Долбанная Монтана

К вечеру дорога была полупустая, что, конечно, довольно странно, если учитывать, что сегодня всего-навсего обычный вторник — стандартный рабочий день так-то. Но, не сказать, что это было им не на руку, потому что не нужно стоять в пробках или справно лавировать в потоке машин — до отеля они добираются меньше, чем за полчаса, ну это навскидку. Чуя, честно говоря, за временем особо не следил — у него были заботы поважнее. Мало того, что он еле впихнул противящегося Осаму в машину, насильно толкая того в боки, чтобы перестал выкручиваться, то на этом все не закончилось: адвокат надулся, как индюк, кошмарно вредничал и откровенно ныл все дорогу, пытаясь на ходу выбраться из машины. Поэтому пришлось ввести кардинальные меры: хорошенько его стукнуть, заломать, снять ремень и связать ему руки сзади, настолько туго, что те моментально покраснели и опухли, ведь кровь перестала доходить до конечностей. В таком состоянии Дазай, как бы не пытался, но выпутаться не смог, но это совсем не значит, что он перестал сопротивляться, даже, когда был ограничен в движениях. Тогда губернатор с тяжелым вздохом, взял Осаму за кудрявые волосы, больно потянул, опрокинул на себя, припечатывая его головой к своим бедрам. Тот успокоился только, когда лицо уткнулось в чужое тело, а грубая рука удерживала, не отпуская. Дышалось Дазаю тяжело, особенно, когда губернатор волей-неволей ерзал, ведь Осаму не успокаивался, кусал чужие бедра, пытался дотянуться до ширинки, но парочку отрезвляющих тумаков вводили его в чувство, и он на время успокаивался. Просто заполошно и хрипло дышал в ткань брюк Накахары, периодически пытаясь сделать побольнее, да укусить прямо острыми клыками. Губернатор стоически терпел: одной рукой держал Дазая за голову, так и пригвоздив к себе, а второй спешно отписывал Йосано, что сегодня на ранчо не вернется — остается в Бозмене. — Хорошо отдохнули в «Малиновом рассвете»? — посмеивается таксист, когда через зеркало наблюдает, как Чуя матерится, потому что адвокат снова пытается зубами расстегнуть чужую ширинку. — Не то слово, — тяжело вздыхает Накахара. Приходится сцепить зубы и не обращать внимания. Так-то, целибат Чуя принял, потому что решил, что любые отношения — не для него, ведь они ни к чему хорошему не приведут. Особенно, что с такой жизнью, какая у него. Особенно, когда он губернатор. Особенно, когда могут пострадать близкие. Ситуация с Тайрой так-то убедила его в правильности этого непростого решения. Но это совсем не значит, что ему не хочется. А когда слишком красивый и чрезмерно распутный адвокат лежит у тебя на коленях, в опасной близости к предательски вставшему члену, потому что да, — он предатель ебанный, то, конечно, что хочется пиздец, как сильно. Только вот губернатор: ни пьян, ни обдолбан. Голова на плечах имеется. И свои желания он умеет контролировать лучше всех. В отличии от этого дьявола, который не прекращает попыток дотянуться до ширинки. Осаму что-то там шипит, несильно громко, больше ноет, да сетует на несправедливость ситуации, особенно, когда они паркуются возле входа в отель, а губернатор вытягивает его из машины, приклеив к себе, чтобы сбежать не смел. Хотя, может, если он и сбежит, то недалеко — руки-то связаны, как-никак. Накахара расплачивается за поездку, прибавив парочку купюр за «неудобства», на что таксист лишь улыбается, сказав: «Я и похуже видел», загадочно подмигивая, оставляя лишь гадать, что вообще бывало в этой машине. Здание отеля было шикарным: двадцать этажей; панорамные окна в номерах; большая огражденная территория; приветливый швейцар на входе, который открывает двери новым посетителям; зеленый ковер, что расшит золотыми нитками и ведет прямо к стойке регистрации. В фойе было не так уж и много народу — все-таки время позднее, но парочка постояльце оккупировали диванчики, листая журналы и попивая напитки, которые, скорее всего, что притащили из бара. Бар, между прочим, что был совсем недалеко, если повернуться вправо — лифты, которые ведут к номерам, а место, где можно выпить и немного перекусить — слева. В такой час ресторан, который находился на последнем этаже — был закрыт, поэтому всем ночным любителям поесть, приходилось ломиться в бар и утолять голод примитивными закусками. Но, впрочем, не похоже, что кого-то это не устраивало. — Я тебя развяжу, если будешь хорошо себя вести, — Чуя хватает адвоката за подбородок, заставляя глянуть на себя: взгляд все еще без фокуса, размытый, а зрачки расширенные и черные-черные. Ему надо бы зарегестрироваться, взять ключи от номера, но с такой помехой слишком тяжело: у Дазая открылось второе дыхание, и сдерживать его становится все сложнее, потому что у того, видно, что шило в заднице, и на месте он устоять спокойно никак не может. Люди на них особо внимания не обращают, ну и слава богу, дополнительные сплетни не нужны. А то вдруг кто-то Чую узнает и потом желтая пресса взорвется заголовками, что завидный холостяк-губернатор, связывает руки симпатичными парням и ведет тех в отель насильно. Такого пиара ему не надо. — Что в твоем понимании хорошо? — улыбается. — Как по мне, то я веду себя просто идеально, — ворчит, когда руки наконец-то освобождены, передавило их знатно — будут красноречивые следы. Но ему, вообще-то, понравилось. Будто в игру какую-то играют. Жаль, что продолжения похоже не предвидится. Осаму искреннее не понимает почему. Он, конечно, думает сейчас несильно активно, речь заторможенная, а мысли собрались в клейкую кашу, но вставший член возле своего лица она чувствовал слишком явно, тогда, в такси, когда лежал на чужих бедрах. Да и не нужно гадать на кофейной гуще, что Накахара порой на него смотрит как-то слишком громогласно. Даже в первую встречу. Тех, кто тебе не нравится: не называют красивыми и не путают с работником эскорт-агентства. То бишь, теперь еще больше вопросов от чего этот грымза-губернатор так себя ведет. Эй, глянь: я хочу ебаться, потому что меня пиздец расперло от того, что я намешал, а ты смотришь на меня голодно уже не впервые. Пазл сложился, разве нет? — Потерпи пять минут, пока я нас оформлю, — спокойно объясняет, когда неспешным шагом подходит к стойке, где приветливая девушка, поправляет свой фирменный галстук. — И что мне за это будет? — наклоняет голову набок, хитро скалясь. — Приз, — отмахивается, чтобы отстал, переключая внимание на девушку, которая начинает задавать стандартные вопросы. Дазай действительно терпит и ведет себя хорошо, стоя рядом, но ровно две минуты, а потом, когда понимает, что губернатор все же отвлекся и не держит его в поле зрения — смывается, найти себе какое-то развлечение на вечер. Ну реально же тошно — этот рыжий все портит. В клубе было столько возможностей сбросить напряжение, а он, гадина эдакая, взял и забрал оттуда. В золотой клетке Осаму даже понравилось, да и парень, что попался ему под руку — был ничего, симпатичный. И член у него тоже на вид был приятный. Как раз такой, чтобы слить накопившиеся баки, что под воздействием нарокоты сейчас управляют им, как безвольной куклой. Голова действительно занята лишь вопросом того, что он дико, просто дико, хочет трахаться. Адвокат по молодости, конечно, когда еще в колледже учился, много чего пробовал, но особо не мешал, так что то, что сейчас с ним происходит — в новинку. Даже интересно, как так получилось. Он чувствует себя не лучше животного в брачный период. Тело, как один сплошной натянутый нерв. Кошмарно хочется прикосновений. И необязательно интимных. Просто охота, чтобы его трогали. Можно и погрубее, често говоря. Нужно что-то решать с этим обстоятельством. Срочно. — Нам, пожалуйста, два номера рядом, если есть, то видовые. Ага, — кивает, когда девушка спрашивает подойдет ли шестой этаж. — А еще завтрак. Наличными. Я свои документы дам, а вторые… — поворачивается, замечая, как Осаму, который буквально парой минут назад был неподалеку, куда-то смылся. — Короче, оформите все на меня, я сейчас. Накахара вновь тяжело вздыхает, начиная уже по-тихоньку терять терпение, потому что он не нанимался быть нянькой взрослому лбу, у которого сейчас лишь одна мысль в дурной башке. День вышел неплохой, но окончание вечера, блять, слишком томное. Чуя заворачивает влево — там, где бар, как-то интуитивно понимая, что адвоката найдет именно в этом месте. А куда он, собственно, еще бы мог пойти, ну право. И, скажем так, что интуиция его не подводит: Осаму зализывает какую-то леди, что не стесняется того, как чужие руки уже расположились под ее коротким платьем, а сама она распласталась на диванчике, пошленько постанывая в поцелуй. У Чуи дергается глаз. Он набирает больше воздуха в легкие, преодолевает расстояние в пару шагов, хватает адвоката за шкирку, оттягивает от расстроенной женщины, потому что поцелуй пришлось прервать. — Да ты, блять, издеваешься, — злобно шипит, давая колючий подзатыльник по кудрявой башке, несильно жалея, так прямо — со всей дури, что Осаму как-то подозрительно довольно ойкает. — Мадемуазель, извините, — Накахара кивает даме, которая непонимающе хлопает глазами, наблюдая всю эту картину с толикой грусти. Дазай пинается, продолжает ныть, когда его выталкивают обратно в фойе, устраивает громкую сцену, всячески обвиняя губернатора в том, что он кошмарный душнила и так, уверенно заявлет, цитируем: «Ни себе — ни людям!». Губернатор же лишь дает ему смачного щелбан прямо по носу. — Ты портишь все веселье, — обиженно ноет. — У нее тут люкс, я бы выспался на широченной кроватке. — Можешь, хотя бы пару минут постоять спокойно-то? — еще раз для верности ударяет. И делает вид, что не слышит этот пошлый стон, который непроизвольно вырывается из уст адвоката. — Я хуею, пиздец. — Или ты меня сейчас же трахнешь, или я трахну тут всех, — кричит так, что заставляет постояльцев на себя удивленно обернуться, губернатору приходится накрыть его рот ладонью. — Да закрой ты свою пасть, — язык облизывает внутреннюю сторону ладони, Чуя лишь вздыхает. — У тебя томный вечер с бутылкой воды и холодным душем намечается. Убийственное комбо. Осаму не унимается и, когда Накахара забирает ключи от номера, стократно извиняется перед девушкой со стойки, которая лишь хихикает, потому что она тоже видела и похуже, а так-то ей абсолютно все равно, особенно, когда зеленые бумажки попадают в изящную ладонь, и очень приятно шумят. На эти баксы она сможет наконец взять себе парочку выходных, завалиться дома у телека и заказывать всякую херню с Амазона, не копая себе тем, что тратит последние деньги на безделушки. Порой, радовать себя необходимая мера, чтобы оставаться в здравом уме, сами понимаете. Заталкивать Дазая в помещение номера — дело особой сложности: он упирается и ногами, и руками, пародируя звездочку; цепляется за двери; специально делает подножки; кусается и откровенно дерется. Чуя уже весь побитый, покусанный, будто с битвы какой-то вышел, хотя, наверное, что так оно и есть. Даже тумаки уже перестали помогать: Осаму от них уворачивается, балуется, всячески раздражает, но это пока его снова не ударяют в солнечное сплетение, заставляя согнуться, валят на пол, прижимают всем весом, вынуждая обмякнуть. — Прямо так, губернатор? Вот это вы несдержанный, кровать же рядом, — подленько хихикает, но выпутаться больше не собирается. Чуя игнорирует все эти намеки, перегибается, чтобы дотянуться до дверей мини-бара и вытащить оттуда бутылку минералки. Адвокат, на удивление, не вредничает, когда его держат за щеки и вливают жидкость в рот. Глотает шумно, спешно, часть воды разливается, но ему как-то все равно — пить лежа не особо удобно, Накахара это прекрасно понимает, поэтому использует свою руку, как поддержку, подставляя под голову адвоката. Конечно, что Осаму будет сушить. Губернатор понимает примерно: что и как Дазай смешал, зная, чем торгует в своем клубе Пабло, а эффект от всего этого ему тоже знаком. Так что, да, у Дазая сейчас нешуточное обезвоживание. А еще Осаму горячий, прямо таки, сродни раскаленному железу: его кожа, словно дотрагиваешься до огня, такая же обжигающая. А еще его ведет даже от безобидных прикосновений, как, к примеру, когда губернатор легонько вытирает ему губы ладонью, потому что на них осталась вода. Дазай обалдело хлопает глазами, тихо, еле слышно просит: — Можно еще? Пожалуйста, — резкая смена настроения говорит о том, что начались те самые перепады, когда организм перебывает в смятении. Получает то, что нужно — тактильность и хочет ее продлить. Всеми доступными способами. — Давай договоримся, — он убирает руку, несмотря на явный протест. — Я тебя поглажу, но ты выпьешь еще воды, а после мы пойдем в душ? — пытается и правда говорить спокойно, с расстановкой, даже ласково. Все ради того, что чужому телу срочно нужно остыть. Ненормально горячий. Что ж, неудивительно. Дазай, будто бы обдумывает предложение пару минут, блуждая глазами по губернаторскому лицу, словно пытается найти ответ: не обманет ли его рыжий. Вы знали, что рыжим нельзя доверять? Но этому, вроде-как, что можно. Он же верит в преданность, как в манну небесную. Даже на теле громогласные фразы про это оставляет. На своем и чужом. На латыни. Вот чудак. — Хорошо, — соглашается, медленно кивая. Чуя встает с адвоката, подавая ему руку, чтобы потянуть на себя, Осаму, как безвольный, поддается, на лице у него все равно какие-то сомнения, но он повинуется, а потом широко раскрывает глаза, когда чужие пальцы аккуратно убирают выбившиеся волосы, поглаживают щеку, где заживает недавний след от ремня, кружатся возле губ, едва ли оттягивая нижнюю большим пальцем. Приятно. Прикосновения легкие и не настойчивые. Правда, для Дазая, который сейчас оголенными нервом, они все равно ощущаются, словно удары плети. И от этого, право, еще приятнее. Осаму, как пес, льнет и подставляется к поглаживающей руке, что ощущается сейчас самой лучшей наградой. Накахара никогда не откажется от своих слов о том, что адвокат чрезмерно красивый. И сейчас это заставляет губернатора не менее шумно сглатывать. Потому что, блять, держать себя в руках тяжело. Соберись, Чуя, соберись! Это все, что бьется нынче в голове губернатора, когда он отводит Осаму в ванную: снимает с него рубашку, брюки, заставляет сесть, включает воду, настраивает температуру — ему сейчас нужна прохладная, но не ледяная, потому что тело на это отреагирует неправильно. Нужно охладить, а не ввести в шоковое состояние. Дазай оказывается довольно послушным, если пока с него снимают рубашку, то длинные пальцы легонько проведут по выпирающим ребрам, обрисуют контур татуировки, после лишь подушечками притронутся к клейму, что уже полностью зажило, и сейчас выглядит даже, как-то, по-своему, — красиво. Он вновь обращает внимание на этот небольшой шрамик, что выше пупка, концентрирует на нем предельно много внимания, заставляя Осаму вдыхать больше воздуха, так, что впалый живот чуть ли не прилипает ко внутренностям. Порез под левой грудью в форме буквы «Л» — тоже не остается без легкого прикосновения. Когда Чуя снимает с адвоката брюки, заставляя опереться на него, чтобы не упал, запутавшись в штанине, то он аккуратно касается тазовых косточек, проведет ладонью по бедру, опустится на колени, чтобы помочь снять обувь, посмотрит снизу, улыбнется, когда почувствует, как Дазай задержит дыхание, а вставший колом член — будет проигнорирован, даже в тот самый момент, когда пальцы опасно кружатся на внутренней части бедра, легонько щипая, вызывая хриплый вздох. А после он посадит все же Осаму в ванную, заставит стерпеть первый неприятный поток прохладной воды, не переставая того гладить, сидя на бортике. Под ладонями чувствуется, как тело постепенно остывает, а это значит, что можно немного подбавить теплой воды, чтобы адвокат не замерз. Тот молчит, лишь наблюдая за чужими движениями, и даже не проронит ни слова, когда его напряженный член изливается естественной смазкой, ведь прикосновения к животу отдаются болезненным комом. Чуя не старается специально возбуждать, просто дает ту самую тактильность, что должна перекрыть потребность в касаниях для изнывающего организма. — Твой ахалай-махалай не помогает, — говорит тихо, виновато опускает голову, потому что возбуждение никуда не спадает. Прикосновения все равно ощущаются чрезмерно приятными, но хочется большего. Тело требует разрядки. Мокрые пряди прилипают к лицу, он отряхивается, как пес, смахивая их, поднимает взгляд на губернатора, поджимает губы. — Дай хоть сам подрочу, господи, — от тянется рукой к члену, но ее мягко отводят. — Ты никогда не употреблял, что ли? — голос ласковый, бархатистый. Чуя подбавляет теплой воды, еще немного, чтобы Осаму не стал вредничать, что ему холодно. — От чего же: много чего пробовал, а так я сидел на викодине, когда учился в колледже. Но потом перестал, потому что мама пригрозила дилерше охотничьем ружьем. Сказала, что прострелит ей колени. Она, кстати, не шутила, — вспоминает это с веселой улыбкой, посмеиваясь. Лиза тогда знатно перепугала ту женщину, а после мило улыбалась, пила чай и ела тортик, рассказывая про подорожание фермерской продукции. У него лучшая мама. — Мама твоя огонь. Но экстази с кокаином не мешал, как я понимаю, — Накахара тоже улыбается искреннее, пытается визуально представить себе ту женщину, которая на полном серьезе угрожала дилерше, что будет стрелять по коленям. Видимо, что подростком Осаму был не подарок. Как, в принципе, и сейчас. Ничего не поменялось. — Не мешал. По отдельности только, — согласно кивает. — Ты же очень умный мальчик, Саму. Понимаю, что сейчас думать тяжело, но ты попробуй сопоставить то, как эти два наркотика влияют на организм и тогда поймешь, почему тебя так рвет, — сопровождает эти слова периодическими касаниями к чужому телу: то тут, то там. Осаму берет паузу на то, чтобы подумать, не отказывается от поглаживаний, совсем невесомых, но таких приятных, что заставляют его даже на пару секунд прикрыть глаза. В голове все также туман, мысли, словно тараканы, которые разбежались, когда включился свет. Правда, теперь уже нет единственного желания, что донимало его последние часы. Нет, трахаться он все еще хочет, только вот, аккуратные касания как-то приглушают, усмиряют и начинают дарить приятную негу. Особенно, когда губернатор будет легко надавливать на яремную ямку, а после проведет по росчерку ключиц. Пересчитывает родинки подушечками пальцев, ласково улыбнется, не будет торопить с ответом, продолжая гладить. — У меня наркотическая эйфория, — наконец озвучивает. — Правильно, — хвалит, треплет по волосам, большим пальцем обводит линию подбородка. — У тебя переизбыток удовлетворения. Ты тактильный и тебе нужно все сбросить знакомым способом. Тем более, что, судя по всему, либидо взлетело до небес под наркотой. Осознание приходит внезапно: нахлынувшей волной. Теперь становится понятно его дикое желание наконец сбросить накопившееся напряжение. А еще понятно почему его так ведет от любых касаний, больше, чем это бывает обычно. Каждое прикосновение ощущается чрезмерно необходимым, удушающе желанным и дарящим секундное забвение, да так, что этот момент хочется растягивать, поставить на повтор. Тело изнывает, прося еще и еще: когда его будут гладить, легко обводить контур татуировки, проведут по ребрам, ненадолго задержатся на впалом животе. Все невинно. И от этого начинает быть дурно. Возбуждение фоновое, но все равно дает о себе знать. — Значит, отпусти меня уже с кем-то поебаться, господи, — обвиняющие тыкает губернатора в грудь мокрым пальцем, оставляя развод на чужой футболке. — Ты делаешь только хуже, — сипло роняет, когда ласкающие руки опускаются ниже, играют с кожей на тазовых косточках, которые так явно выпирают. — Я бы тебя отпустил, без проблем, но ты намешал это все дело еще и с бухлом: организму пиздец. Может такой отходняк нахлынуть, что без правильного присмотра ты окочуришься. Ты в поездке со мной, а значит я за тебя отвечаю. Да и, Саму, пожалей свое сердце, — он дотрагивается до пространства между левой и правой грудью, где предположительно и бьется орган, который сейчас, как заведенный, перекачивает кровь по телу, заходясь в диком такте. — Так что будем решать вопрос иначе. — Это как? — хриплый вздох. Рука на сердце ощущается какой-то слишком тяжелой, особенно, когда он чувствует, как кровь курсирует по телу, а все это отбивается в ушах. Начинает нешуточно вести. До темных пятен в глазах. А еще немного клонит в сон: виной тому или нежные прикосновения, или усталость, или теплая вода. Кто знает? — Давай подниматься, — выключает воду, подает руку, тянет Осаму на себя, поддерживая, чтобы тот переступил бортик ванной, игнорирует то, что Дазай полностью замочил ему футболку своим мокрым телом, накидывает большое белоснежно полотенце, и закутывает адвоката в него, как мумию. Выключив свет в ванной, губернатор быстро меняет освещение в номере: переключает с верхней лампы на настольную, которая освещает все приглушенными проблесками желтоватого марева. Сейчас адвокат будет слишком резко реагировать на яркие краски, поэтому он и погружает номер в полумрак. Открывает двери на балконе — не настежь, а всего лишь оставляя небольшой зазор, чтобы проникал свежий, немного морозный воздух, дабы охлаждал, если Осаму вновь начнет перегреваться. Его же самого, он аккуратно садит на кровать, заставляет глянуть на себя — взгляд все еще потерянный и теперь немного сонный, видимо, что организм слишком переутомился от избытка выбросов нейромедиаторов в мозг, которыми подвергся под действием наркотиков. И нет этой привычной хитрой усмешки, что словно приклеилась к губам, и не этих подлых искорок из глаз, и нет этого самодовольно выражения лица. Будто другой человек на него смотрит. Губернатора это вводит в какой-то секундный транс, словно он сейчас узнал какой-то большой и очень надежно охраняемый секрет, а теперь и вовсе не знает, что с ним делать. Может, он ошибался? Осаму не хитрый лис, который играет в невинную овечку, а как раз-таки все наоборот: он невинная овечка, которая научилась играть в хитрого лиса. Эта идея возникает так резко, сбивая с толку, заставляя просто выпасть из реальности, но в помещение, где горит приглушенный свет и сквозняк ласкает оголенные участки кожи, его все возвращают: Осаму как-то неловко тянет его за руку, прося присесть рядом. — Я… — задумывается, как бы правильно сформулировать, потому что слова от чего-то забываются, начинается каша: он зачем-то вспоминает французский, зная, как сказать это на нем, но не помнит, как это будет на английском. — Мне нужно, нужно… — Накахара не торопит, лишь хмыкает, прекрасно и так понимая, что собирается сказать Осаму. Дело в том, что у него, наверное, началась полная неразбериха в голове, ведь наркота все еще держит в своих лапах, не исчезая напрочь, не выветриваясь полностью, но теперь заставляя меняться: стать менее активным, более податливым, расслабленным. Если последние часы она его держала в приподнятом настроении, что, конечно, благодаря кокаину, который дарил нешуточную уверенность, убирал любой стыд и заставлял чувствовать себя сродни божества, а когда он начинает немного отпускать, то человек чувствует себя обмякшим, слабым, безвольным, словно под самой обычной дурью. Хочется банального — валяться и думать ни про что: много болтать, трогать кого-то, обниматься. — Все нормально, ложись, — легонько опрокидывает его на кровать, нависая сверху. — Закутайся в одело, чтобы не замерзнуть. Я не буду закрывать балкон: нужен свежий воздух. — А ты? — смотрит как-то разбито, но рекомендации выполняет: накрывается одеялом, чуть ли не натягивая его самого носа. И когда Чуя успел его расправить и сложить рядом? Осаму этого даже не заметил, хотя, последние часы он мало чего замечает. — Я посижу с тобой, а потом, когда уснешь — пойду к себе, — встает, чтобы действительно скинуть сапоги и забраться на кровать с ногами, садясь по-турецки. — Все так глупо, — слишком рвано смеется. — Могли бы просто потрахаться. Или, на крайняк, я просто бы отсосал тебе. Уверен, что могу кончить только от ощущения члена во рту, даже не притрагиваясь к себе, — говорит вяло, блуждая взглядом по чужому лицу, а когда замечает легкую усмешку, то как-то обиженно отворачивается. — Прежде чем мешать какие-то наркотики, то потрудись узнать про эффекты. Ты только думаешь, что можешь кончить, но вот на физиологическом уровне — это невозможно. К тебе не придет разрядка, сколько бы ты сегодня не возбуждался, а после не сбрасывал напряжение. Загнал бы сердце в конце-концов, — тон спокойный, бархатистый. — Лучшее лекарство, которое я тебе дал: прикосновения. И ведь стало же легче, — улыбается. — Ни черта не понимаю: ты мочишь людей за нехуй, властный настолько, что все ходят по струнке и верно тебе гавкают, твердишь про преданность и послушание, а потом в какой-то момент вместо того, чтобы воспользоваться тем, что вот — я молю, чтобы меня взяли, но ты… Нет, ты будешь меня гладить, любезничать, станешь ласковым, хотя пару дней назад с размаху ударил ремнем прямо по лицу, а после угрожал. Я не говорю, что мне не нравится, просто… А вот и болтливость нахлынула. Все, как по долбанной методичке, Накахара даже сдерживает дурную усмешку, внимательно слушая. Что ж, чего и следовало ожидать. Чуя оттягивает прилипшую мокрую футболку к телу, задумчиво поправляет рыжие пряди, что лезут в глаза, копается в заднем кармане брюк, чтобы достать сигарету и закурить, старясь пыхтеть не прямо в лицо Осаму. Пожарная сигнализация от чего-то не воет — Накахару это радует, и он нагло продолжает курить прямо в номере. Под такой разговор бы выпить не помешало, но желания догнаться алкоголем нет — он сегодня славно так намучился. К тому же так-то, все это время его самого рвет, потому Осаму прав: не взять того, кто об этом молит — нужно иметь стальную выдержку. А у него она как раз-таки именно такая. И, конечно, что его возбуждает: и сам адвокат, и эта его капризность, и игры с огнем, и непослушание. Только вот есть «но». Сегодня «но» в том, что кто-то обдолбан в полный фарш. И, как всегда, это «но» еще и в том, что у Накахары совсем нет желания испытывать судьбу, смотря «а что будет если?». Потому что он желанием найти дополнительную опасность — не страдает. Его жизнь и без того достаточно рискованная. — На разговорчики искренние потянуло? Жалеть-то не будешь? — выдыхает дым, сразу же делая следующую затяжку. — Да мне похуй, — даже приподнимается, но моментально падает обратно, потому что тело ощущается тяжелым. — У меня нет совести. — Это я заметил, — хмыкает. — Ты сегодня чуть не отсосал незнакомому чуваку прямо перед целой толпой. Осаму даже бровью не повел. Словно, для него это вообще ничего не значит. Делал ли он вещи похуже? Да, конечно, что делал. И не единожды. Когда твоя жизнь — это вечный поиск риска, то извините уж, но авантюры находятся самые разные. Иногда очень откровенные. Иногда прямо таки пошлые. Иногда просто стыдоба. Если вспомнить все, что он творил в колледже, то сегодняшнее представление, это так — детский лепет. Подростком он был менее разборчивым, и слишком желающим ввязаться во все грязное, совсем не думая о последствиях. Это сейчас он какие-то хитрые манипуляции придумывает, чтобы риск был оправдан и удержал его в состоянии удовлетворения подольше, а по молодости он, грубо говоря, что брался за все, что плохо лежит. — И он был только за, — обиженно, словно у ребенка любимую игрушку забрали. — Ты все испортил! Накахара хрипло посмеивается, рассматривая то, как Осаму гримасничает, только вот в этот раз: по-настоящему. Похоже, что маска слетела, да? Правда, наверное, что завтра будет новый день — новая игра. Но Чуя еще обработает в своей голове сегодняшнее открытие, которое его так поразило, прямо выбивая из колеи. Все намного интереснее, чем он себе думал. Будет ли Осаму бесполезным в дальнейшем — кто знает, но он его себе оставит. Теперь точно, что оставит. Да и выбора у адвоката больше другого нет — клеймо красуется на груди, зажило и выглядит довольно громогласно. — Разве, тебе не понравилось больше, когда тебя трогают без сексуального подтекста? — поднимает брови, действительно, что хочет узнать его ответ. Для себя он уже точно знает, но от чего-то хочется услышать. — Прошу тебя, — машет рукой. — Никто не нежит другого человека, а потом не надеется на продолжение. Ты на меня тоже голодным волком смотришь, просто от чего-то не хочешь, — фыркает. — По-твоему, тактильные ощущения можно получить только, когда продолжением обязательно должен быть секс? — Чуя даже дыхание задерживает, игнорируя то, что пепел падает ему на брюки. Господи, куда он заполз. Как глубоко копнул. Случайно же. — А как иначе? Хочешь быть нужным — трахайся, — вяло отвечает, будто разъясняет какую-то писанную истину, которую стыдно не знать. — Саму… — звучит как-то разбито. Поджимает губы. Вот и доболтались, блять. Приехали называется. Твою же мать. — Что я не так сказал? — сцепляет руки на груди, хмуря тонкие брови. Выглядит смешным, когда насупился. Вот так открытие. Чуя пару раз моргает, стараюсь скрыть свое обалдевшее выражение, чтобы Дазай не заметил, потому что сейчас, вряд ли поймет эту эмоцию правильно. Голова, небось, только начинает нормально думать. Прощупывает небось ощущения. Каждая неправильная улыбка или смешок — могут быть расценены неверно. Зачем кому-то нарочно делать неприятно, если ситуация того не требует. Именно поэтому он, и заставляет нацепить на себя спокойную, расслабленную мину, чтобы не выдать настоящего, крайне удивленного состояния. — Все так, — спешно соглашается, пряча глаза. — Ну и славно. Дурацкая беседа, — протягивает руку, чтобы ему дали сигарету, Накахара передает ее тотчас. — Не знаю чего меня на такую херню развезло. На кой черт я вообще это с тобой обсуждаю, — затягивается. — Лучше бы пустил меня трахнуть ту леди из бара. От нее прикольно пахло ладаном, будто в церкви ебусь. Надо, кстати, попробовать. — Я уже говорил, что это бы не помогло, — хмыкает, когда ему возвращают сигарету. — Откуда ты вообще знаешь? — шипит. — Неужели, у мистера губернатора была развратная молодость? — На моем ранчо полно сломанных людей, которые когда-то потеряли все. Как думаешь: много ли из них искали способ забыться в наркотиках? — Чуе не нравится, что они перевели тему, но поддерживает разговор, потому что знает — сейчас это нужно. Осаму, наверное, пока сам не понимает, что выболтал лишнего. Язык-то развязывается так, что контролировать его тяжело. В нынешнем состоянии особенно. — Акико тоже? — удивляется. Даже глазами хлопает. От чего-то ему слишком интересно: неужели, что такая сильная и грозная дамочка, как Йосано, могла опуститься до того, чтобы подсесть на вещества, только ради того, чтобы отпустить тяготы прошлого. — Первый год с кокаина не слезала, — улыбается Накахара, очень ярко вспоминая то время, когда женщина только попала на ранчо. Десять назад все было по-другому: бизнес расцветал, ведь ему удавалось совмещать и заботы о ранчо, и о семейном магазинчике; подле него образовалось много правильных людей, которые присягнули на верность — да, ему, еще зеленому, которому только стукнуло двадцать пять, кажется, что в тот период он как раз-таки и познакомился с Тайрой; старожилы города его уважали, а бывший губернатор позволял многое «слишком», потому что верил, растет его замена — в принципе, что не ошибся, ведь в дальнейшем так и случилось, но через много лет. Жаль, что бывший губернатор Монтаны — это не увидел, то, как штат преобразился, когда за руль взялся Накахара, только лишь улучшая это место и продолжая тянуть культурные традиции, что веками тут сохраняются. — Да ладно? — Осаму поперхнулся даже, спешно откашливаясь. Когда Йосано попала на ранчо: она была безумная, испуганная, желающая мести. Оставила семью в Сиэтле, пережила мучительные операции по смене внешности, изменила всю свою жизнь и убегала туда, где точно никогда не найдут. Она была сплошной хаос. И ужасно разбитая. Иногда, что тихо ревела, когда смотрела на одно старое фото, что хранится у нее до сих пор. Накахара слышал, как она плачет по ночам, потому что первые пару лет Акико жила с ним в доме. Его это разбивало, потому что помочь он ничем не мог. Такого человека, как Агата Кристи — больше существовало, а это значит, что ее прошлой жизни тоже. Но отпустить порой бывает очень больно. Невыносимо. И тогда наступает момент, когда ты желаешь, чтобы хоть что-то скрасило эту боль, заставило тебя хотя бы на время забыться, а ты наконец перестал чувствовать, самое ужасное из ощущений — скорбь. Скорбеть можно не только по умершим. Хотя, Агата Кристи была все же мертва. Правда, у Йосано скорбь отошла на второй план, когда она поняла, что Монтана — это ее второй шанс. Зачем жалеть о прошлом, если нужно двигаться в будущее. И это совсем не значит, что она так легко вырвала страницу своей жизни, уничтожая из памяти бывшего мужа и свою дочь — вовсе нет, просто ей удалось заменить. Найти новую семью. Заново влюбиться. Заново чувствовать. Заново переродиться. Акико сумела сделать это несмотря ни на что — и Чуя ей невероятно гордится. Но путь к этому был нелегким: через кокаин; через затяжную депрессию; через необдуманные поступки; через ломание своей сути. Результат же оправдал ожидания. Оно того стоило. — У Акико раньше была семья и она их очень любила, — Чуя поджимает губы. От чего-то сейчас был такой момент, что Накахара не желал увиливать, потому что, черт его знает, что будет дальше, но ведь от семьи нет секретов. Хотя, Осаму недавно доказал, что верить ему: грош цена. Он чрезмерно непослушный и импульсивный. И губернатор это отлично помнит, но в данный момент, адвокат кажется ему, самой что ни есть, хорошей версией себя. Можно ли так вообще сказать? Точнее, что той версией, которая не играет в хитрые манипуляции, не тянет за веревки, и не пытается вести себя неправдоподобно. Чую подкупает и та подлая сторона, несомненно, но вот эта настоящая — нравится намного больше. Нравится так, что он и сам начинает болтать, переставая контролировать каждое слово. Что на это проявляло? Он не знает. Может, внезапно услышанная искренняя правда, которую адвокат сказал случайно, а Накахара услышал тоже случайно. Но притворяться, что этого не было — не выйдет. — А ты? — Осаму вновь делает попытку подняться, и в этот раз получается, поэтому он садится напротив, испытывающее глядя в голубые глаза. — Наркотики? — Нет. Наверное, что жизнь у меня была недостаточно тяжелая, — смеется. — Но я когда-то пропил курс антидепрессантов. — Как и моя мама, — он даже хлопает в ладоши, будто узнал что-то сверх забавное. Правда, что тут забавного в том, что человек не может функционировать без счастливых таблеток, ведь его душат грустные мысли. Накахара, на самом деле, быстро слез с этого дерьма: стал слишком медленным, реакции были хуже, подключилась сонливость и забывчивость — в его деле это минус. Так что, да, приходится чем-то жертвовать. — Твоя мама знает, что ты теперь живешь в Монтане? — осторожно спрашивает, дабы не спугнуть. Осаму же этот вопрос заставляет тотчас отпрянуть, а губернатор понимает, что все же наступил на мину. Этот разговор давно уже напоминает минное поле, действительно же. Дазай постепенно начинает приходить в себя — кажется более открытым сейчас, да, но слова уже начинает контролировать, избирательно спрашивает, в основном, что спрашивает, а Чуя отвечает. И как он не заметил? Настолько увлекся этой внезапной искренностью, что только сейчас понял: он все время лишь отвечает. Попался? Но поздно это понял. А может, что Дазай уже последний час притворяется? Хотя, зрачки все еще заполняют карюю радужку. Но взгляд так-то более осознанный, какой-то вновь хитрый, что ли. Нет уже и этой потерянности, расслабленности, и, черт возьми, той самой легкости. Если бы они сейчас играли в морской бой, то Осаму точно, что ранил. Интересно, когда добьет? — Не думаю, что это имеет значение, — холодно отзывается, вновь отодвигаясь, ложась на взбитые подушки. — Вы с моей мамой кое в чем похожи, — внезапно меняется, хмыкая своим мыслям. — Тем, что можем прострелить колени? — хрипло посмеивается, стараясь не показывать, что крайне расстроен тем, что курс беседы вновь скатывается в их типичные «кошки-мышки». Конечно, что ему нравится подыгрывать Осаму — да, это факт. Но когда внезапно, совсем того не ожидая, — узнаешь какую-то ту часть, которая плотно скрыта, и мелькнула на пару секунд, приоткрывая завесу правды — тяжело вновь войти на знакомую дорогу лишь для «перетягивания каната». — Не совсем, — хихикает. — Этим тоже, наверное, но еще и тем, что мама всегда называет меня Саму, — он прикрывает глаза, улыбка на лице спокойная, мягкая. — И ты чего-то решил меня тоже так называть. — Мне перестать? — задерживает дыхание, ожидая ответа. Дазай умостившийся на подушках, в приглушенном свету, с легким ветерком, который блуждает по комнате, чувствует, что желанный сон наконец догоняет и сваливается на уставший организм тяжелым грузом. Безумно хочется уснуть. Веки такие свинцовые. А тело кажется просто расплывшийся тушей. И прежде чем, действительно провалиться в забытье, он тихо, немного вяло отвечает, когда чувствует, что кровать под ним прогибается, — губернатор встает, дабы оставить его в одиночестве: — Нет.