Мы влюбимся до зимы

— Ты никогда не рассказывал, как погиб. Осенью всегда немного тяжелее обычного. Мобэй часто думает об этом сезоне как о чëм-то красивом и грустном. Неудивительно, что мужчина рядом с ним появился в его жизни именно прошлым октябрём. Он будто соткан из воздуха, и едва ли это можно назвать просто заезженной метафорой — полупрозрачный силуэт лишь едва отдаëт цветом, форма его расплывается по краям в прохладный туман. Даже прилившая к щекам кровь иллюзорна. Шан Цинхуа как-то сказал, что не уверен, остались ли ещë где-то в земле хотя бы его кости. — Не бойся, ты ничего не теряешь. Это не самая интересная история. Мобэй хочет коснуться полупрозрачного загривка — сквозь распущенные волосы по линии шеи сияет закатное солнце. Но он знает, что не сможет сделать этого. В последнее мгновение его остановит неизвестность того, как отреагирует Шан Цинхуа на саму попытку, и страх не почувствовать тепла под своей ладонью. Они оба не выдержат этой реальности. — Мне плевать. То, как ты жил, и то, как эта жизнь оборвалась, не развлечение. Это твоя история — поэтому я и хочу знать. Непонятно, вздрагивает ли призрак рядом с ним или же это просто ветер поколебал его эфемерное тело. Мобэй уже жалеет, что задал этот вопрос. Ему не понять смерть, пока ещë нет. Шан Цинхуа же не повезло каждый день жить в осознании того, что он никогда больше не будет дышать — ему попросту нечем. — Честно говоря, — по древней привычке выдыхает Шан Цинхуа, — Я плохо помню. Кажется, я шëл домой с работы. Это случилось осенью… Или уже зимой? Не знаю. Просто было холодно. В тот день как раз пошëл первый снег. У меня было ощущение, что кто-то шëл за мной по парку, но мне показалось глупым оглядываться. В те годы тут почти не было фонарей. Я даже не знаю, хотели меня ограбить или это сделал просто какой-нибудь психопат без особых причин. Всë было так быстро… Просто резкая нестерпимая боль. Вот здесь. Он касается шеи, вечно закрытой персиковым шарфом. Говорит, раны на призраках никогда не заживают. Зато на всех они кровоточат. — А потом пустота. Я проснулся таким, а ещё без своего пальто. Это было где-то там, в топях за городом. Кстати, про пальто — знаешь, я по нему скучаю. Хорошее было. “Я хочу жить”, — несказанное и очевидное. Плевать он хотел на всё остальное. Мобэй тоже хочет, чтобы Шан Цинхуа жил. Он никогда ничего не хотел так сильно. Обычно Шан Цинхуа гораздо более разговорчивый. Весело щебечет в унисон шелесту листвы, смеётся под звон дождя. Даже на скудных рассказах Мобэя каждый раз широко улыбается, и словно можно забыть о плещущейся в его горле крови. Просто сегодня что-то… не так. Мобэй не может понять, что именно, ведь грустная улыбка не сходила с лица Цинхуа ещё до вопроса о его смерти, и сам он весь был бледнее, невесомее. Но он не решается спрашивать ещё и об этом. Ему кажется, будто после этого их личная магия рассеется навсегда. — Уже темнеет. Пошли домой. Шан Цинхуа бодро вскакивает за ним, будто только и ждал этих слов. Он всегда боялся темноты. Не иметь возможности взять его за руку и успокоить для Мобэя ощущается ещё большей пыткой, чем обычно. Он просто решает держаться ближе каждый раз, когда промежутки между фонарными столбами будут слишком длинными. *** Они встретились около года назад, совершенно случайно — Мобэй никогда не был охотником за паранормальным, а Шан Цинхуа даже не осознавал своего состояния. Но судьбу не особо волновали такие мелочи, и однажды возвращавшегося с работы через парк Мобэя окликнул юноша. — Прошу прощения, вы не подскажете, который час? Уставший Мобэй без задней мысли разблокировал телефон и метнул взгляд на экран. Его раздражали снежинки, падавшие на экран (чёрт бы побрал этот первый снег, да ещё и в октябре), но он не был настолько несдержанным, чтобы срываться на незнакомце из-за подобной мелочи. — Без пятнадцати девять. Парень поблагодарил его, и они разошлось без лишних слов. Но на следующий день ситуация повторилась — примерно в то же время, с разницей всего в минуту. В следующие пару дней Мобэй решил изменить маршрут, не желая сталкиваться со странным человеком. Но когда на улице стало холоднее, он решил не играть в эти игры и просто проигнорировать нового городского сумасшедшего, а в случае необходимости прикрикнуть разок-другой. Мёрзнуть дольше необходимого совершенно не хотелось. Но сидевший на скамейке парень в тот день совершенно не заметил его. Только на следующий день их взгляды пересеклись, и юноша, почти мгновенно зардевшись, отвернулся, притворяясь, что рассматривает давно увядшие цветы. Мобэй заметил лишь то, что загадочный парень не выглядел так, будто узнал его. А ещё что на нём нет верхней одежды, будто для него не было разницы между прохладным ветром и заледеневшими лужами. Примерно через две недели дядя Мобэя — сволочь, каких поискать — добился его увольнения из отцовской компании. Впрочем, после смерти Мобэя-старшего сделать это было слишком уж легко: вопрос был лишь в том, чтобы дать правильное количество денег правильным людям. В тот вечер Мобэй вновь пошёл домой через парк. Иногда ему казалось, что его будто тянуло туда. “Бред”, — думал он тогда. Лишь много позже он решил, что на самом деле это была судьба. Но тогда он просто сел на одну из потрёпанных скамеек у дороги, злой и расстроенный. — Выглядите неважно. Что-то случилось? Уже почти забытый голос вырвал Мобэя из раздумий. Парень появился рядом словно из ниоткуда, сел рядом так тихо, будто всегда был на этой лавочке. И если бы Мобэй умел, то он позавидовал бы этой яркой беззаботной улыбке. Тогда он отметил, что на юноше был всё тот же тонкий бежевый свитер и затёртые джинсы. Как и в каждую прочую их встречу. — Прошу прощения, что врываюсь. Просто у меня чувство, как будто мы были знакомы. Нет? Я точно видел вас где-то. В любом случае, у вас ужасно хмурый вид. Может, вам нужна помощь? — Выглядит так, будто помощь тут нужна не мне. Видимо, он сказал это слишком резко — парень отшатнулся и виновато опустил взгляд. Воздух вокруг него едва заметно пошёл волнами, и Мобэй едва ли мог поверить в то, что глаза не обманывают его. — Прошу прощения! Я-я не хотел вас оскорбить. Что ж, эм, я… пойду, да. Наверное, именно следующая секунда окончательно связала их судьбы. Парень вскочил с места, и Мобэй попытался схватить его за руку — остановить и сказать, что тот не так понял его слова, и Мобэй действительно думал, что что-то в его жизни пошло не так. Разве будет человек, у которого всё хорошо в жизни, целыми днями бесцельно болтаться по парку в одной и той же одежде? Да и выглядел он совершенно тщедушно, словно призрак: при своём среднем росте и нормальном телосложении на вид он был совершенно осунувшимся и потерянным. При этом даже больше, чем только что потерпевший очередное жизненное фиаско Мобэй. Но его рука прошла насквозь, не ухватившись за тонкую ладонь. Видение её пошло рябью, словно в отражение на поверхности нетронутого ветром озера кинули камень. В испуганном и ошеломлённом взгляде промелькнула искра сознания. — Кажется… Кажется, я вспомнил кое-что. Тогда-то Мобэй и узнал всё — его уши ласкал поток бреда, что-то про смерть и перерождение, а сам он сжимал в кулак и разжимал ладонь, коснувшуюся невесомой плоти бродившего перед ним духа. От прикосновения всё ещё веяло воистину замогильным холодом. Мобэй вышел из ступора только тогда, когда Шан Цинхуа — где-то посреди всей этой речи парень наконец обронил своё имя — упал перед ним на колени, не подняв с песчаной дорожки пыли, и спросил его, будто бы он мог знать ответ: — Что мне теперь делать? А потом всё как-то… случилось. Мобэй то пытался забыть бредовую историю, то возвращался в одно и то же место, снова и снова встречая растерянного Шан Цинхуа то на скамье, то у небольшого озерца в центре парка, то неподалёку от главной аллеи, где прогуливались семьи, ворковали парочки и просто спешили куда-то люди. Они понемногу узнавали друг о друге. Шан Цинхуа иногда вспоминал что-то о своей жизни, безвременно оборвавшейся, а иногда они вместе узнавали что-то о его нынешнем состоянии. Например, оказалось, что появился он в этом парке недавно, а до этого, видимо, скитался где-то ещё, что некоторые люди тоже видели его и слышали, а некоторые, почему-то, нет, и что недавно он мог находиться только в одной точке, а теперь мог даже покидать пределы парка. Почему-то Мобэю было немного легче рассказать внезапно появившемуся в его жизни призраку сухую выжимку истории своей жизни, чем кому бы то ни было ещё. Почему-то даже в посмертии в светлого и заботливого Шан Цинхуа оказалось так легко влюбиться. *** Они вместе валяются на кровати и читают книгу. Точнее, читает Шан Цинхуа, а Мобэй лишь перелистывает для него страницы. В последнее время Цинхуа почему-то стало тяжелее взаимодействовать с предметами и стоять на полу. Даже сейчас он не лежит, а парит в воздухе в паре миллиметров над покрывалом. Это пугает их обоих. Они оба не говорят об этом. — Я сейчас подумал: читать о некоторых вещах с точки зрения духа довольно странно, — Мобэй хмыкает, и Шан Цинхуа воодушевлённо продолжает, — Ну, конечно, я не могу судить, потому что не видел других таких же, как я, но я почти уверен, что настолько злобных духов, да ещё и в таком количестве, просто быть не может, а здесь их просто пруд пруди. Вот я хоть раз проклинал кого-нибудь при тебе? Или откусывал что-нибудь? Нет! — Ты проник в мой дом и спишь на моей кровати, — усмехается Мобэй, — К тому же, я не знаю, что ты делаешь, когда я на работе. Хочется взять в руку прядь волнистых волос, выбившихся из хвостика, и поцеловать. Невыносимо. — Ты жестокий! — возмущённо вскликивает Шан Цинхуа, — Вот это по-настоящему страшно! Он картинно отворачивается, но Мобэй видит его насквозь (пока что, к счастью, не буквально) и переворачивает страницу на следующую. Цинхуа едва заметно краснеет и тихо благодарит его. Мужчина не выдерживает и встаёт с места. — Возьму чего-нибудь пожевать. “Тебе захватить чего-нибудь?” Он отдал бы всё, лишь бы этот вопрос имел смысл. — Хорошо, — кивает Цинхуа и вновь погружается в чтение. Но когда Мобэй возвращается, он выглядит болезненно. Словно кто-то нажал на выключатель, и теперь его Цинхуа хмурый, нервный, и лишь его новый недуг не позволяет тому помять страницы книги в руках, так отчаянно он держится за неё. — Мобэй… — начинает Цинхуа, когда тот садится рядом, — Помнишь, я говорил, что… умер, когда пошёл первый снег? В ответ — простой кивок. К чему бы он ни вёл, Мобэю уже это не нравится. Он ненавидит себя за то, что задал этот вопрос. Цинхуа смотрит в окно, и Мобэй следует за его взглядом. Мир вокруг сужается до столба мягкого света уличного фонаря. До снежинок, танцующих в его тепле. До ужаса, сковавшего в тиски грудную клетку. В лёгкие словно насыпали лёд, и Мобэй не может заставить себя вдохнуть. В окне — отражение ядовито-грустной улыбки Цинхуа и вытекающей из-под шарфа крови. — Кажется, скоро нам настанет пора прощаться, Мобэй. *** Они идут сквозь густой лес, и Мобэй благодарит богов за то, что почти вся листва уже давно опала с деревьев и не мешает ещё сильнее. С другой стороны, пускай бы их лучше опутал плющ и трава. Он не хотел идти дальше. У него не было другого выбора. Шан Цинхуа даже не идёт, по крайней мере, не по земле — он парит, имитируя ходьбу, а иногда переворачивается в воздухе или летит так, что его корпус параллелен земле. Он пролетает сквозь ветви и стволы, улыбается этой своей грустной улыбкой: “Всё предрешено. Мы ничего не можем сделать”. Смерть действительно прекрасно учит смирению. — Мне кажется, это должно быть недалеко. Я их чувствую. Если это так, то удивительно, что за столько лет их никто не нашёл — это же совсем близко! Лес за городом манил и редких приезжих, и сумасбродную молодёжь, и любящих тихие прогулки пожилых горожан. Когда-то сквозь него даже построили деревянную тропку, чтобы не надо было беспокоиться о безопасности — ровная твёрдая почва тут могла неожиданно резко смениться болотными топями, и неопытный человек запросто мог сгинуть в них, зайди он слишком далеко. Но шли годы, менялись приоритеты, и место это стало толком никому не нужно. Деревянные мостки сгнили от сырости, дикие ягоды и лесные виды перестали быть кому-то нужны, а матери вскоре стали отгонять отсюда своих детей, боясь, что забредшее туда чадо может стать слишком уж лёгкой добычей какого-нибудь морального урода. Мобэй хочет сказать правду: “Они даже не искали”. Но сдерживается. Это последние их мгновения вместе. Он не хочет их портить и видеть, как по полупрозрачным щекам. Он хочет запомнить Цинхуа таким, каким знал его весь этот год. — Когда всё закончится, — внезапно говорит Шан Цинхуа, будто читает его мысли, — Не забывай меня, хорошо? Мобэй останавливается, и призрак, почувствовав это, разворачивается подлетает к нему. В ледяном взгляде Мобэя — безграничная верность. — Никогда. Я не смогу забыть тебя, — руки сами собой тянутся к эфирному телу перед ним, — И не хочу этого. Шан Цинхуа — глаза-блюдца, слегка приоткрытые губы. Он напрягается, собирая всю оставшуюся силу, и когда Мобэй всё же касается его, то чувствует. Холодное подобие плоти, мягкое осязание на кончиках пальцев. Это лучше, чем ничего, и в то же время больше, чем он мог мечтать, и Мобэй не выдерживает — укутывает в объятия, носом зарывается в мягкие волосы и вздрагивает, когда руки его Цинхуа в свою очередь тоже обхватывают его талию. Сколько они так стоят не ведает даже само время, но вскоре магия чуть ослабевает и Цинхуа с болезненным вздохом отодвигается. На его лице агония недополученной любви. Мобэй ненавидит этот лес, ненавидит того ублюдка, который сделал это, и ненавидит сам мир за то, что судьба позволила этому случиться. Радость от встречи с Цинхуа и от возможности наконец обнять его — краткий миг чистого счастья, обречённого светить в вечном мраке. Проблема в том, что не познай он этого света, то Мобэй и не знал бы, что жил во тьме. Но он правда счастлив, пускай невыносимая боль уже начинает сжирать его изнутри. Мнимая телесность рассеивается не до конца, и Цинхуа робко берёт Мобэя за руку. Это немного успокаивает, и они продолжают свой путь в тишине. Аккомпанементом их немому прощанию служит лишь шелест остатков сухой листвы на ветру да влажное хлюпанье сырой земли. Мобэй хочет, чтобы это была лишь прогулка, которая длится вечно, ну или хотя бы чтобы они ничего не нашли и смогли пойти назад. Но под его ногами — шарф знакомого цвета спелого персика. И Цинхуа смотрит, целеустремлённо и грустно. В конце концов, у любой истории должен быть логичный финал. Каким бы трагичным и душераздирающим он ни был. — Вот и всё, — шепчет Цинхуа сквозь слёзы, — Спасибо, Мобэй. За всё. Я… Он не может закончить и срывается на рыдания — настоящие, а не поддельные всхлипы, после которых неизменно следовала улыбка и радостная болтовня, — и это окончательно разбивает сердце того, кто считал, что никогда не сможет полюбить. Мобэй чувствует, что и сам не сможет сдержаться. Слёзы одна за другой капают вниз, в землю, где лежит любовь, которую он никогда больше не сможет обнять. Последний раз Цинхуа смотрит ему в глаза. Голод, боль, страх и отголоски радости за их встречу плещутся в водянистых радужках. И неожиданно, совершенно непредсказуемо и болезненно, он заставляет их с Мобэем губы соприкоснуться. В их первом и последнем поцелуе — всё, что было и чего никогда не будет. Он отдаёт проклятой прохладой и жаром самой жизни; почти невесомый, настолько, что останется на сердце Мобэя неподъёмным грузом, который он будет счастлив нести. Но ничто хорошее не вечно — силы Цинхуа заканчиваются и его губы и пальцы вновь проходят насквозь. Мобэю кажется, что своими пальцами Шан Цинхуа ненароком достал до его сердца. — Спасибо. И прощай, — так тяжело сдерживать дрожь в голосе, — Я надеюсь… Там, куда ты отправишься дальше, ты будешь счастлив. Цинхуа кивает. Они оба знают — не будет, равно как и Мобэю не станет легче. Но так лучше. Маленькая ложь позволяет им зацепиться за что-то, что позволит им продержаться друг без друга. — Я… Надеюсь, что однажды мы встретимся. Там или здесь, я не знаю. Но я… Вы… Боги. Вдох-выдох. Ему не нужно дышать, но это маленькое человеческое тоже позволяет им обоим не сойти с ума. — Прощай, Мобэй. — Прощай, Цинхуа. Он опускается на землю и касается торчащего из земли кусочка шарфа. Мгновение — и Шан Цинхуа исчезает навсегда. Мобэй надеется, что там, куда он отправился, нет страданий. Мобэю так больно, что он надеется, что и сам умрёт здесь и сейчас. Он не настолько сильный, насколько все привыкли его видеть, и сейчас ему кажется, что он не выдержит. Изо всех сил Мобэй ударяет кулаком о ближайший толстый ствол. Кора царапает пальцы и костяшки, но так даже лучше — физическая боль слегка приводит его в чувства. Он достаёт из кармана телефон — на экран приземляются снежинки и капает немного крови из свежей ранки — и набирает 112. — Добрый день, — наверное, его голос слишком ровный для человека, который звонит в экстренную службу, но в голове Мобэя ни единой мысли кроме желания выполнить свой долг и сбежать, — Я бы хотел сообщить о найденных мной человеческих останках в лесополосе на юге города… Ему остаётся лишь гадать, пройдёт ли когда-нибудь этот белый шум в его голове. *** Где-то в другом месте и времени, в мире магии и героических подвигов в день первого снега произойдёт маленькое чудо — юный заклинатель по ошибке заговорит с принцем клана северных демонов. Они случайно соприкоснутся руками и вспомнят мир, которого никогда не существовало, и людей, которыми они никогда не были. И в этот момент нити их судьбы сплетутся в одну, чтобы больше никогда не разъединиться.