Съешь меня

— Ну шо, Мира, за Инт! — Это было месяц назад, Илюх. — Ладно… Тогда за новоселье! — Две недели назад. — Выпьем за-а-а любо-о-овь! — За ту любовь, от которой я с тобой тут п-прячусь? — Да бля, — Илья смотрит на Миру сквозь бокал в некотором смятении. — Давай ты тогда, что ли. Не умею я в эти ваши бухарские штуки. Мира разливисто смеётся, подливая себе ещё егеря в редбулл. — То есть в бухарские штуки он не умеет, а как егерь-бомбу мне п-подсунуть — пожалуйста. Хорош, Илюх! — Ну я про тосты эти… — Ладно, ладно, так и быть, — Мира вскидывает свой бокал так резко, что часть коктейля проливается ему на штанину. — Сука. Ну в-выпьем за изобретение стиральной машины, значит. — Свинища. Мира подтверждающе хрюкает и опрокидывает в себя весь бокал разом. — Ебать мой хуй… — лицо у него сморщивается тоже разом. — Всё, пошли меня ебать пузырики. Илья тоже немедленно отпивает своего коктейльчика и пялит в Миру довольным взглядом. — А тебя, Илюх? Ебут пузырики?.. — Конечно, ебут. Маленькими пузырчатыми члениками по всему пищеводу. Мира несдержанно хихикает и опрокидывает в себя ещё бокал. — Илья. — А? — Так… зачем мы это делаем? — Просто так. — Ну ладно… Мира тянется за добавкой, но Илья утаскивает бутылку прямо у него из-под рук. — Илья Мулярчук! — А? — Бэ! Дай сюда! — Тебя уже разъебало, ты не видишь? — Ничего не вижу… — Вот поэтому и хватит. Бороться с ещё вменяемым Ильёй бесполезно — и Мира откидывает своё тело на спинку стула, уставляя расширенные глаза на слегка пошевеливающийся потолок. — Однажды я пропью все деньги. — Не пропьёшь, Мир. Если только не собираешься бухать как тварь. — А если я уже, Илюх? — Тогда всё, гг, проебали. Мира пытается шлёпнуть хлюпающего коктейлем Илью ладонью по плечу, рассекает только воздух и сдаётся. — Всё, Мир, у тебя лапки? — Иди нахуй. Смех Ильи приятным гулом прокатывается по Мириным ушам, вместе с хрустом очередного кейэфсишного крылышка. — Опять жрёшь? — Мгм. — Мхм, — передразнивает его Мира со вконец уже расплавившейся физиономией. — Это уже какое по счёту? Третье? Четвёртое? Пятое?.. — Десятое, — Илья облизывает пальцы под Мириным нечётким взглядом. — Считать разучился? — Извините, Илья, я баклажан, — Мира снова хихикает, откидываясь на стуле ещё сильнее. — Или какие там есть овощи… — Ты больше этот, как его… сельдерей, вот! Длинный, тонкий и с заебатой такой волоснёй на башке. — Тогда ты сам баклажан. — Да, Мирослав? — Ну ты же почти лысый… Илья сдавленно рычит и сгрызает одиннадцатое крыло прямо перед Мириным лицом. — Думаешь, баклажаны умеют так сексуально пережёвывать пищу, а, Мирослав? — Ну да, ты же вот жуёшь… — Сучка блядская, — Илья начинает двигать челюстями ещё активнее, но вдруг замирает и отодвигается. — А вообще… вообще я просто никак наесться не могу, если честно. — Так доедай, я всё равно не буду. — Да я про другое, это… бля, как объяснить-то… — Илья берётся за бокал и повисает взглядом на плещущейся в нём тёмной жиже. — Это другой голод, Мира. Не такой, как обычно. Вся его игривость куда-то девается. — Это вот, знаешь, как будто есть два типа мяса вообще — живое и мёртвое. Только живое и мёртвое не буквально, а как бы… — Илья морщится, ища слова. — Вот от мёртвого импакта просто мало. Оно утоляет обычный голод, да, но тот мой другой голод оно только глушит, и то так, ну, кое-как. — А живое? — Мира с трудом понимает что-либо сквозь алкогольную дымку, но пытается. — Оно же… не буквально живое, да? Хотя ты так и сказал вроде… — Не буквально, конечно. Но до него я так и не добрался, потому что… Илья обрывает сам себя, метает короткий взгляд на повисшего в блаженной гримасе Миру и быстро выпаливает: — Потому что нельзя. — Нельзя? Почему? — Илюхины слова вдруг кажутся Мире очень смешными. — У нас же демократия тут вроде, Илюх, можно всё есть и во-о-обще не париться! — он решительно не понимает, чего Илья такой мрачный. — И вообще мы богаты, Илья! Найдёшь себе своё это, вот… мясо юного ягнёнка с южных склонов хуй пойми чего — и пизда твоему голоду духовному. — Да не духовный он, Мир… — А какой тогда? Илья очевидно мнётся, даже размазанный в ноль Мира это замечает. — Другой, Мира. Как будто что-то внутри меня хочет другого мяса… Он сглатывает и выдавливает из себя: — Человеческого. Мира моргает. Его зрение прорезает в алкогольной дымке брешь — и сквозь неё он видит Илью, его бокал с почти нетронутым коктейлем, опять Илью, его зависшие на нём вычерненные глаза, и опять Илью, сжимающего в руке под столом что-то чёрное, блестящее. — Мира? Мира отдёргивается назад, падает со стула, пятится что есть сил, пока не упирается спиной в голый угол комнаты. — Мира, подожди, я… — Не п-подходи. Илья не двигается, Мира шарит взглядом в поисках хоть чего-нибудь рядом и не находит ничего, кроме грязного угла старой шторы. Егерь стремительно выветривается из головы. — Ты… ты с-споил м-меня… д-для этого? — Нет. Я не могу так. Мне… нужно согласие, понимаешь? Нельзя же просто так взять и… — И ч-что, в-выбьешь его из меня? — Нет, Мира… — Илья едва не срывается на крик, но вовремя стопорит себя. — Этого не будет. Я не знаю, как это должно работать, но… точно не так. Если я возьму мясо силой, оно будет такое же мёртвое, как любое другое. И вообще я… Илья хочет ещё что-то сказать, объяснить, но на лице зажатого в углу Миры он видит только непроглядный, удушающий страх. — Забей, я даун. Просто… пойду к себе, ладно? Илья медленно поднимается со стула и уходит, так и сжимая в руке свой блестящий от света лампы чёрный телефон. Закрывает за собой дверь в свою комнату, топит спину в жёсткой кровати и застывает. Илья слышит всё. Удар об пол телефона, выскользнувшего из повисшей руки. Скрип несвежего ламината от боязливых шагов. Стон двери, звон дверной цепочки, лязг ключа. Шатающие здание шаги, влево-вправо, взад-вперёд, влево-вправо, взад-вперёд. Скрежет старого шкафа, визги чемоданных молний, шёпот швыряемой одежды. Ещё шаги, шаги нервные, сбитые, нетвёрдые, всё равно бьющие Илье в уши. Они ведут дальше, вокруг них шёпоты, визги, шёпоты, визги, затем скрежет, лязг, звон, стон, скрипы, а потом — громовой рокот входной двери и оглушающая дребезжащая тишина. Что он натворил…