В загогулинах времени: виток первый

Гретхен Знаете, мистер Бессер… Не могу винить вас в том, что не спала всю ночь, мучительно дожидаясь утра и вестей от доктора Гейслера, но это именно из-за вас мои веки так и не смогли сомкнуться. Надеюсь, вас это миновало, хотя вряд ли вы там, в камере, хорошо высыпаетесь. Я всё думала и думала о вас – кровать измята в жалких попытках успокоиться и забыться: то вы перед глазами, то моё прошлое, которое вы по своей недальновидности не позволили мне оставить… в прошлом, как бы странно это ни звучало. Я хочу вас увидеть, услышать, вдохнуть то, что вас окутывает с ног до головы. И это не запах, нет, хотя его бы я тоже ощутить не отказалась, но всё же я не об этом. Вас окружает что-то особое, неощутимое, но оно как будто будоражит и заставляет смотреть и видеть невидимое, слышать неслышимое и думать, что ограничений нет, что все стены вокруг нас искусственные и хрупкие, точно фантомы виртуальной реальности. Когда находишься рядом с вами, то кажется, что вот-вот взлетишь над всеми миражами, над всем тем, что кто-то придумал для того, чтоб скрыть от тебя же самой твоё по праву небо, твои крылья, твою свободу. У вас особая аура, Стюарт, и я вижу ваши крылья. Вы спрятали их, но они ежеминутно вырываются наружу то из пылающих вдохновением глаз, то с чудным внезапным смехом, когда вы заходитесь в своих озарениях, то с дрожью в руках и с готовностью хоть сейчас открыть все тайны вселенной. Я тоже готова, Стюарт, возьмите, прошу, возьмите меня в свою Т.А.Р.Д.И.С. Утро. Я чуть не плачу, то и дело хватаясь за телефон: не звонил ли доктор Гейслер? Нет, не звонил… Я уже не выпускаю телефон из рук, я хожу по комнате, кусаю губы и смотрю, смотрю на экран телефона. Когда же, когда высветится знакомый номер? Или доктор забыл? Или у него дела? Или… Я не могу так больше. Я сама набираю его номер, и лишь потом замечаю, что на часах всего лишь шесть пятнадцать… Я сбрасываю, поняв, что ничего не смогу сказать своему куратору. Он добрый и понимающий человек, но тут, боюсь, и он не поймёт. Никто не поймёт, потому что я и сама не могу в себе разобраться. Сажусь и то ли смеюсь над собой, то ли плачу. Порой, когда больше всего хочется завыть от безысходности, становится невыносимо смешно. Звонок. Трель телефонного сигнала о входящем вызове. Я хватаю трубку и одно лишь успеваю заметить: на часах уже восемь. *** - Не волнуйтесь так, Гретхен, девочка моя. Мы всего лишь идём в полицейский участок, чтобы заявить о необходимости проведения экспертизы, - старый психиатр трогает меня за плечо, я вздрагиваю, но тут же успокаиваюсь. - Да, доктор, простите. Просто я раньше не бывала в полицейском участке, - как же трудно бывает порой выдавить из себя даже такой вот дурацкий лепет. Мне оставалось только кивнуть, хотя я почти ничего и не слышала: в моих ушах уже били все гонги и барабаны мира, и казалось, что этот невыносимый грохот крови в висках сейчас разорвёт или раздавит мою бедную голову. Вряд ли сейчас я увижу вас, мистер Бессер, но даже от того, что вы так близко, становится не по себе. Стюарт В комнате для допросов я уже успел побывать неоднократно, и необязательно – вот честное слово! – было надевать на меня наручники. Ещё рот заклейте, а то вдруг возьму и внушу вам деструктивные мысли. Охранник толкает дверь, а вслед за нею и меня. Хотя какого, простите, рожна ему это надо? Скучно тут служить или зарплата маленькая? Так попросил бы, я б с охотой развлёк, заполнил бы пустую голову в фуражке хоть чем-то. Ох, ну давайте, ещё разок повторю, что не согласен с обвинениями, ибо если соглашусь, то автоматически признаю вину и за Чарли, а он уж точно ни к чему дурному не причастен. Просто хороший человек да к тому же зрячий. Я захожу, оглядываюсь и… Они смотрят на меня: огромные, широко раскрытые зелёные глаза, чуть подёрнутые блестящей тонкой плёночкой слёзной жидкости, испуганно улыбаются мне под этой поволокой. Гретхен… Чудесная милая Гретхен, которая сказала, что верит мне! Наверное, я слишком пристально смотрю, потому что она вдруг опускает глаза. Ну, зачем, зачем, Гретхен? В них же свет от лампы преломляется в радуги… Однако почему она здесь? С доктором Гесслером. Нет. Нееет, Гретхен, ты не можешь! Ты же веришь мне, Гретхен, веришь, что я не сумасшедший! Твои глаза, в которых радуги, так предать не могут… Или нет? Или могут, всё-таки? Поразмыслила и решила, что пёс всё же не способен видеть многоцветие спектра, а загогулин времени не бывает, потому как принято считать его линейным, а в часах оно вообще всегда бестолково вращается внутри циферблата, как заводная балерина, но ровно и абсолютно предсказуемо? Это ты хочешь доказать: что всё ложь, игры больного воображения? Нет, Гретхен, нет, прости, но… - Я не признаю себя сумасшедшим! – с ходу, не дав никому и рта раскрыть, иду я ва-банк. – Я не убийца и не псих! Что ты прячешь глаза, Гретхен? Я же верил тебе. Верил, что ты веришь. Или?.. Хочешь помочь! Добрая душа – конечно же! Вылечить. Здорового от его здоровости… Ценю твою самоотверженную заботу, Гретхен (тебе, наверное, так же интересен мой случай, как мне – мои загогулины), но как же это всё… обидно. До смешного. Я смеюсь. Полицейский бульдог надувается больше обычного, колышет мощными лицевыми складками. Психиатр вдохновенно заверяет его в чём-то, а ты, Гретхен, продолжаешь смотреть в пол. Я больше не скажу тебе ни слова. Я человек, нельзя надо мной потешаться. Первая и главная заповедь любого человека, Гретхен: не предай… - Гретхен! – меня уводят, а ты почему-то отворачиваешься и моргаешь. – Гретхен, у меня есть собака – Барт. Прошу, узнай, где он. В квартире один заперт или в приюте… Гретхен, он умный, добряк… Гретхен!