цепи Монтаны, использовали это здание для своих целей. Сейчас ракурс сменился: есть другие, более неявные места. Так что сейчас банк — это был просто банк. Но видимо, что все еще не для всех. Точнее, старожилы-то знали про это табу, но вот новички, которые не варятся в Монтане десятилетиями — знать это никак не могли. — Хей, начальник, я принес те бургеры, — Кит открывает двери машины, вваливаясь в салон и протягивая Эду, который сюрпает молочный коктейль, бумажный пакет с эмблемой кафешки. — Наконец-то время перекуса, — Рампо довольно улыбается, копаясь в пакете и выуживая оттуда бургер, завернутый в яркую обертку. Смачно вгрызается и довольно глотает особо крупный кусок булки с мясом, и кучей маринованных огурчиков. Спецзаказ для шефа-полиции всегда с львиной долей огурцов. — Да мы же еще и часа тут не провели, — вздыхает Дин, поджигая сигарету, немного приоткрывая окно сзади, чтобы несильно дымить в салон. Рампо будет ворчать, если провоняется табаком. — Это совсем не значит, что я не успел проголодаться, — Эд поднимает указательный палец вверх, словно констатируя этот факт. Кит может лишь прикрыть рот ладонью, пытаясь подавить смешок, потому что у ковбоя вид слишком громогласный. Кажется, что, если бы его глаза могли, то выкатились бы с глазниц, станцевали сальсу, а после закатились бы снова. Жаль, что физиологически это никак невозможно. Хотелось бы глянуть на что-то подобное. — У шефа всегда хороший аппетит, если он немного переживает, — понижает тон Кит, но Рампо все равно слышит этот комментарий, поэтому перегибается через сидение, чтобы дать подзатыльник помощнику. Нечего его компрометировать, в конце-концов-то! — Ничего я не переживаю, — болтает с набитым ртом, активно жестикулируя, а соус с пальцев разлетается куда-попало. Капля кетчупа попадает прямо на темные брюки Дина, тот лишь вздыхает, растирая ее ладонью. Неудивительно, что его аферы в прошлом в Чикаго о том, что он правительственный агент, славно срабатывали, и не были раскрыт годами. Если все собаки правительства такие, как Эд, то у этой страны проблемы. Правда. Рампо чавкает, заглатывая свою прикормку от нервов или чего там. Дин продолжает курить, копаясь параллельно в телефоне, лайкая фотки каких-то грудастых дамочек в социальных сетях, а Кит разглядывает народ снующий туда-сюда. Ключ от ячейки покоится в нагрудном кармане. Как-то неприятно согревает, чуть ли не обжигает своим весом. План у них простой, но точный, как швейцарские часы. Они подключили пару камер возле хранилища, так что, когда нужный человек откроет яйчеку с номер «314», положив туда послание, то Эд и Дин словят наглеца, а Киту нужно будет перехватить послание. Потому что о смерти Михаила объявят завтра, и нужно сделать все, дабы они узнали о следующем приказе для бизнесменов, первее тех самих. Чтобы быть на шаг впереди. Пока что все было спокойно. Никаких подозрительных личностей. Никакой активности возле ящика «314». Просто обычный будний день. Самый, что ни есть, примитивный вторник. Солнечный и теплый, но ничем не отличающийся от череды подобных дней, как и этот. Дин шуршит пачкой, доставая уже вторую по счету сигарету, за последние пару минут, наслаждаясь никотином сполна. Наконец, откладывает телефон в карман брюк — видимо все грудастые девицы уже пролайканы, так что в этом развлечении больше нет смысла. Эд вытирает маслянистые руки, найденной на сидении салфеткой, которая выпала из бумажного пакета так кстати, запивает это все коктейлем, а потом давится, шумно откашливаясь, потому что камера, которая скрыта в хранилище, наконец-то показывает интересное кино. — Что за черт? — удивляется Рампо, приближаясь почти в плотную, он даже вытаскивает очки из кармана, нацепляя их на нос, чтобы внимательнее разглядеть, удостоверившись, что ему не кажется. — Сморите, — кивает он парням, которые тотчас кидают свои занятия: Кит перестает наблюдать за улочкой, Дин тушит сигарету. Двое мужчин: один высокий, с длинными темными волосами, кошмарно бледнолицый и жутко худой, активно жестикулирует, объясняя что-то другому, который на две головы его ниже, смуглый, все лицо в татуировках, а капюшон совсем не скрывает яркого цвета его волос. Они активно ругаются и причина их ссоры находится в белоснежно пакете, который смуглый парень держит в руках, а бледнолицый пытается его вырвать, что-то кричит. Камеры в цвете, но без звука, поэтому приходится лишь интуитивно догадываться про смысл их перепалки. Парень пониже пихает другого в солнечное сплетение, плюет ему прям в лицо, отпихивает подальше, отодвигая, чтобы подойти поближе к стеллажу с ящиками. В руках появляется маленький резной ключик, идентичный с тем, что сейчас покоится в нагрудном кармане Кита. Бледнолицый видно, что слишком раздражен произошедшим, резво поднимается с пола, сплевывает накопившуюся слюну, вытирает тыльной стороной ладони рот, пытается видимо что-то доказать смуглому, который его игнорирует, запихивая пакет в ячейку. Игнорирование раздражает, да настолько, что высокий молодой человек вытаскивает из-за пазухи пистолет, наставляя его прямо на другого мужчину. Тот наконец поворачивается, когда с передачкой закончено, смотрит на это как-то удивленно, смеется, говорит что-то, а потом… Раздается ровно четыре выстрела: два в грудь, один в живот, последний — в голову, Смуглый парень падает замертво, а его убийца смотрит свои темными глазами прямо в камеру, наконец ее замечая, улыбается хищной улыбкой и тогда: пятый выстрел, прямо в глазок устройства, помехи и изображение моментально исчезает. — Какого хуя? — вопит Дин, вылезая из тачки, перезаряжая оружие и срываясь в банк. — Шевелитесь, блять, вы же полиция, а не я, — хрипло гавкает, прежде чем раствориться в паникующей толпе, которая хлынет из дверей здания. Эд и Кит переглядываются так, будто в замедленной съемке, абсолютно выбитые с толку, потому что, когда бледнолицый молодой человек глянул в камеру, то они наконец, почти одновременно, узнали его, ведь уже видели. По долгу службы. Этого просто никак не может быть. Осознание того, что все это невозможно и вводит их в ступор. Кит первым выходит из состояния непонимания, быстро моргает, достает служебный глок, вылетает из тачки, чтобы успеть по горячим следам словить убийцу, и конечно, что забрать тот пакет, который покоится в ячейке банка. Рампо же из машины не выходит, лишь спешно набирает номер телефона, ждет пару гудков, пока ему хрипло не ответят. — Андерсон, где объект? — голос у него не то, чтобы подрагивает, просто наступает какое-то нервное перевозбуждение. — Шеф? Да на месте, гляжу на него через камеру: сидит на диване, телек смотрит, ничего интересного, — шуршание бумаги, будто бы смяли обертку. — Зайди в дом. Немедленно, — отдает приказ спешно. На том конце слышится вздох, копошение, после хлопают двери тачки, быстрые шаги, звук открывающейся калитки, дребезжание приветственного колокольчика, шум работающего телевизора, на котором, судя по всему, что идет какой-то фильм, а количество спецэффектов явно говорит о том, что это, скорее всего, — боевик. — Твою же мать, — гарчит Андерсон. — Что там такое? — молчание. — Отвечай, живо. — Шеф, тут пусто. Никого нет. Клянусь, по камерам он был тут. Вот сидел же, на этом чертовом диване, смотрел этот дешевый фильмец. Буквально, что только что.

***

Накахара ведет машину хорошо: неспешно, мягко, огибая даже выбоины на дороге так справно, что будто бы их там и вовсе нет. Подъезд к Бозмену немного извилистый, с кучей серпантинов, на которых может даже укачать. Тут есть резкий подъем вверх, который находится прямо над обрывом и нужно вести острожно, чтобы не съехать с пути, попадая в глубокий овраг. Они немного замедляются, едут ровно и спокойно. В салоне пахнет табаком, потому что Чуя зажимает зубами сигарету и пыхтит нею, подкручивая песню на радио, видимо она особо ему понравилась, если он делает звук громче и барабанит пальцами по рулю в такт музыке. Больше часа они едут молча, Осаму бы и хотел что-то сказать, но увиденная сцена перед поездкой, отбила все желание начинать разговор первым. Он, конечно, что мразь раздражающая и приставучая, но не настолько. Все-таки, что-то человеческое Дазаю все еще присуще. Особенно, когда он понимает, что не нужно гадать на кофейной гуще, чтобы понимать: отношения с Тайрой для губернатора были чуть более важными, чем он пытается все показать. Осаму никогда в своей жизни искренне не любил, поэтому ему все равно не понять этих тяжб на сердце. Нет, он уверен, что маму свою точно любит. Это же мама, черт возьми. И ради безопасности Лизы он тоже совершает, наверное, что невероятную глупость — не выходит на связь. Она, скорее всего, ужасно переживает, места себе не находит, ведь неудивительно, если слухи уже дошли и до Техаса. Но кого-кого, а маму, в эту новую часть своей жизни, он пока никак не готов посвящать. Не то, чтобы он боялся ее осуждения. Вовсе нет. Лиза никогда его осудит и всегда поддержит. Просто, он считает, что ей точно не нужно знать подробности всего: его работы на Мори, смерти Оды, переезда в Монтану, получение клейма и игры с человеком, который и глазом не моргнет, выстреливая ему в голову, если он подумает предать. Маме это не за чем. Осаму портит только свою жизнь, ее же он хочет оберегать, потому что она, как никто-другой, заслужила на свой счастливый финал. У нее хорошая работа, шикарный дом, любящий муж и двое замечательных детей. Для Дазая, который ввязался в очередную авантюру, что скорее всего его погубит, — там просто нет места. Когда до Бозмена остается не более получаса, а дорога становится намного лучше и менее опасной, то Чуя выкидывает очередной бычок, приоткрыв окно, задумчиво закусывает внутреннюю сторону щеки, пожевывая, обомозговывая насколько это плохая идея, а потом наконец разрезает тишину своими хриплым вопросом, прокашливаясь, потому что голос слишком сиплый, будто он только после сна: — Могу я задать один вопрос? — он мельком глядит на Осаму, который тотчас отлипает от окна, распахивая карие глаза, а на губах поселяется довольная усмешка. — Ого, губернатор, — растягивает гласные, заставляя Накахару тяжело вздохнуть. Начинается, блять. — Сами затеяли мою же игру? Разве, вам нужно на это разрешение? — откровенная насмешка. — Вы же большой босс. Гримасничает, выделяя «большой босс» кавычками. Чуя лишь может только мысленно выругаться, потому что он же знал, что этот ирод не устоит от того, чтобы вновь сделать из всего изысканное шоу. Он не создан для нормальных разговоров. А серьезных так уж и подавно. За последние месяца знакомства — Накахара это слишком хорошо понял. Осаму все превращает в долбанный фарс. — Прекрати паясничать, — одергивает, повышая скорость, специально резко подтормаживает, да так, что Дазаю приходится схватиться за переднюю панель, чтобы не расквасить нос. — Просто не могу удержаться, чтобы не кольнуть, — вяло отвечает, потому что было неприятно. Чуя лишь хмыкает, когда карие глаза пускают искорки недовольства. — Валяй, — не изменят их привычке, жестом показывая продолжать. — На кой черт ты позвонил Йосано? — в голосе нет злости, лишь тень здорового интереса, будто он и правда пытается понять, зачем Осаму самовольно пошел наперекор простым правилам. Не такая уж и сложная задача, чтобы запомнить: в случае опасности или проблем — есть только один номер — губернатора. — Мне слабо верится, что ты действительно думал или верил в то, что здесь хоть что-то может пройти сквозь меня. — Верно, — хмыкает. — На то есть две причины, — показывает пальцами, загибает один, озвучивая. — Первая в том, что я и правда лажанул, а для меня это редкость. Никак не ожидал увидеть кого-то из прошлой жизни, даже какая-то паника накатила. И в голове всплыла именно Акико в такой момент, — пожимает плечами, а после загибает и другой палец. — Вторая в том, что я просто решил повредничать и посмотреть, что будет, если действовать в обход тебе. Потому что, когда шли третьи гудки, то я заведомо знал, что это, наверное, не обойдется. Хотя, уже стал сомневаться, что ты вообще мне что-то сделаешь, когда Милли разобралась по-тихому, а я спокойненько вернулся на ранчо. Все-таки, я больше ставлю на вредность и интерес. Я живу по принципу: не попробуешь — не узнаешь. — Я в этом не сомневался. Хитрый ты лис, Саму. И что, оно того стоило? — посмеивается, выражение меняется на какое-то расслабленное, даже легкое, что ли. Будто и нет этого колющего чувства, что Дазай, откровенно, самая большая проблема из-за его непослушания. — Ну было опасненько, так что думаю, что вполне себе, — отвечает просто, возвращая улыбку. — Тогда спешу сообщить: не испытывай мое терпение. Твоя сладкая мордашка и длинные ноги не спасут тебя от того, что бывает с очень непослушными псами. Следующий акт неповиновения отразится не только в виде синяка на твоем милом личике. Я ясно выражаюсь? — и вновь это напускное спокойствие, но от чего-то по телу расползается горячая волна, что, как и обычно, сопровождается мелкими мурашками, чьи теплые лапки предательски греют, распаляя. — Воспитательную беседу ведешь? Или флиртуешь? — наклоняет голову на бок, а улыбка уже совсем хитрая. — Да чтобы тебя! — чертыхается, вскользь наблюдая за чужим весельем. Вот же капризная сука. Но какая, блять, красивая. Приходится сцепить зубы, выпуская воздух постепенно. — Чтобы меня что? — картинно хлопает глазами. — Боюсь, если скажу, то ты вновь все переведешь в пошлые шутки, — отмахивается. — Готов поклясться, что тебе это нравится. Еще скажи, что всерьез не обдумывал мое предложение. Если что: тачка достаточно большая, чтобы я смог поместиться под рулем, а ведешь ты мягко, так что… — подмигивает, когда замечает самое, что ни есть, обалдевшее выражение лица губернатора. Следующий вздох будет каким-то чрезмерно натянутым и в сопровождении хихиканья Осаму, который знает, что дергает за правильные ниточки: бурная реакция об этом говорит слишком явно. Он бы сказал еще что-то двусмысленно, правда, машина останавливается в каком-то богом забытом месте, а здание напротив, которое так хорошо видно из лобового окна: выглядит кошмарно. Пожар его совсем не пожалел: бетонные стены обгоревшие, балки опасно торчат, а когда-то яркая вывеска больше не мигает разноцветными красками. Накахара жестом приказывает помолчать, когда заглушает мотор, вываливается из тачки, доставая из нагрудной кобуры глок. Ботинки утопают в пепеле и последствиях разрушения. В нос забивается неприятный запах гари, что хочется то ли откашляться, то ли чихнуть. Приходится лишь почесать нос тыльной стороной руки. — Сзади меня, понял? — шипит, когда Осаму равняется с ним, тоже выйдя из машины. Снимает пистолет с предохранителя, держа его перед собою. Здесь на отшибе предательски тихо, нет ни единой души и щелчок затвора раздается эхом. — Может, и мне пушку дашь? — тихо интересуется, а то ходить тенью как-то совсем не комильфо. Это, конечно, что все опасно, как ему нравится, но хотелось бы иметь в руках оружие, чтобы в случае чего выглядеть более обезопасенным. — Во-первых: тебе не положено. Или идешь молча за мной, не высовываешься и ведешь себя, как полагается хорошим мальчикам, или остаешься в машине, я пристегиваю тебя наручниками к рулю и иду сам. Что выбираешь? — резко оборачивается, а Дазай едва ли не впечатывается ему в грудь с размаху, лишь в последний момент затормозив. — У тебя есть наручники в машине? — гаденько улыбается. — Это все, что тебя заинтересовало? — хочется треснуть, да только вот, ситуация довольно напряженная, придется упустить из виду очередную подковырку. — Так, а, что тогда во-вторых? — и ведь действительно, какая причина того, что Накахара не хочет дать оружие. Неужели, что снова запоет свою песню про «не убей» для стражей. — Стрелять ты хоть умеешь? — поднимает тонкие брови, и теперь, в голубых глазах тоже плещется насмешка. Ах, да еще и издевается. Ну каков! — Не думаю, что это слишком сложно. Смогу разобраться менее, чем за пару минут. Как и снять наручники, если вдруг, ты удумаешь меня ними пристегнуть, — лениво отвечает, заставляя чужой рот сперва открыться, но также спешно закрыться. Чуя лишь цокает. Наклоняется, чтобы достать из голенища сапога второй пистолет и кинуть его Осаму, который моментально его ловит, довольно улыбаясь, и крутя оружие в руках. Тяжелый. Так-то он и правда стрелять не умеет. Точнее, никогда не практиковался в этом — как-то не приходилось. Но теория ему хорошо известна. Поэтому он не думает, что отсутствие наметанной руки может стать проблемой. Что там сложного? Прицелиться, настроить дыхание, быть готовым к отдаче, на выдохе выстрелить. Звучит элементарно, право. Они проходят дальше, обломки здания скрипят под ногами, хрустит стекло, которое похоже, что выбило по всей площади. Пожар, явно, был ужасающим и серьезным. Такое пепелище тяжело было бы не заметить. Но так странно, что этого не было ни в одной из новостей. Осаму так-то следит за местными штатскими публикациями, потому что нужно держать ухо востро, сами понимаете. Правда, о таком серьезно пожаре нигде не было и слова. Можно, сделать скидку на то, что здание далековато от центра, поэтому не было громких заявлений, но это звучит, как чушь. Сгоревшее помещение выглядит, словно это был бывший загородный ресторанчик: обугленные квадратные столики, разбитая посуда, внизу, под кучей мусора, Дазаю удалось откопать уцелевшую бумагу — меню на двух языках: английском и испанском. Судя по всему, что кормили тут вкусно, а цены вполне себе приличные. Обед и десерт можно позволить себе спокойно. Накахара поднимает кончиками пальцев обломки фрески, что была сделана вручную, а теперь валяется среди прочих следов разрушения. Жаль это место. Оно было хорошим. И когда губернатор с ним расстался, договорившись на кругленькую сумму, что теперь оно в собственности Пабло, то невероятно ругал себя за это. Ох, только если бы он не поехал тогда с Йосано, которая снова насиловала ему мозги своей излюбленной темой. И чтобы ей пусто было, потому что она никогда не затыкается. Все нудит и нудит. Даже сейчас вспоминая — его передергивает. Где-то со стороны бывшей кухни слышится шорох, выводящий Чую из задумчивого ступора. Он жестом показывает оставаться Осаму на месте, и не говорить не слова, в пару шагов преодолевая расстояние, страясь не издавать ни звука, насколько это вообще было возможно, потому что обломки хрустят под его весом. На удивление, то железная дверь довольно неплохо сохранилась и Накахара толкает ее, выставив пистолет перед собой, но сразу же опускает, когда видит согнутого напополам человека, который копается в разрухе, пытаюсь что-то выудить из-под завалов. — Карлос? — пистолет снова покоится в кобуре, а Чуя сцепляет руки на груди, приподнимая брови в немом вопросе: «Что тут за хуйня произошла?». — А, губернатор Накахара, — поджимает губы мексиканец, скидывает пыльные перчатки, чтобы пожать рыжему руку, переводит взгляд на подошедшего Осаму, который ясное дело, что приказ «стоять на месте» проигнорировал. — Зачем пожаловали? — Хотел встретиться с Пабло. Что тут произошло, и почему я ничего об этом не знаю? — он обводит руками пространство, будто бы намекает, что это какое-то уж слишком серьезное упущение. — Босс теперь только в клубе проводит время, после того, как ну вы и сами понимаете, — вздыхает Карлос, поджигает сигарету и протягивает пачку губернатору, тот вежливо отказывается, покачивая головой. Тут и так дышать нечем, курить совсем неохота. — Мы замяли дело. Сказали, мол, что проводка испортилась. Замкнуло и все такое. — Но дело совсем не в проводке, — понимающе хмыкает Чуя, оглядывая степень того, как огонь разрушил здание. — Поджог, — пожимает плечами Карлос, затягиваясь. — И почему я ничего не знаю об этом? — тон сквозит раздражением. — Без обид, губернатор, но вашим белым задницам не место в разборках латиносов, — прямолинейный, чтобы его. Но Накахара не обижается, лишь посмеивается от этого утверждения. Дазай только может лишь удивленно приподнять брови. Во дает. — Ты прав, — соглашается. — Я не лезу в дела Пабло, а он в мои. Таков уговор, — кивает скорее больше себе, чем кому-либо из присутствующих. — Он все в том же клубе, где и обычно устраивал свои вечеринки? — Да. Босс теперь перевел весь бизнес туда, — подтверждает Карлос после очередной затяжки. Накахара прощается с мексиканцем, быстро ретируясь из сгоревшего здания, потому что дышать здесь становится все сложнее и сложнее, кажется, будто он и сам уже пахнет, как слишком перекопченная мясная рулька. Настойчиво вытягивает ладонь, прежде чем они вернутся в машину, заставляя Осаму отдать ему пистолет, на что адвокат лишь закатывает глаза: ходить с пушкой ему даже понравилось. Надо бы и себе приобрести. Дарит какую-то крутизну. Хотя, куда ему еще быть круче. Ну, правда. Но взгляд голубых глаз был таким настырным, что даже не захотелось попаясничать, чтобы заставить губернатора оставить ему пистолет. Так что, да, Дазай сдался без боя и обиженно уселся на пассажирское, надувшись, как индюк. Показательно отвернулся, смотрел в окно, пока Чуя копался зачем-то в багажнике. — Ты голодный? — садится за руль, заводит мотор, легко выезжая на дорогу, которая ведет в центр Бозмена. В ответ ему молчание. Губернатор хмыкает. — А я вот голодный. Что-то все это дело натолкнуло меня на желание сожрать целого кабана. Да и перед встречей с Пабло не помешает заправиться. Осаму не обращает внимания на этот монолог, всем видом показывая, что он откровенно задет тем, что пистолет ему так и не доверили на постоянное пользование. Обидно, вообще-то! Губернатор же игнорирует эту театральщину, продолжая трепаться то о том, то о сем. Так по мелочи. Ничего важного он не говорит. И Дазай бы не слушал. Но он слушает — интересно ведь, если прямо таки душой не кривить. Все, что он знает о губернаторе — это только сплетни, которые умеет справно выуживать и находить среди всего потока информации самое интересное. Личные их беседы всегда были довольно короткими. Последняя нормальная состоялась в тот день, когда они свалились в овраг, ведь землю тогда, нешуточно размыло. И все. После этого особо и не удавалось поговорить ни о чем. Только дела. Какие-то игры. Манипуляции. Это, конечно, несомненно круто и опасно, тоже заглушает фоновый шум. Но оказывается, что бархатистый голос, который болтает о том, как Эд съел здесь тридцать три тако, — тоже может заинтересовать, заставить отключиться от своих мыслей и даже ни о чем, сука, реально, что ни о чем не думать. Какое ему вообще дело сколько тако съел Рампо? Оказывается, что есть. Дурацкая история, занимательный рассказчик. Как все просто. — И что тогда? — вопрошает, когда они паркуются возле небольшого одноэтажного заведения с мигающей вывеской, что кричит о том, что здесь лучшие пироги во всей Монтане. — Да блевал, конечно, — дальше, чем видел. Саму, тридцать три тако. За раз. У него бездонный желудок, — посмеивается, когда приоткрывает адвокату двери, что звенят колокольчиком, оповещая о посетителях. Красивая, высокая брюнетка, сразу же их замечает, радостно улыбаясь и проводя к лучшему из возможных тут, столику: прямо возле огромного окна, которое выходит на внутреннюю сторону, а там видно парк, речку, веселых детей, что играют в мяч и тусовку собачников, которые что-то бурно обсуждают, пока их любимцы резвятся. У девушки длинные, накрашенные синей тушью ресницы, которая сочетается с цветом ее глаз, фирменная форма ресторанчика: короткая красная юбка, что показывает длиннющие ноги и белый топик, который едва ли может удержать солидных размеров грудь. Она хихикает, открыто улыбается и мигает глазками, потому что губернатора девушка прекрасно знает, и помнит: он часто здесь останавливается перекусить, если бывает в городе. Обычно, правда, он с какой-то темноволосой женщиной, а их обеды заканчиваются тем, что они в пух и прах разругаются, распугав прочих посетителей, но сегодня, видимо, компаньон на поездку сменился. Занятно. — Тебе как обычно? — наматывает длинную прядь волос на палец. — Мм, да. И запакуй с собой еще парочку мясных: Йосано меня убьет, если не привезу этих пирогов, — это он кивает Осаму, который сдерживает так и лезущую на лицо усмешку. — Та женщина, с которой вы обычно — ваша супруга? — интересуется официантка, забирая меню. — Боже-упаси, — вздыхает Чуя. — Слава богу, что Накахара, которого удалось охомутать Акико — не я. Девушка непонимающе посмеивается, удаляясь выполнять заказ, что-то крича для поваров, которые спешно начинают запекать пироги, что выбрал губернатор, не изменяя традициям. На кухне, как всегда, суматоха. Слышно, как шипит масло, как стукают ножи, как кто-то отлынивает, хлопая дверью и уходя на перекур. Типичный ресторанчик. — Чего? — удивляется Дазай, цепляясь за эту фразу. — Да не бери в голову, — отмахивается Чуя. Пироги приносят довольно быстро: они с пылу-с жару. Горячие, сочные, тесто просто тает во рту, а аромат от них стоит такой, что вызывает аппетит моментально. Действительно, что вкусно. Ради такого, что можно и ездить в Бозмен почаще. Как там говорят? Еда богов. Это точно, что еда богов. Осаму лениво наблюдает за тем, как губернатор потягивает кофе, что-то быстро печатая в телефоне, хмурит тонкие брови, вздыхает. Видимо, что решает какие-то вопросы, что не дают ему покоя. Вроде-как, что сегодня он оставил все заботы на Кейтлин, которая так-то вернулась и могла бы составить ему компанию в поездке, но от чего-то Чуя решил не менять расстановку, оставляя эту поездку за Осаму. Как оказалось, то ассистентке удалось добыть имя того, кто сейчас в тени занимается продвижением президентской кампании Элизы. Все, кто думают, что пиарщики неважны — очень ошибаются. Обычно, что это, те люди, которые знают намного больше, чем может показаться на первый взгляд. Кейтлин назначила встречу с пиарщицей Освальд на следующую неделю — для этого ей придется поехать в Бойсе, Айдахо. Мол, на нейтральной территории, потому что пиарщица очень боится, что начальница узнает о ее маленьком предательстве, которое она собирается совершить, но причины на то, похоже, что есть весомые. Кейт сказала, что по телефону женщина звучала испугано. Если Освальд и правда финансируют мексиканские бароны — оно и неудивительно. Нормальных людей такой факт страшил бы. Очень даже. Когда за окном постепенно начинает смеркаться, а круглое солнце наконец покидает небосвод, озаряя все напоследок ярко-оранжевым закатом, да так, что освещение в ресторане становится природно багряное, заставляя морщиться и прикрывать глаза. Золотой час, как-никак. Чуя нехотя поднимается с насиженного места, понимая, что пора: платит за счет, оставляя девушке щедрые чаевые и забирает бумажный пакет, куда упакованы дополнительные угощения для Йосано, который после, он сложит на заднее сидение. Машина выезжает из центра, беря курс на отдаленный, но тусовочный район города, который знаменит своим огромным клубом, что считается лучшим местом для классной тусовки. Все знают, что «Малиновый рассвет» — это пристанище Пабло, а также то самое место, где можно все. К вечеру народу перед клубом уйма, все стоят в очереди, продвигаясь гуськом, пока два коренастых мордоворота на входе, проверяют документы и пропускают внутрь, где уже играет басами музыка, слышно веселые крики и жизнь внутри помещения кипит полным ходом. Они огибают эту очередь, заезжая во внутренний дворик, где располагается служебный вход, а также та самая дверь, которая скрыта от прочих глаз, точнее от тех, кто вообще не подозревает о ее существовании. Но Накахара о ней знает, когда трижды стучит, а ему сразу же отворяют: молоденький мексиканец быстро оглядывает его и Осаму, улыбается, добродушно кивая, говоря что-то на испанском. Спускаются по лестнице, а внутри помещения полный хаос: орет какой-то популярный реп; алкоголь разливается рекой; оголенные девушки и парни танцуют на барной стойке; бармен справно играет со стаканами, отдавая напитки; парочка латиносов прямо таки не стесняясь толкают какую-то наркоту богатеньким деткам, что закидываются аскорбинками, запивая те шампанским, что находится на подносах официанток, которые лавируют сквозь народ. Яркий свет мигает, диджей подогревает толпу, шоты текилы разливаются, тотчас выпитые кем-то. На середине танцпола, подвешена к потолку, золотая клетка, где откровенно показывает все свои места, безумно красивая девица, получая нешуточные овации, когда ее трусики прилетают кому-то прямо в лицо. Похоже, что парнишка, который их словил совсем не против, его друзья улюлюкают, заставляя парня после такой победы, выпить залпом полный стакан водки. — Да это же просто рассадник похоти и разврата! — хохочет Осаму, когда прямо перед ним какая-то девчонка только, что снюхнула целую дорожку с тела другой девушки. — Веди себя прилично, чтобы я не пожалел, что взял тебя с собой, — нравоучительно одергивает его Чуя, когда Дазай протягивает руку, чтобы белоснежная таблетка упала ему на раскрытую ладонь. Первую пробу тут раздают бесплатно — разумный ход. — Если бы ты меня реально взял, то не пожалел бы об этом, — насмехается Осаму, проглатывая угощение и запивая шампанским, которое сразу же поднесла подсуетившаяся официантка в предательски короткой юбке. — Пойди-ка, выпей коктейльчик. И перестань брать в рот всякую гадость, — закатывает глаза Накахара, жестом останавливая моментально родившуюся шутку у адвоката, не давая ей права быть озвученной. — Не маячь перед моими глазами, но несильно отсвечивай. — Как скажешь, грымза, — он хватает еще один бокальчик шампанского. Интересно, как быстро вставит. — То, что можно Йосано — не значит, что можно всем, — отчитывает за такое обращение, что вошло в привычку для Акико, но от нее это терпимая наглость, а вот от адвоката — перебор. — Я, блять, ясно выражаюсь? — Накахара недовольно поджимает губы. — Я тебя не слышу. Музыка громкая, — какой-то чувак машет перед Осаму пакетиком, а тот показывает большие пальцы, мол, пару секунд и я с вами. Только вот избавлюсь от мамочки. — Пока-пока! — помахивает рукой, медленно передвигая пальцами. Ого, чего-то движения такие плавные. Чего уже брать начало, что ли? — Когда я позову, то ты на месте, как штык. Понятно? — кричит вдогонку. — Ничего не слышу, — отправляет воздушный поцелуй, растворяясь в толпе. Губернатор только и может запить это все виски, которое пролетает мимо него, на подносе парня-официанта. Он уже чувствует, что пожалеет, что взял адвоката с собой, ну точно, что пожалеет. Хотя, если не кривить душой, то большая часть дня прошла действительно неплохо. И ему даже понравилось. Осаму приятный компаньон. Если, конечно, что вырезать эту добрую часть его двусмысленных намеков, и так рвущихся наружу пошлых шуток. Но это, в принципе, терпимо: большая часть из них заставляет Чую скрывать улыбку. А недовольство у него больше для проформы, чтобы из образа не выходить. Всяко эта поездка намного лучше, чем прошлая с Йосано. Тот самый мексиканец, который открыл им двери, наконец подходит к Накахаре, кивая и быстро говоря, что его босс в вип-зоне. Она же из себя представляет, огромную комнату, в самом верху, из которой видно весь клуб, как на ладони. Чуя запрокидывает голову, видя, как Пабло ему улыбается, маша рукой, чтобы тот скорее поднимался. Губернатор выпивает еще виски и следует за латиносом, что вызывался его проводить. Красивая винтовая лестница наверх, закручивается довольно опасно, поэтому приходится держаться за перила, дабы не поскользнуться на ступеньках. Чуя проблемами с координацией не страдает, но на такой лестнице, кажется, что будет страдать кто-угодно. Это же надо было додуматься сделать нечто подобное в месте, где все пьяные и обдолбанные на постоянной, сука, основе. Пабло встречает с распростертыми объятиями. Приходится ответить. Да, они друг друга недолюбливают, но это совсем не значит, что должны показывать это на публике. Враг моего врага — мой друг, сами знаете. А Пабло тоже защищает Монтану ото всех, правда, по-своему, способами, которые губернатор не одобряет, но мирится. Потому что барон важный элемент системы, тут не отнять, к сожалению. — Чуя, какая радость! — хлопает в ладоши Пабло, прогоняя девчонок, что сидели все это время подле него. Намекает, что беседа будет приватная, а те моментально слушаются. Они остаются вдвоем. — Пабло, — восторга Накахара не разделяет, но бокал виски принимает, цедя напиток. Черт, это уже третий, а ему сегодня за руль. Надо заканчивать. Будь это просто трасса, то он бы спокойно повел даже после бутылки виски, но путь от Бозмена до ранчо, опасный из-за извилистого пути, там, где чуть завернешь не туда — и овраг. — Что случилось с рестораном? Когда я тебе отдавал это помещение, то не думал, что ты будешь таким неаккуратным, — цокает. Мексиканец вздыхает, поправляя воротник своей пестрой рубашки, которая предательски сильно открыта: на виду его массивная широкая грудь с кучей татуировок. Парочка, кстати, есть и на смуглом лице. Но это его совсем не портит, придает шарму, что присуще типичному барону. Он отворачивается к стеклянной ширме, через которую так хорошо видно танцпол, подкуривает сигарету, цепи на его руках звенят, когда щелкает зажигалка. — Появилась какие-то не наши мексиканцы. Хотят, чтобы я работал с ними. А я ни на кого не работаю, — затягивается. — Что ж, как раз-таки по этому поводу я здесь, — глотает еще виски. — Они работают на женщину, которая стремится в президенты. Не из старой тусовки. — Да это я уже понял. Вынюхивают тут, суки. Может, показать им, что такое Монтана? — посмеивается Пабло, обнажая свои золотые коронки. Какая безвкусица. — Я работаю над этим, — туманно отвечает Чуя. Все карты раскрывать барону — себе дороже. Они не семья. Даже не друзья. — Ты уж занимайся на политической площадке, а с латиносами я разберусь сам, — Пабло поворачивается, многозначительно кивая. — То есть, от тебя не ждать подставы? — хриплый смешок. — Ты слишком плохого обо мне мнения. Я Монтану люблю не меньше твоего, — обвиняющий тон, сразу же сменяется на веселый, когда он вновь глядит через стекло на танцпол, присвистывает, вопрошая. — Новая зверушка, губернатор? — А? Ты про что? — непонимающее хлопает глазами Чуя. Накахара равняется с мужчиной, тоже вперив взгляд на танцпол и тогда понимает. Блять, ну вот, что и следовало ожидать. Господи-ты-Боже. — Твою мать. Попросил же не отсвечивать, — шипит Чуя, когда замечает, как Осаму прямо таки залез в ту золотую клетку, что подвешена в самом центре, и теперь страстно целуется там с каким-то парнишкой, которой совсем не против, судя по тому, как его руки блуждают по телу адвоката, закрадываясь под выпущенную рубашку. Народу шоу нравится. Накахаре не очень. — А он ничего, — Пабло наклоняет голову набок, чтобы поподробнее разглядеть то, как шаловливые пальчики Осаму опасно кружатся возле пряжки чужого ремня. — Небось, хорошо стонет под тобою? — довольно гогочет, когда адвокат опускается на колени перед парнем, а толпа ликует. — Я с ним не сплю, — в ход идет следующий бокал виски. Мда, придется оставаться в Бозмене, но без алкоголя он такое не переживет. Вон уже глаз предательски дергается. Сказал же не брать в рот всякую гадость! — Зря, я думаю, он та еще штучка, — мексиканец дьявольски улыбается, когда Дазай облизывает губы, наконец расправившись с одеждой парнишки. — Видал я таких белых воротничков: все из себя — напыщенные индюки в дорогих костюмах, но кончают без рук, когда чересчур прутся от всей этой грубости, что с ними творят, — и это он не придумывает, показатель на лицо: адвокату слишком нравится, когда его шлепают по щеке вставшим членом. — Не сомневаюсь, — вздыхает Накахара. — Пойду-ка, заберу его, пока он не отсосал незнакомому чуваку при трех сотнях народу. — Да не порти ты людям шоу. Я на этом зарабатываю! — шутливо кричит Пабло, когда губернатор отмахивается, спешно спускаясь по опасной лестнице. Накахара забирает с подноса еще один бокал виски: пятый. Вот же, сука капризная. Что непонятного было в просьбе вести себя прилично. Нет, надо же залезть в самое видимое место, чтобы отсосать какому-то подвернувшемуся парнишке. Господи, ну и где у него мозги. Вроде же чуваку уже тридцатка, а ведет себя, как пубертатный подросток. Стакан виски, кстати, уже шестой, когда губернатор расталкивая народ, пробирается к клетке, вперив руки в бока и достаточно громко говоря, чтобы Осаму его точно услышал: — Вылезай, немедленно, — приказной тон заставляет Дазая с его расфокусированным взглядом и предательски расширенными зрачками, повернуться, оставляя затею взять в рот член. Облизывает пересохшие губы, хитро улыбается. — Давай наоборот. Ты сюда, и отсосу уже тебе, — речь заторможенная. — Я повторять не буду. Если я залезу туда, то выпорю тебя привселюдно, — он намекающее приподнимает рубашку, показывая на ремень. — Типа, я против буду, — хмыкает, откровенно насмехаясь. — Достал, — тяжело вздыхает. Чуя извиняющиеся смотрит на парня, который видимо рассчитывал на продолжение, но его не будет, потому что губернатор хватает адвоката за ухо и, как провинившегося мальчишку, вытаскивает из этой клетки, больно стукая по бокам, когда Дазай пытается вывернуться и сбежать. Правда, все его попытки заканчиваются на том, что Накахара кулаком дает в солнечное сплетение, заставляя согнуться пополам, закашляться и обмякнуть. Удар-то сильный, а у Осаму и так ноги ватные. Думалка не думает. Чего он только не намешал за последний час. У него перед глазами туман. Мысли в кучу собрать никак не получается. Ощущение, что кто-то выкрутил на максимум только желание ебаться, а все остальные ушли в минус. Когда сопротивление прекращается, то Дазай так-то, вообще, чуть ли не виснет на губернаторе, начинает молоть какую-то неразборчивую чушь, что сопровождается периодически вялым: «Пусти» и более активным «Трахаться хочу». Чуя же это справно игнорирует, выталкивая безвольное тело на улицу, чтобы продышался. Там снова похолодало, а где Осаму посеял: пальто, пиджак, жилетку — выяснять времени нет. Вот пускай и освежается в одной рубашке на минусовой температуре. Может, хоть немного в сознание придет. Хотя, это все же сомнительно. — Постой ровно пару минут, вызову нам такси в отель, — Чуя опирает адвоката на стену, но тот, как какая-то жидкость, медленно расплывается и сползает вниз. — Будем шалить? — с надеждой поднимает глаза, где зрачки настолько черные, что привычной карей радужки и вовсе не видно. — Ага, обязательно, — прижимает телефон к уху, замечая, что Осаму подрагивает, руки моментально краснеют, как и нос. Форменное издевательство. — После того, как ты проблюешься, — он расстегивает свою рубашку, она внутри утепленная, так что должна немного согреть, когда он накидывает одежду на чужие плечи. Дазай кутается, шмыгает носом, внимательно следит за тем, как поджигается сигарета, как дым выплывает изо рта. Ого, курить так красиво. Вау! — Да не хочу я блевать. Мне норм, развезло, прикольно. Тебя, кстати, двое, — хихикает. — Гэнг-бэнг я еще не пробывал. — И не попробуешь, потому что я один и ебать тебя не собираюсь, — объясняет спокойно, усмехаясь этому на секунду мелькнувшему, но очень явному разочарованию на лице адвоката. — Я хочу вернуться в клуб, — настойчиво, даже ногой топает для верности, пытается содрать рубашку с плеч, но путается и недовольно на нее матерится. — Обойдешься. И так уже меня опозорил — дальше некуда, — откровенно угарает, когда расстроенный Осаму дерется с рубашкой и посылает ее искусными матами куда-подальше, но снять все никак не может. — Ты скучный. Фу, — показывает язык. Обалдело хлопает глазами, когда длинные пальцы хватают его за язык, не отпуская. — Мы обсудим, что в твоем понимании вести себя прилично, когда отойдешь от наркоты, — приближается, горячее дыхание опаляет лицо. Губернатор пахнет табаком и виски, а во рту скопилась слюна, которую тяжело сглотнуть, ведь язык все еще в чужой хватке. — Обсудим с пристрастием? — он наконец может сглотнуть. Накахара вновь разрывает их близкий контакт, смотрит слишком насмешливо. — Несомненно, — делает последнюю затяжку, прежде чем потушить бычок носком ботинка. — А вот и наше такси. Идем, — кивает на желтую машину с шашечкой, которая припарковалась прямо в переулке и сейчас зазывающие мигает фарами.