Сердце на двоих

      Она растеклась в его руках, как мороженое в жаркий день, которое оставили лежать на солнце. Аромат её кожи впитался в него, обещая напоминать об этом решающем моменте всю жизнь. Драко подхватил девушку под колени и осторожно понес в сторону выхода. Ему было плевать на взгляды, прямо сейчас он готов был положить на всё, кроме этого хрупкого тела у себя на руках. Ей нужен свежий воздух.       Покинув Большой зал, он остановился в проходе, решая куда пойти дальше. И тут девушка зашевелилась, тихо вздохнув. Её веки затрепетали, как крылья бабочки, а затем она их распахнула и уставилась своими огромными глазищами прямо на него. Капельки меда на темном шоколаде? Ему пиздец. У Драко пересохло в горле от такого близкого зрительного контакта. С его телом творилось что-то неладное: это нормально вообще, одновременно ощущать и жар, и озноб? Спазм в груди был такой силы, что ему не удавалось сделать глубокий вдох, а потому дышал он быстро и поверхностно, сердце билось о грудную клетку испуганной птицей, загоняя себя в болезненной конвульсии.       Девушка протянула свою руку к его щеке, но не прикоснулась, а остановилась буквально в миллиметре от неё. Он ощущал тепло, исходящее от кожи, нежный аромат и легкое покалывание, как будто по нему били электрическими нано-импульсами. Это были максимально странные ощущения, когда тело никак не может определиться, приятно ему или нет, стоит продолжать или прекратить, какая-то нежная агония, сладкая пытка, будто горький топпинг поверх вкусного мороженого.       Она не прикасалась, прожигала его взглядом и ждала. Позволения? Его решения? Она не знала, но ей точно нужен был знак, чтобы в голове перестало уже звучать это злобное «Проваливай, Грейнджер», которое продолжало ее жечь изнутри. Их как будто поставили на паузу, настолько замороженным казался этот момент. Она для себя уже определилась, но в этом уравнении было две переменных, одна из них в данный момент времени решалась, и этому процессу она не планировала помогать. Это должен быть его шаг. Наконец он слегка наклонил голову, прикасаясь щекой к её ладони.       Сотни фейерверков взорвались на его коже, когда он сделал это микродвижение и дотронулся до её руки. Разве это может так ощущаться? Это какая-то магия, не иначе! В голове неслись образы. Их образы: первый поцелуй, счастливый смех, объятия, рука в руке, первая близость, прикосновения, глаза в глаза, венчание, ребенок на руках… На этом ошеломляющем моменте он оторвался от руки девушки и замер.        - Разве это возможно? - Его голос был охрипшим, как будто он не разговаривал как минимум неделю. - Всё это, ты это видела?       - Да, думаю, возможно. Если мы решимся. - Гермиона чувствовала уверенность, что это не просто видения. Это их будущее, если они осмелятся.        - Я… н-не могу… так. Это слишком. - Он, вдруг осознав, что все это время продолжал держать её на руках, резко поставил девушку на пол и отошел, сжимая кулаки.        Вот оно, чувство падения со скалы. Это захватывающее ощущение, в котором нет абсолютно ничего приятного. Только предвкушение столкновения с землей, в надежде что этот резкий конец оборвет все страдания и боль, которые вмиг возродились в груди девушки.        - Ты знаешь, как это работает. Ты читал эту легенду, - горько произнесла Гермиона, понимая, что внутри её рвет на части от происходящего. Хотелось громко кричать, но сил было только на тихий шепот. - Я не хочу сгорать по отдельности.        - Но мы действительно будто из разных миров! Мой тебя не примет! - Воскликнул он, чувствуя, как внутри разрастается паутина боли, от которой на душе становилось невыносимо.        - В этом и есть весь смысл, - еще тише прошептала девушка, смотря ему прямо в глаза и набираясь смелости, чтобы сказать следующую фразу. - Ты мне снился. Уверена, я тебе тоже. Так и работает эта грёбаная магическая связь!        Она и не знала, что умеет кричать шепотом, что может шипеть так громко, чтобы он аж отшатнулся от неё. Ей хотелось схватить его и трясти так, чтобы он ударился об стену головой, и из неё выкатились все гнилые убеждения, которые не позволяют ему быть с ней.        В груди жгло, обещая адское будущее, а на глаза наворачивались слёзы от несправедливости судьбы. Она что, мало страдала? Разве это был не предел того, что её душа может выдержать? За что ей проходить еще и через это? Она не могла смотреть на него, зная, чего он лишает их своими собственными руками. В её глазах он был всего лишь трусом.        В своих глазах он выглядел также. Он боялся, и впервые мог открыто это признать хотя бы внутри себя. Слишком глубоко проросли корни его предубеждений, впитанных буквально с молоком матери. Да, он больше не испытывал ненависти к маглам, не жаждал смерти грязнокровкам и не считал, что власть может принадлежать только чистокровным. Однако, он не был настолько прогрессивным, чтобы сочетаться магическим браком с Грейнджер, пусть и героиней войны. Он боялся осуждения со стороны других чистокровных семей, которые тесно общались, встречаясь на всевозможных светских раутах, которые, он был уверен, вскоре возобновятся, как будет прибит последний пепел войны. Его мать не согласится принять маглорожденную волшебницу и передать ей право владения мэнором. Да каждый портрет предка в его доме будет плеваться ей вслед, скандируя «грязнокровка, отребье, дрянь» и другие нелестные ругательства!       Она развернулась и быстро зашагала прочь, отчего её платье вновь стало чуть более прозрачным. Он выговорил тихое «Прости», хоть и был уверен, что она его не услышит. Вот и всё, ты сдохнешь в агонии, слабак, и утянешь её за собой, потому что у вас нет третьего пути, а быть с ней у тебя кишка тонка. Скривив губы от мерзости к самому себе, он глубоко дышал, пытаясь изгнать тугой комок чувств, который внезапно превратился в тяжелый камень, затягивающий своим холодом всё его существо. 

***

Evanescence “My Immortal”       Ей было больно. Снова. Но это была не та резкая боль, которая сбивала с ног, в виде расплаты за ненависть о нем в мыслях. Совсем нет. Это был особый вид боли, сопровождающий перманентно. Она ощущалась прахом в груди, ровно в том самом месте, где легкие пытались конвульсивно сокращаться, насильно пропихивая воздух, заставляя тело жить и функционировать.       Последнюю неделю Гермиона не жила, а существовала. Она плохо спала, но при этом не помнила своих снов. Помнила только их вкус, который чувствовался пеплом несбывшихся ожиданий, и от этого становилось еще более горько и невыносимо. Вера в счастливый исход таяла с каждым днем всё быстрее, как весенние сугробы под безжалостным солнцем, превращаясь из белоснежных барханов в бесформенные холмики, покрытые грязью. Грязью провальных надежд и предчувствия скорого финала.        Иногда у неё были как будто галлюцинации. Она не знала, как точно это назвать, но чтобы не считать себя сумасшедшей, она окрестила их видениями, наподобие тех, что бывали у профессора Трелони.       Обычно это происходило после столкновения с ним. Не в прямом смысле слова, когда она касалась его. А как будто две орбиты пересекались, и она буквально всем телом ощущала его присутствие, как гравитацию, которая почему-то теперь притягивала её не к земле, а к нему.       В один из таких моментов она словила видение прямо на рунах, которые Малфой тоже посещал. Ее сознание подернулось дымкой, и она увидела его сидящим рядом с собой. Он протянул руку, ухватил за локон и пропустил его между пальцами. Девушка уставилась на его образ. Он был такой четкий, такой настоящий, что голова шла кругом. Она хотела к нему прикоснуться, но понимала, что будет выглядеть нелепо, вытягивая руку и проводя ею по воздуху. Его ладонь переместилась на щеку, нежные поглаживающие движения сводили Гермиону с ума. Большой палец прошелся по нижней губе, а затем скользнул на подбородок.       В следующее мгновение его рука переместилась ей на колено, и она готова была поклясться, что почувствовала прикосновение к коже. Фантомные телесные ощущения? Интересно. Она смотрела ему в глаза, пока его рука продолжала путь по ноге, поглаживая кожу и поднимаясь выше, остановившись на внутренней стороне бедра и слегка сжав. Она резко выдохнула. Так недолго и рассудок потерять…       После видений всегда было ощущение, что она попала в Элизиум, и это чувство она старалась сохранить в себе как можно дольше, лелея воспоминания о призрачных прикосновениях.       Они виделись на сдвоенных уроках, в Большом зале и мельком в коридорах Хогвартса. Телом она ощущала его присутствие, но глазами больше не искала, всегда отводя их и даже пряча. Она прошла почти все стадии горя.       Сначала было отрицание, еще тогда, в сентябре, когда она пыталась справиться с мыслями о том, что боль и ненависть к нему взаимосвязаны. Ей не верилось, что это возможно, и только путем экспериментов она поняла, что у неё не едет крыша, а отныне это её реальность.        Потом она переживала гнев, когда осознала, что он просто напросто струсил и положил их жизни на алтарь предрассудков, вот так легко отодвинув саму идею родственных душ и вцепившись в жалкие принципы, которые годами взращивались в его голове.       Она пыталась вести торги, доказывая самой себе, что он не виноват, что обстоятельства сильнее их, что если бы он не был из такой древней семьи, тогда у них был бы шанс. Или если бы у неё был хотя бы один из родителей волшебником. Что возможно ей нужно еще раз поговорить с ним, обдумать все происходящее и найти способ быть вместе.       Сейчас она была точно на стадии депрессии, иначе как объяснялось отсутствие аппетита, невозможность нормального сна и абсолютное нежелание жить. Ей хотелось просто побыстрее раскрутить рулетку этого проклятия, чтобы наконец покончить с агонией, которая совсем измотала её тело и душу. Она была уверена, что это именно проклятие, а не дар, потому что, Мерлин, помоги ей, она не представляла, сколько еще выдержит, прежде чем наложит на себя руки.       Джинни заметила, что с Гермионой что-то не так на следующий день после Хэллоуина. От её внимательного взгляда не ускользнуло подавленное состояние девушки.        - Что Малфой сделал? Ты сама не своя со вчерашнего дня.       - Ничего, - и это был правдивый ответ. Он совершено точно ничего не сделал.        - Тогда что с тобой? - Настойчиво повторила Джинни.       - Слизеринцы вчера добавили алкоголь в пунш, кажется, у меня просто похмелье, - потирая виски, произнесла гриффиндорка. - Завтра всё пройдёт.        Но завтра не прошло. Как и на следующий день. И после. Неделя адского пекла, всего неделя, а она уже сломалась. Что же будет дальше…

***

      Отец часто говорил Драко, что он слабак. Всегда, когда нужна была поддержка, крепкая рука на плече и тихий голос, увещевающий, что он справится. Именно в этот момент отец наносил решающий удар, убивая в нем последнюю веру в себя. Все гадкие ухмылки слизеринца, язвительные речи, высоко поднятый подбородок и откровенно бесящее поведение - всё это было до ужаса напускное, чтобы скрыть ту брешь внутри себя, чтобы - не дай Салазар! - кто увидел, что на самом деле Драко Малфой всего лишь подросток, которому не хватало любви и поддержки.       Все его поступки были обусловлены банальным желанием: в детстве - угодить отцу, а когда стал старше - заставить его гордиться собой. Именно поэтому он безмолвно принял метку, в надежде, что теперь-то отец поймёт, что он не слабый, что он достоен его любви. Но что-то пошло не так, когда оказалось, что Драко пошел больше в мать, чем в отца. Как ни пытался, он не мог стать тем кровавым монстром, которым желал видеть его отец. Он испытывал угрызения совести, мучился, не мог по-настоящему использовать Круциатус, потому что не было в нём той бездны ненависти, которая нужна для этого проклятия. Не смог убить Дамблдора. Не смог спокойно смотреть на пытки Грейнджер в его поместье. Он был слишком слабым. Люциус был прав.        Его отец прозябал в Азкабане, но до сих пор он слышал в своей голове все те мерзкие фразочки, которыми он вбивал каждый гвоздь в крышку гроба самооценки сына.       «Тебя обогнала по оценкам грязнокровка? Ты ничтожен.»       «Поттер поймал снитч, несмотря на то, что твоя метла куда быстрее. Ты что, поддаешься ему?»       «Ты должен использовать убивающие проклятия. Они закалят тебя. Не будь тряпкой!»       И он верил этому, потому что так устроена психика детей: ты веришь всему, что говорят твои родители. Даже если это разрушает тебя, ставит на колени, убивает в тебе все доброе и светлое. Он часто называл себя слабаком, когда что-то не удавалось, и произносил это обзывательство с той же самой интонацией, что и отец, даже как будто его голосом. Прямо сейчас отец истерично смеялся в его голове:       «Лучше бы ты сдох при родах, тогда не пришлось бы пачкать наш великий род связью с грязнокровкой. Это ничтожество никогда не переступит порог мэнора, или я не Люциус Малфой. Убей в себе это! Разберись! А если не сможешь, то убей себя, не позорь наш род. Уж с этим ты сможешь справиться, слабак?»       Он никогда не чувствовал себя настолько паршиво, как сейчас. Не тогда, когда проигрывал матч по квиддичу; или когда его ранил гиппогриф; и даже не тогда, когда ему сломала нос Грейнджер. Сейчас был апогей его ебанистической слабости. Его жизнь уже давно катилась кубарем прямиком в ад, только сейчас он тянул за собой невинную девушку. Это было наказанием за его предыдущие грехи, он был в этом уверен. Но в чем была её вина? Почему именно она оказалась по другую сторону? Ответов не было.       Он смирился с физической болью, но то, что было уготовано ему после трусливого отступления, стало хуже. Теперь он был уверен, что у него есть душа, потому что она болела, сжималась, кровоточила и плакала, пока он прятался за ширмой предрассудков и слабости.       Интересно, если он выберет смерть, освободится ли Грейнджер? Он был готов на это, понимая, что заслужил подобный исход. Он уже давно не боялся костлявой фигуры с косой, живя бок о бок с ней предыдущие годы, наблюдая за гибелью людей от пущенного проклятия, видя закрывающиеся навеки глаза и потухающий в них свет жизни.        Оставалось только решиться и найти способ, а затем извиниться перед Грейнджер. Она совсем не виновата, что её затянуло в эту историю. Он видел, как она мучается, и понимал, что это из-за него. А он этого не хотел.        Он не сможет пустить Аваду себе в голову. Зелье казалось ему более предпочтительным вариантом. Или упасть с метлы, поднявшись высоко вверх и просто разжав пальцы, наблюдая за тем, как накрывает куполом неба в последний раз, избавляя его и Грейнджер от страданий.       Грейнджер. Она точно не заслуживала этого, пройдя через все пекло, в которое он спихнул её еще на втором курсе, назвав грязнокровкой и давая тем самым зеленый свет всем остальным. Ни одно столкновение с тех пор не проходило без изощренных оскорблений, едких фразочек и испепеляющих взглядов. Она всегда бесила его. По-настоящему действовала на нервы, заставляя выискивать причины вывести её из себя в очередной раз.       Он испытывал особый вид кайфа, доводя её до белого каления. Ему не нужны были её слезы. Ему нужна была её обжигающая ярость, морщившийся носик и оскал, приподнимающий верхнюю губу так, будто она смотрела на что-то очень дурно пахнущее. Это было его топливом.  И вот сейчас он лишился всего этого и медленно загибался. Она не смотрела на него, избегала, делала вид, что его не существует, и тем самым рвала его на кровавые лоскуты. Слишком долго он привыкал к тому, что может легко и просто достать её, буквально по щелчку пальцев. Знал те рычаги, на которые нужно нажать, чтобы гриффиндорка начала заливаться гневом. Знал все болевые точки, надавливая на которые он получал порцию ее чистой ненависти.       Он настолько глубоко погрузился в свои мысли, что не заметил, как в гостиную Слизерина зашли Блейз и Теодор, что-то увлеченно обсуждая. Обрывки разговора выдернули его из прострации.        - …ноги у неё, конечно, зачётные. Знал бы, давно бы заставил их обернуться вокруг своей талии, - хохотнул вечный повеса Блейз, совершая интуитивно понятные движения тазом, чтобы показать, как именно он бы действовал.        - Знаешь, еще у кого зачётные ножки? Не знаю, обратил ли ты внимание, в каком интересном платье была грязнокровка Поттера, - Тео выделил тоном одно из слов, приподнимая брови и алчно облизывая нижнюю губу, - но теперь о ней гудит половина Хогвартса. Я бы и сам не прочь, да походу Малфой меня опередил.       Кивнув на друга, Теодор ухмыльнулся и посмотрел тому в глаза:        - Трахаешь её? Или только по-рыцарски выносишь из зала?       Драко аж застыл, переваривая услышанное. Вдруг его закоротило. В сознание вплыла мысль до того крамольная, что он бы поперхнулся, если бы в этот момент что-то пил.        - Нет, я конечно не отбиваю девушек у друзей, - не унимался Тео, - но это же грязнокровка, не думаю, что у тебя может быть что-то серьезное с ней, о великий наследник рода Малфоев. - Последнюю фразу парень выделил так, будто обращался к особе королевских кровей.        - О чем ты говоришь? - В горле Драко стало так сухо, как будто он находился в пустыне, а не в прохладной гостиной в подземельях.        - Да весь Хогвартс видел, как ты решил заделаться героем и вытащил Грейнджер на руках из Большого зала. А потом вы оба не вернулись, - Тео довольно потирал руки, ожидая подробностей. - Ну так что, как она, такая же грязная на вкус, как её кровь? Дашь попробовать?        Блейз видел, что с лицом Драко что-то происходит, и видит Мерлин, он хотел, чтобы ему это только казалось. Потому что то выражение, что он видел на нем сейчас, было абсолютным собственническим проявлением, которое Малфой не должен чувствовать ни к кому, кто хотя бы близко не так чистокровен, как он. Иначе он попал.       - Отстань от него, видишь, малыш не догоняет взрослых разговоров , - подчеркнуто иронично произнес Забини в надежде на то, что Тео съедет с этой опасной темы, а Драко перестанет так глупо выглядеть со своим полностью читаемым лицом. Идиот, включи окклюменцию!       - Отъебись, Тео, я не из тех, кого интересуют грязнокровки, - на автомате выдал Малфой, до конца не осознавая, что с ним происходит.       В голове крутилась такая гротескная мысль, что ему стало по-настоящему страшно. Она звучала голосом профессора Бербидж.       «От ненависти до любви - один шаг… возможно это найдет в вас отклик.»       Фраза с урока магловедения впилась ему в разум, будто отравленная стрела, пробивая все защитные слои и внося настоящий хаос в его неспокойный мозг. Драко замер, прогоняя эти слова через себя снова и снова, будто пытался сделать их дистиллят, вычленяя самое основное. Ненависть… Любовь… Он вдруг вспомнил, как его накрыло одеялом эйфории, когда он танцевал с Грейнджер. Это ощущалось по-другому, чем удовлетворение от словесных баталий с гриффиндоркой, но также сильно. Как будто градус накала был такой же, но не в минус, а диаметрально противоположный.        Чудовищное открытие заставило его замереть и сидеть с приоткрытым ртом, смотря вникуда широко распахнутыми глазами. Внезапно он понял, что на его лице слишком читаемый шок, и он поспешил укрыться за окклюменционным щитом, натягивая маску безразличия и холода. Если бы можно было также сделать с его воспаленным сознанием, погрузив все мысли в стазис, он был бы охуительно счастлив. 

***

      Спустя две недели после происшествия на балу, Гермиона наконец-то пришла к стадии принятия ситуации. Она медленно угасала, ощущая буквально на физическом уровне, как её покидают жизненные ресурсы. Она стала делать всё значительно меньше: есть, двигаться, разговаривать, спать. Но это происходило непроизвольно, будто в её теле оказалось несколько пробоин, сквозь которые сгустками вытекала энергия, оставляя тело пустым сосудом, ни на что более не способным.       Её часто тошнило после принятой пищи, которую она ела напоказ, чтобы никто не заметил, насколько она в плохом состоянии, если даже нет аппетита. Она специально заканчивала завтраки и обеды в Большом зале пораньше, чтобы перед занятиями было время забежать в уборную, а не бороться со рвотными позывами прямо на лекциях. На ужины она не ходила, придумывая отговорки, каждый раз замечая все более настороженный взгляд Джинни.       Все это происходило поневоле, и она с этим смирилась. Как смирилась и с ноющей болью, которая больше была похожа на крипатуру внутренних органов, с каждым днем становясь все сильнее и сильнее.       Пару раз у неё шла носом кровь, но слава Мерлину, этого никто не увидел! Она понимала, что её тело постепенно сдается в этой неравной борьбе, но её это уже не трогало. В голове немного злорадно звучал голосок, который говорил, что все закончится не только для неё, но и для него. Трусливый глупый мальчишка - вот он кто!       Наспех проглотив завтрак, она в очередной раз солгала Джинни, что спешит на лекцию, а сама побежала в туалет для девочек. Если бы она была хоть чуточку внимательнее, то заметила бы, что в это утро Малфой не отрывал от неё взгляда, а рыжеволосая подруга спешно подхватила вещи и осторожно пошла за ней.

***

      Даже не почувствовав сильного удивления, что Гермиона на самом деле пошла не на занятия, Джинни решительно зашла в туалет и остановилась, прислушиваясь. В одной из кабинок отчетливо послышались звуки рвотных позывов, а затем всхлипывания и горестный плач. Гриффиндорка уверенно прошла к нужной дверце и распахнула её даже без помощи заклинания. Увиденное заставило её остолбенеть.       Гермиона сидела на полу, обнимая колени, откинув голову на боковую стенку туалетной кабинки. Еще недавно аккуратно причесанные волосы лежали теперь растрепанным ореолом вокруг мокрого лица. Мокрого от крови, слез и остатков рвоты. Сквозь закушенные губы вырывались рыдания, такие болезненные, что Джинни сама чуть не расплакалась.       - Гермиона, милая, иди ко мне! - Она протянула к ней руки, пытаясь поднять девушку с пола.       Грейнджер засучила ногами, пытаясь отодвинуться от подруги как можно дальше, но кабинка была такая маленькая, что ей это не удалось.       - Тшшш, я хочу тебе помочь. Давай я почищу тебя, Тергео! - У Джинни тряслись руки, когда она проводила палочкой над Гермионой, убирая следы беспорядка.       - А теперь иди сюда, я тебя обниму, - тихо и осторожно произнесла Уизли, разговаривая будто с пугливым животным, которого нашла где-то в лесу, израненного и полузабитого.       Она была недалека от истины. Примерно так себя и чувствовала Гермиона. Она подняла глаза, полные слез, на подругу и тяжело выдохнула.       - Ты не сможешь мне помочь. Никто не сможет, - её голос дрожал, срываясь на хрип. - Но скоро это все прекратится.       Холодок пробежал по спине Джинни от той обреченности, которую она услышала в голосе девушки.       - Ты чем-то больна? Пойдем в лазарет, тебе нужна помощь!       У Джинни от переизбытка эмоций срывался голос, звеня и громко резонируя в пустой туалетной комнате.       - Ох, Джинни, если бы это можно было вылечить каким-нибудь зельем, я бы первая кинулась варить его, - у Гермионы ушли почти все силы на это предложение, и она надолго замолчала, пытаясь осознать происходящее и решая, что именно она может рассказать подруге.       Наконец она выдохнула и произнесла только одно слово:       - Малфой…       - Я так и знала, - громко воскликнула Уизли, сжимая палочку в кулаке, будто прямо сейчас решая отправиться за возмездием. - Ах он ублюдок, что он сделал с тобой?!       Холодная липкая ладошка коснулась Джинни, останавливая:       - Подожди, он не виноват. Он сам тоже пострадал.              - Не смей его выгораживать! О его похождениях наслышана вся школа! Ему не сойдет с рук то, что он с тобой сделал.       - Джинни! - Кое-как сумев повысить голос, сказала Гермиона, - в том-то и дело, что он ничего не сделал. Ни-че-го!       - Что это значит? - В голосе подруги слышалось недоверие.       - Мы связаны с ним. Я не знаю, как это произошло, и почему, но нам друг без друга не выжить, - голос девушки дрожал от сдерживаемых слез.       В глазах Джинни начала медленно плескаться догадка. Она выросла в волшебной семье, ей читали магические сказки и легенды, это был её мир и ей были знакомы его правила. Она зажала ладошкой рот, чтобы сдержать вскрик ужаса, который рвался наружу от понимания всего трагизма ситуации.       - Н-но как?? - Она запиналась, задавая этот вопрос и все еще надеясь, что Гермиона ошибается.       И девушка ей все рассказала. С самого начала. Без прикрас и преувеличений. Всё-всё-всё. Джинни внимательно слушала, задавая иногда уточняющие вопросы. На моменте рассказа о том, как Драко её сначала вынес на руках из зала, а затем отверг, она сквозь зубы процедила «Трус!» и презрительно мотнула головой.       - Я не виню его, что он отказался, - грустно качая головой, сказала Гермиона, - в конце концов, он меня даже не любит, это просто магическая связь, скорее всего ошибочная, учитывая, кто я такая. Как можно бороться за того, кого не любишь.       У Джинни встали волоски дыбом по всему телу от той покорности, которую она услышала в голосе подруги. Она поняла, что девушка смирилась со своей участью, но ее личный боевой дух не мог принять подобного положения вещей.       - Я поговорю с ним!       - Это не будет иметь смысла, пожалуйста, не нужно, - крепко сжав ладонь подруги произнесла Гермиона, - я сделала свой выбор и несу за него ответственность. У него тоже должно быть такое право.       - Но тебя это убивает!! - В панике воскликнула Джинни, не зная, чем еще может помочь девушке.       - Как и его. Он тоже мучается. И мне его очень жаль. У него гораздо более запутанные обстоятельства, чем у меня.       - Как ты можешь быть такой понимающей? - Джинни смотрела на подругу, вытаращив глаза. - Что случилось с той Гермионой, которая еще недавно ненавидела хорька и готова была урыть на месте за неподобающее поведение!       - Она выросла, - тихо сказала гриффиндорка, помедлила и затем еще тише проговорила, - и кажется, что-то к нему чувствует.       Вот и всё. Она призналась, но небеса не обрушились на неё, и стены не сдвинулись, как в кошмарах. Только шокированный взгляд подруги пригвождал к месту, сообщая о том, что она произнесла это вслух, впервые выпуская на свободу свои чувства.       Она чувствует. Вопреки. Наперекор. Несмотря ни на что.

***

      Драко задумчиво проводил взглядом исхудавшую Грейнджер и почти крадущуюся за ней Уизлетту, и бросив пару слов Блейзу с Тео, отправился за девушками, стараясь выглядеть максимально беспечно.       Он шел, отставая на десять шагов, внимательно наблюдая за рыжей, но та была так увлечена подругой, что не смотрела по сторонам, и ему нужно было просто тихо идти, ничем себя не выдавая. Когда она скрылась за дверями туалета для девочек, он немного напрягся. Зайдя внутрь, он выдал бы себя с потрохами, но стоять здесь, на проходе возле туалета, тоже не лучшее решение, учитывая снующих мимо студентов.       Заглянув в приоткрытую дверцу, он оторопел от увиденной картины. Они бы его точно не заметили, даже если бы он подошел вплотную, потому что им было не до него. Джинни стояла на коленях возле подруги, водя по ней палочкой с очищающим заклинанием. А Гермиона… он никогда не видел её такой сломленной, разбитой и изможденной. Как будто слетели все маски, и он впервые заметил её настоящее лицо. В жилах застыла кровь. Это он с ней сделал. Ей сейчас очень подходило выражение «лица нет», потому что выглядела она именно так, будто потеряла его где-то по дороге из Большого зала.       Он зашел в туалет и прикрыл за собой дверь, но остался близко к выходу, чтобы быстро ретироваться в случае отступления. Девушки тихо говорили, и ему приходилось сильно напрягаться, чтобы разобрать хоть что-то, как вдруг гриффиндорка отчетливо сказала его фамилию.       Дальнейший разговор был уже на более повышенных тонах, и Драко впитывал его, холодея от услышанного. Она страдала, Салазар, как же ему было тяжело её слышать! Она поделилась с Уизлеттой всей историей, и он погрузился в это месиво из боли и слез вместе с ней.       Это было для него слишком. Знать, что страдает он, это одно. Но видеть её такой истерзанной, совсем другое. Она всегда была сильной! Даже пытки его сумасшедшей тетки не смогли сломить ее стержень. А он не просто сломал, он растоптал, уничтожил, дав внезапную надежду, а потом безжалостно выдернув ее, не оставляя ни капли жизни в девушке.       Он развернулся, тихо вышел за дверь, а затем побежал. В ушах набатом била последняя услышанная фраза гриффиндорки - «как можно бороться за того, кого не любишь» - и ему хотелось выть, совершенно по-животному, дико, громко, лишь бы заглушить свои мысли.       Ноги принесли его в Астрономическую башню. Какая ирония. Он пришел туда, где однажды сделал внутренний выбор, наплевав на то, что отец будет в нём разочарован, опустив палочку и не убив Дамблдора. Выбор, который он совершил бы вновь, - не быть палачом! В его жизни так много было неправильно принятых решений, но это ощущалось верным. Его душа осталась неискалеченной темным проклятием, он не раскололся, теряя личность и становясь монстром. Он сохранил человечность, которая прямо сейчас истерично билась внутри него. Вернись, вернись, вернись!       Весь его жизненный путь состоял из сплошных развилок, и он нёс ответственность, которая лежала на его плечах иногда легким бременем, чаще - в виде тяжкого груза, выматывающего душу. И прямо сейчас он стоял на распутье, где ему вновь предстояло сделать выбор, который ощущался фатальным.       Он смотрел вниз на далекую землю, считал удары сердца и пытался хладнокровно оценивать ситуацию. В голове непрерывно крутились шестерёнки, анализируя информацию, отделяя зёрна от плевел. Внезапно Драко почувствовал спокойствие. Внутри него больше не было цунами. Была спокойная гладь, размеренная и бесшумная. Он принял решение. Занавес.