Omnibus Sapientia, Unicuique Excellentia

      Если не очаровываться — не разочаруешься, но если бы всё так работало.       Внезапно наступает страшное: того, что ему нужно донести до очередного будущего поколения белых воротничков и синих туфель на невысоком каблуке, не оказывается в распечатках. Он ещё раз пробегается глазами по листку: японским по белому — всё, что только можно было вставить в план урока, но не то, что необходимо конкретно сейчас.       А ведь он перепроверял. Даже не один раз. Ито предупреждал, что так и будет. Особенно поначалу, пока он не привык импровизировать, всё точно будет идти не по плану и вгонять в состояние постоянного стресса. Говорил: смотри как я поседел за это время. Сайондзи посмотрел и в шутку сказал, что он сухой шампунь неправильно нанёс. Оказался прав. Скинул ему шортс, как правильно.       Они тогда сидели в ресторане псевдозападной кухни, Сайондзи платил за еду, Ито — за алкоголь (что развязало ему руки в вопросах спаивания Сайондзи слабенькими коктейльчиками до красных щёк и развязанного галстука, потому что что-то кроме них он тут пить отказался), Ито сказал: я тебя почти не обманывал, но немножко обманул. Мой хороший, крепись. Ничего не будет как ты хочешь. Ты неизбежно будешь спотыкаться о нехватку опыта, если что — я на подхвате, но экстренно реагировать тебе придётся самостоятельно. Так что запасись терпением и успокоительными, чем мощнее, тем лучше. Сайондзи ковырялся в почти даже вкусной пасте (твёрдая семь из десяти) и совсем его не слушал.       Наступает страшное, но он учился мало того, что на юрфаке, так еще и с французами, так ещё и с молодыми, так что нет никакой ситуации, с которой он не смог бы совладать. В конце концов, есть белая доска и маркеры, а ещё у него достаточно понятный почерк, если постараться. Стараться не хочется: от руки он только каллиграфировал последние годы. Столько бездушных какэмонотонок совузовцам нарисовал в обмен на сигареты — удивительно, как вообще пережил то время.       «Пережил». Музыка из колонок, неоновые вывески, покурить выходили чаще, чем потанцевать. Иногда он кого-то угощал, часто — его, какие-то чересчур пытливо глядящие почти-ровесники. Иногда люди сильно старше.       Дают — бери, думал он. И брал. До первого экстази. Всё обошлось, но от таких злачных мест как отвадило.       И хорошо. На смену эпохе проигравшего недодиско пришла осознанность, сознательность, знание, значение. Потому что в Париже было всё — музеи, библиотеки, галереи, антикварные лавки, форумы, стопки книг с рук через знакомых, оркестры, балеты и оперы. Тогда же он сошёлся с Готье, светочем своим, заюшкой и сердечной подругой, одной из тех, кто вытравил из его души остатки сексистских предрассудков. Помогал ей со сборником переводов, который она, — икона, легенда! — даже опубликовала. Один из первых, самых-самых черновых экземпляров соседствует с Паломничеством.       Сайондзи, между прочим, не сентиментален. Но.       Но воспоминания, даже приятные, отвлекают. А ему, между прочим, нужно решить проблему.       Есть белая доска. Маркеров он, к своему ужасу, но не удивлению, не видит. Ясное дело, не предугадал, хотя мог бы, и вряд ли для кого-то это новость, и всё-таки он произносит:       — А что, маркеров нет?       Сабуро-кун (который случайно оказался родственником одного из близких университетских приятелей Сайондзи), тот самый легендарный ученик, который обращает внимание на преподавателя и не стесняется отвечать на риторические вопросы, кивает:       — Нам обычно либо на экран выводят, либо со своими маркерами приходят. Если нужно, я могу спросить в соседнем кабинете…— начинает он, но Сайондзи его прерывает. Не хватало ещё ему отправлять ребёнка на верную смерть (и позориться самому, потому что Ито наверняка говорил ему что-то про маркеры, но он отвлёкся на очередную не очень вкусную голубую Маргариту и всё прослушал). Он не готов к занятиям — его проблема, и он решит её как воин.              — Спасибо, я очень это ценю, но я лучше сам схожу. У меня же ещё после вас занятие, а маркеров нет. Объясню ситуацию.       На секунду в голове мелькает идея: можно же просто транслировать экран ноутбука на доску и там открыть что надо. Идея именно что мелькает, потому что он опускает глаза и видит пасьянс на паузе, который он почти доразложил. Приоритеты он расставлять умеет.       Так что он просит учеников пока посмотреть глоссарий с верхней части распечатки и поискать трактовки в конце учебника, если что-то непонятно, закрывает ноутбук и выходит из класса. На перемене он слышал гомон в соседнем кабинете, так что вести сейчас точно кто-то что-то должен.       Он прокручивает в голове план действий: постучать, подождать пару секунд, но не дожидаться ответа, открыть дверь и вежливо заглянуть, улыбнуться отчаянно, сказать: Добрый день, так и так, извините, молю, но маркер нужен смерть как, там ребята не втыкают, и я тоже не особо. Взять либо красивыми глазками, либо жалостью, получить самый грустный и тусклый маркер, поблагодарить и откланяться.       Ну, в крайнем случае формулировки можно немного изменить. Но это в крайнем. В крайнем случае, сдастся и подключит проектор, а на перемене докопается до Ито и отвоюет у него хоть что-нибудь пишуще-колющее. Он невысокий, его можно задавить если не авторитетом (Сайондзи вообще сомневается, что хоть кто-то смог бы задавить Ито авторитетом), то габаритами. Хотя он всегда может ткнуть в бок и заставить согнуться, потому что, ну. Щекотно. Но это подло.       Справедливости ради, Ито может быть подлым.       Золотое правило бытия: всё, что может пойти не так, пойдёт не так. Ито так и говорил: звучит смешно, но будь готов к форс-мажорам. Он не может постучать. Дверь уже приоткрыта.       Он решает разведать обстановку и просто прислушивается. Его ребята хотя бы не шумят, это уже успокаивает. В кабинете, в который он на грани вторжения, в свою очередь, ситуация обратная.       Это нельзя назвать спором, но и дискуссией — сложновато. Никто никого не перебивает, но постоянно звучат разные тезисы разными голосами — кажется, что-то про наследие Рима. Становится интересно: дети переговариваются достаточно увлечённо, даже слишком, и за этим наверняка стоит какой-то опытный педагог, а опытный — значит что-то у него можно перенять. Маркеры, например; раз он такой готовый и все у него болтают, они ему не нужны вовсе — как удобно. Он узнает в отдельных интонациях класс, с которым они уже встречались дважды и оба раза дети выглядели максимально забитыми.       Ито сказал, что ничего они не забиты, они тебя изучают, запоминают, пытаются понять, что с тобой делать и нужен ли ты им вообще. Потом сразу продолжил: то есть, нужен, конечно, но им надо прийти к этому выводу. И они придут, подожди только.       И он подождал. С остальными классами всё пошло в гору на втором занятии. Эти всё равно тихушничали.       А здесь — чуть ли не политические разборки. Или, вернее, исторические. Он почему-то не припоминает, кто из преподавателей ведёт историю. Но он много чего не припоминает, у него убился режим сна за последние две недели, он даже начал спать днём, после работы, чего не делал…а, нет, каждый раз, когда у него что-то обостряется, он сутками спит. Но это не тот случай, у него всё хорошо.       Но он не может стоять и рефлексировать бесконечно, хотя очень хотелось бы. Так что он собирает всю свою социальную батарейку в кулак и таки стучит в приоткрытую дверь. Разговоры замолкают, и он уже готов заглянуть без приглашения, как и планировал, но всё, что может пойти не так, пойдёт не так, он слышит незнакомым голосом: да?       И заглядывает.       Первое, что бросается в глаза — парты переставлены в композицию, напоминающую стол переговоров. Он не успевает подумать, как муторно это всё составлять-расставлять до и после занятия, но- а, нет, успевает. Это объясняет шум на перемене, по крайней мере.       На него смотрит слишком много пар глаз. Одна незнакомая — во главе импровизированного стола для конференции.       Вот ты и попался, думает Сайондзи с непонятно откуда взявшимся злорадством. Попался на глаза, как минимум. Как максимум — сейчас останешься без собственности. Учитель года, педагог-новатор.       — Добрый день, — начинает он. — Можно попросить у вас маркер? Совершенно не подумал, что сегодня придётся писать.       Мужчина встаёт с места раньше, чем он успевает закончить. Они правда ровесники, думает он. И улыбка у него ненастоящая, хотя очень правдоподобная. Если слишком долго об этом думать, начнёшь задавать сам себе вопросы.       — Добрый-добрый. Чёрный подойдёт? — он раскрывает бумажный конверт с маркерами и смотрит на него. Глаза у него светло-карие, но когда свет на них не попадает, отмечает Сайондзи даже не для себя, сливаются со зрачками во что-то неделимое (неотделимое). Он кивает: ему какой угодно сойдёт. — Вы ведь новый учитель обществознания?       Всё-то ты знаешь, думает Сайондзи. Шкерился (откуда он это слово знает — загадка даже для него) как партизан столько времени, а сейчас такой общительный и социально-ловкий. Интриган.       Сердцеед, — голосом Ито, эхом в непустоте черепной коробки. Манипулятор и подстрекатель.       А ещё, думает Сайондзи, когда Кацура протягивает ему маркер, — кажется, совсем новый, — профессионал. Но Сайондзи слишком не любит проигрывать по фронтам, которые ему интересны.       — Да, поразительно, что мы только сейчас смогли познакомиться, — он зеркалит улыбку и берёт маркер.— Спасибо. Не доставлю неудобств, если верну после следующего урока? Как-то совсем не думал, что так выйдет.       А ведь мог бы попросить его на пару минут, написать, что надо, и потом отобрать у Ито. Но тут дело принципа. Кацура добегался, и он за это поплатится — чернилами. Как минимум.       Сайондзи не любит проигрывать по фронтам, которые ему интересны. Он смотрит на Кацуру и вопреки всему происходящему у него в голове ничего интересного в нём не находит. Кроме нечеловеческого фальшивого энтузиазма и абсолютной усталости, сквозящей через этот фасад. Тоже не то чтобы интересно, но хотя бы знакомо. Он оглядывает класс. На них смотрят.       — Можете оставить себе, — он почему-то не возвращается на своё место. — У меня их теперь много, не знаю даже, куда девать. Иногда на конференциях можно набраться не только знаний.       Со стороны студентов доносится смешок. Им эта история уже была рассказана. Хочется допросить, расспросить, — а что, а когда, а зачем, а кто выступал, а есть ли кто-то со знакомыми фамилиями, а это же Ито туда отправил, а почему не вышло отказать ему. Но не время. И, возможно, никогда не будет время, раз маркер можно не возвращать. Так что нужно сворачивать разговор.       — Догадываюсь, чьей милостью вас туда сослали, — он улыбается и принимает я-сейчас-буду-разворачиваться-к-двери позицию. — Ещё раз спасибо.       Кацура кивает, и Сайондзи уже совсем стоит в дверном проёме и пытается вспомнить, что ему там нужно было написать на доске, как тот с ничего окликает его:       — Вы случайно не разобрались, как здесь к интернету подключаться? Они что-то поменяли, а рассылку не сделали, приходится мобильный раздавать, — Сайондзи оборачивается и видит, что он уже стоит рядом со своим стулом. В классе абсолютная тишина.       Но Сайондзи не знает.       — Понятия не имею, если честно, — ладонь опускается на дверь, толкает. — Пасьянс можно и без интернета разложить.       Он выходит в таком же всеобъемлющем молчании. Дверь за ним прикрывается, но не захлопывается. Три. Два.       В классе поднимается весёлый шум. Кажется, Кацура тоже что-то говорит, но его слов не разобрать.       Забавно, думает Сайондзи, возвращаясь к своим несмышлёнышам, которые, заслышав скрип двери, сразу прячут телефоны (будто он об этом не догадывается).       Забавно, что они друг другу так и не представились. Сразу все всё поняли.       Или, думает он, чертя на доске схему, которая точно была в каком-то из его вузовских учебников, ещё забавнее, если окажется, что мы друг друга с кем-то перепутали.       Внутренний голос говорит, что он бы знал, если бы кроме него в штат взяли ещё кого-то нового. Они бы уже скооперировались и держались друг за друга.       Но внутренний голос почему-то напоминает голос Ито, а это худшее, что может случиться с человеком, так что он его не слушает. Забавно так забавно.