Третья луна Тамриэля.

Жизнь моя в убежище Тёмного Братства проходила нескучно. Я стала выполнять контракты, которые давал мне Винсент Вальтиери, с гораздо большим энтузиазмом. С каждым разом было всё интереснее. Я получила несколько контрактов на самых конченых негодяев, которые рыскали по улицам ночных городов в поисках наживы. Так, например, мне попался шепелявый аргонианин, который не так давно уже пытался меня ограбить. Убить его было приятно, вместе с его дружком каджитом. Уползая от меня в грязи, он вопил: «Ты сто делаес?! Гильдейские не убивают!» Мне доставило большое удовольствие молча на него смотреть, видя ужас и непонимание в его глазах. «На лицах скольких людей он видел тот же ужас, — думала я, вытирая нож, — когда также безжалостно грабил их в подворотне? Теперь и сам побывал на месте своих жертв.» Я чувствовала, что воздаю таким негодяям по их делам. Мне стало это нравится. Никто бы, как мне казалось, кроме меня не смог бы наказать этих людей. С чувством удовлетворения я возвращалась в убежище. В убежище же царила совершенно особенная атмосфера. Взаимодействие этих людей между собой и правда напоминали тёплые братско-сестринские отношения. Очива, как заботливая мамочка, всегда спрашивала у всех поспали ли мы, поели, напоминала ухаживать за оружием. «Да заключит тебя Мать Ночи в свои холодные любящие объятия,» — говаривала Очива всякий раз, когда провожала нас на задания. Её главным советом при выполнении контрактов всегда было: «Старайся в первую очередь сохранить свою жизнь. Если дела идут плохо, забудь о планах и наградах и просто убей жертву любым удобным способом. Контракт так или иначе будет выполнен, и жизнь твоя сохранена. А это важнее премий.» Она очень много тренировалась, оттачивая удары кинжалом, от чего фигуре её можно было только позавидовать. Контракты Очива выполняла редко, чаще занимаясь работой бумажной, как и Винсент, потому, наверное, и тренировалась, чтобы не терять форму. В звании она была Палач, вместе с её братом Тейнавой. А вот он на контракты ходил регулярно и всякий раз рассказывал, как он изощрённо расправился с той, или иной жертвой. Тейнава вовсе не был особенно разговорчив, но никогда не грубил, всегда был вежлив и обходителен. Мне повезло взять у него несколько уроков, как лучше и эффективнее обращаться с кинжалом. Тейнава показал места на теле, в которые бить лучше всего. Как охотник и стрелок, я и так это знала, но лук — совсем не тоже самое, что кинжал, немудрено растеряться от непривычки. Тейнава и Очива рассказали мне о том, как они вообще стали убийцами. — На путь тёмных ящеров нас поставил именно Люсьен Лашанс, — сказал Тейнава, — и вырастил нас, стал нам отцом. — Как понять «тёмные ящеры»? — Спросила я. — На родине аргониан, в Чернотопье, тех, кто родился под знаком Тени, изымают у родителей при рождении и отдают на служение Тёмному Братству. — Голос у Тейнавы был тихим, хрипловатым, но речь настолько чистой, что, не видя его лица, вряд ли можно было догадаться, что он аргонианин. — Юные тёмные ящеры обучаются искусствам скрытности и убийства и посвящают свою жизнь служению великому королевству Аргония. Все тёмные ящеры, дожившие до совершеннолетия, принимаются в Тёмное Братство, как полноправные члены семьи. Так было и со мной, и с Очивой. — Значит, вы всю жизнь вместе? — Да, — подтвердила Очива, — мы дети из одного яйца. — Речь её была также чиста, как у брата. — Так случилось, что нашими родителями были тёмные ящеры, но мы не знаем их имён. Кровное родство среди тёмных ящеров не особенно приветствуется. Нам повезло, что мы родились под знаком Тени. Мы, и ещё несколько детёнышей, попали в Тёмное Братство в Сиродиле как только смогли держать оружие, довольно рановато, но всё же. Люсьен занимался нашим воспитанием ещё до того, как стал хозяином этого убежища. Это было лет двадцать назад. — Сколько же тогда ему лет? Аргониане переглянулись, округлили глаза, посмотрели на меня, пожали плечами, синхронно, как один. — Ну, думаю, лет пятьдесят точно. — Ответила Очива, задумавшись. — Выглядит он молодо. — Отметила я. — Купается в крови своих жертв, — усмехнулся Тейнава, — некоторые думали, что он вампир, но Винсент развеял этот миф. Он-то понимает о чём говорит. Ящеры оба засмеялись. «К этим шуткам вообще можно привыкнуть?» — думала я, наблюдая за ними. Но несмотря на их эксцентричность, мне они казались вполне приятными и даже милыми. Особенно приятна была забота Очивы. «Последний раз ко мне так относился только Гиельс, — размышляла я, — ненавязчивая родительская забота без излишней опеки, граничащая между доброй дружбой и субординацией.» Это весьма подкупало. С Антуанеттой Мари я тоже нашла общий язык. Порой её бывало слишком много, но девушка была очень добродушная и искренняя. На первый взгляд никогда не скажешь, что такая может кого-то прирезать в уголочке. Мари девица ранимая, эмоциональная и безмерно тактильная. Обниматься, по-моему, она любила больше, чем говорить, а говорила без умолку. Как-то раз у нас зашёл с ней разговор о Ситисе и Матери Ночи. — Иногда, перед убийством, — тихо произнесла она, как по секрету, — Ситис говорит со мной. Он шепчет мне в ухо и наполняет моё сердце радостью от страданий и смерти. — Интересное восприятие, — хмыкнула я, — а Мать Ночи тебе случайно нигде не шепчет? — Ха-ха, что ты, сестра, тогда я была бы Слышащим! Мать Ночи может общаться со своим Слышащим на расстоянии. Представляешь, какая честь! — Интересно, как она это делает? — Мне тоже интересно. — Антуанетта в согласии закивала головой. — Всегда хотелось узнать, кто такая Мать Ночи на самом деле. Говорят, что это пожилая женщина, живущая где-то в Сиродиле. Что ты думаешь? — Мне кажется, — ответила я, — что вряд ли она человек. По крайней мере сейчас, даже если человеком она и была когда-то. — Но суть ведь именно в том, что Ситис явился к ней смертной. — Ага. И зачал ей детей. — Подняв брови, я усмехнулась. — Аж пятерых. Пустота. Чем, интересно, он их зачал? — Ты говоришь так, будто не веришь, — надулалсь Мари, — не хочешь же ты сказать… — Не хочу. Расслабься. Я шучу. Кто знает, может он вселился в смертного. Ну или его тёмное влияние столь велико, что позволило ему воплотиться на земле. Всё же я не совсем понимаю, по каким критериям он выбрал именно эту женщину. Все говорят «он её полюбил», но это никак не уточняется. Почему бескрайняя всемогущая Пустота хоть каким-то образом заинтересовалось одной смертной женщиной? — Я поняла, — усмехнулась Мари, — узнаю этот тон и эти слова, ты говоришь совсем, как Винсент. Понятно, почему он с тобой столько времени проводит, вы же просто идентичны. Вы, наверное, друг за другом даже фразы заканчивать можете. В толк не возьму, с чего она это взяла, хотя, мне было отчасти даже приятно это слышать. Хоть Антуанетта Мари намекала на нашу с Винсентом романтическую симпатию, что я решительно отрицала, но мне был ясен ход её мыслей. Многие в убежище замечали его особое ко мне отношение. И, конечно, моё к нему. Догадываюсь, что меня всегда выдавали мои гадкие ухи, которые бесстыдно краснели при виде этого вампира, чего нельзя было не заметить. Антуанетта находила такие моменты забавными и часто подтрунивала надо мной, мол я опять в облака улетела. Я не обращала внимания на это. Но самым интересным объектом для меня были Гогрон и Телиндрил. Всё убежище знало об их странных и довольно взбалмошных отношениях, но они категорически отрицали любую симпатию друг к другу, хотя абсолютно не скрывали того, что периодически проводят ночи вместе. Сам Гогрон хвастался мне, показывая панталоны Телиндрил. Какой стыд я испытала, только Ситис знает. Сама же Телиндрил чаще подшучивала над Гогроном на людях. Иногда это выглядело нарочито цинично, словно она специально хотела показать, что его чувства ей безразличны. «Забавный случай, — рассказывала как-то Телиндрил, — у Гогрона был однажды домашний кролик, словно ребёнок. Он так усердно нянчился с ним, что раскроил ему череп. Хи-хи-хи… Вот увалень.» Однако, как бы она не язвила в его сторону, обращалась к орку эльфийка всегда очень ласково, смотрела на него нежно, могла взять за руку, никого не стесняясь, что очень сильно контрастировало с её фразочками, по типу: «Олух ты, Гогроша, как есть олух, тебе голова нужна не для ума, а только чтобы шлем на ней красиво смотрелся.» Да и он не был мягкотелым. Её колкие шуточки Гогрон воспринимал либо равнодушно, либо смеялся, либо просто обзывал в ответ, делая вид, что это он так пошутил. Ко мне орк относился хорошо, по-братски, даже уважительно. Хоть я его и побаивалась немного, но этот мужик вызывал симпатию. А Телиндрил никогда не упускала возможность подёргать мои щёки. Она делала это и с Антуанеттой Мари, и та была в восторге. А вот меня это смущало. «Мне не жалко, — думала я, — но, тётя, пожалуйста, вы мне лицо растянете… Зачем?» И в целом она очень хорошо ко мне относилась, утверждала, что встреча со мной, а точнее яростное тисканье моих щёк, приносит ей удачу. «Смотришь на тебя, — сказала мне Телиндрил как-то утром, — и будто получаешь благословение самой Матери Ночи!» Это было вполне приятно, хоть и странно. Однажды я подслушала диалог этих двоих, когда Гогрон и Телиндрил думали, что одни. — Все говорят о твоём контракте, — с придыханием сказала босмерка, — тебе удалось не только ликвидировать цель, но и нескольких солдат Имперского Легиона! Потрясающе. Как ты справился с ними? — Да, ситуация немного вышла из-под контроля, — ответил орк, почесав затылок, — но ничего такого, с чем нельзя было бы справиться, как видишь. — Он нахохлился и приосанился. — Справится с ними было легко, куда там до меня каким-то легионерам, ха-ха! — О, Гогроша, какой ты… — Она со вздохом прильнула к орку, положив голову ему на плечо. — Лучший убийца. — Ну уж, лучший… не такой хороший, как ты… — смутился Гогрон, — стрелять я не умею и прятаться не люблю. Уверен, ты бы меня уделала. «Н-да, парочка… баран да ярочка, — подумала я, уходя от них подальше, — на людях значит друг другу надо обязательно позубоскалить, а вот наедине начинаются воркования. Не выглядит это романтичным. Скорее странным.» Но, всё же это было не моё дело. Ни я, ни кто-либо другой из убежища, не говорил им ничего по этому поводу. Они просто делали вид, что не замечают дурацкого поведения Гогрона и Телиндрил. Ну и, конечно, отношения ко мне не менял и М’Радж-Дар — сердитый кошак, который грубил, как оказалось, вообще всем. С Очивой только не огрызался, ей было достаточно сверкнуть глазами, как наглый усач прикусывал язык и прижимал хвост. С Винсентом, кстати, тоже он разговаривал достаточно вежливо, ведь заметно боялся его. Остальные даже не обращали внимания на его потуги кого-то унизить, ну, кроме Антуанетты Мари, которую он довольно часто доводил до слёз. Она девочка мягкая, любую гадость, сказанную каджитом, воспринимала очень близко к сердцу. Заступаться за неё я пыталась, но М’Радж-Дара не прошибёшь. — Защищаешь эту сопливую плаксу, — сказал мне кот, — делать тебе нечего? Уйди от меня, лопоухая, пока по ушам не съездил. — Да ты что? — Я подошла чуть ближе, серьёзно смотря на каджита. — Ну съезди. Давай! И? Чего ж ты стоишь? Ничего ты не сделаешь, кишка тонка, кудлатый. М’Радж-Дар на меня только шипел. А поняв, что меня никоим образом не дёргают его выпады, он перестал донимать меня и начал делать вид, что меня не замечает. А я и не пыталась с ним разговаривать. Как я и сказала коту при встрече, у меня было достаточно средств обеспечить себя саму. Донимать Мари ему похоже нравилось. И вообще, он получал заметное удовольствие, когда раздражал кого-то. Хотя кроме брани Гогрона и слёз Антуанетты он не получал в ответ больше ничего. Уведомитель Люсьен Лашанс в убежище не появился ни разу с тех пор, как я стала тут работать. Очива говорила, что его обязанности в Чёрной Руке занимают очень много времени, поэтому, тут он бывает редко. «Чем же он там таким занимается?» — задумалась я. Братья и сёстры отзывались о Лашансе с уважением, трепетом и даже опаской. «Я однажды видел, — рассказывал Гогрон, — как Люсьен разобрался с непокорным братом, который нарушил догматы. Я потом неделю отчищал кровь от своих сапог.» Таких рассказов я слышала достаточно от Тейнавы, Очивы и Винсента. Люсьен казался жёстким и жестоким, от чего знакомиться с ним ближе мне вовсе не хотелось. А Телиндрил вообще поведала довольно интересную историю своего вступления в семью: — На самом деле Люсьен не собирался меня вербовать, — рассказывала эльфийка смеясь, — он пытался убить меня. Мой отец хотел моей смерти и заказал меня Тёмному Братству. Я ускользнула от Люсьена и отплатила отцу за вероломство. Той же ночью ко мне явился Люсьен с предложением, от которого я не смогла отказаться. — Собственный отец заказал? — Мне эта история показалась и интригующей, и даже пугающей. — А я и не думала, что такое возможно. Сначала заказали, а потом завербовали. — Ой, да, мой случай особенный, — засмеялась босмерка, — но не такой уж и редкий. — Наверное, было очень обидно, когда ты поняла, что твой родной отец причастен к этому? — Обиднее было, когда меня изгнали из Валенвуда. — Телиндрил заметно взгрустнула. — Когда я убила отца… люди не поверили, что я сделала это из защиты и мести. Мне пришлось уйти. — Она удручённо вздохнула. — Честно говоря, я скучаю по высоким вязам Валенвуда. Но мой дом тут, и я безмерно благодарна Люсьену, что позвал меня и Матери Ночи, что приняла меня. Хоть об Уведомителе рассказывали разные неприятные, для меня, и сомнительные вещи, но отзывались все только положительно. Для каждого в этом убежище Люсьен Лашанс был примером для подражания, уважаемым и почитаемым начальником, и любим он был всеми в равной степени, как детьми. А у Антуанетты было к нему, пожалуй, даже слишком трепетное отношение. Она могла без умолку говорить о том, какой он прекрасный, какой чувственный у него голос, какой гипнотический взгляд и какой он вообще красавчик. «Как по мне, — думала я, косясь на Мари, — это всё равно, что сказать об обаятельности дурзога.» Мне казалось это странным, но я всё же сопоставила эмоциональность Мари, её впечатлительность, и поняла, что она довольно сильно влюблена в Уведомителя. Мне было её жалко. Но однажды от неё я услышала кое-что совсем странное. — Только никому не говори об этом. — Антуанетта прильнула ко мне, взяв меня под руку. — Однажды я займу место Очивы, нужно только подождать. — С чего ты это взяла? — Я взглянула на неё, округлив глаза. — Люсьен Лашанс мне сказал об этом. — Девушка с улыбкой вздохнула и мечтательно взглянула вверх. — Уведомитель с первого взгляда видит настоящий талант. «О, всё так плохо, — думала я, — надо же. Интересно, он это как шутку сказал, или вообще другое имел ввиду? Странно всё это.» Но я не стала ничего ей говорить, очевидно, что это бесполезно, и оставила своё мнение при себе. О Люсьене Лашансе говорил и Винсент, отзываясь о нём, как о прилежном, достаточно честолюбивом ученике, с собственной смекалкой и пытливостью. Да, как оказалось Люсьен обучался у Винсента Вальтиери когда-то. Но это было очень давно. В целом, как о начальнике, Винсент не мог сказать ни плохого, ни особо хорошего про Люсьена. Единственное, что меня слегка насторожило, когда Винсент сказал: «Доверять слепо Люсьену Лашансу может только глупец, или не опытный. Ты не глупа, а с опытом, я помогу.» Что конкретно он имел ввиду, объяснять вампир не стал, многозначительно молча улыбнувшись. С Винсентом общение в целом складывалось замечательное. Это были настоящие доверительные дружеские отношения, которых мне так не хватало. Он справлялся о моём самочувствии всякий раз, когда я возвращалась с задания, и всецело помогал с контрактами. Винсент подбрасывал идеи, как лучше подобраться к той, или иной цели, но я и сама с удовольствием простраивала план действий, советуясь с ним. Винсент писал мне подробные записки о целях, порою прилагая гончие листы, что для меня было даже более весомым аргументом, чтобы убить их. И, конечно, он не забывал о моих маленьких пристрастиях и иногда подкидывал мне сладкие рулеты, яблочные пироги или ватрушки, что меня безмерно радовало и заставляло краснеть. В процессе этого общения, я находила моменты задать столь интересующие меня вопросы касательно вампиризма. От него я узнала кое-что о способностях вампиров: иммунитет к ядам, повышенные как физические, так и магические силы. Винсент рассказал о довольно интересной способности, которую назвал «обольщением». «Вампиру будет достаточно встретиться с тобой взглядом, чтобы ввести тебя в транс, — рассказывал Винсент, лукаво улыбаясь, — а дальше, как ему заблагорассудится. Может увести тебя за собой и сделать трэллом, а может тихонько испить твоей крови в подворотне и там и оставить. Вот только способность эта не простая. Много сил уходит на концентрацию такого гипноза. Я вовсе не люблю ею пользоваться. Тем более, способность эта работает эффективнее, если перед этим не питаться несколько дней. Плохая идея, так и сорваться можно.» Мне интересно было слушать Винсента, хоть я и побаивалась спрашивать, не хотела его обижать или злить. Но всякий раз, вместо злости или недовольства, я, наоборот, видела умиление на его лице. Так, когда я спросила Винсента о том, как он всё-таки питается, он расплылся в улыбке, смотря на меня по-доброму. — Мне приятно, что ты спрашиваешь, Мира. — Голос его, нежный и протяжный, в очередной раз заставил меня краснеть. — Вот как, — растерялась я, чувствуя жар, — так ты ответишь? — Конечно. Даже покажу. Винсент подошёл к своему сундуку, открыл ключом, что был у него, и вынул оттуда бутылочку, после чего поставил её на стол. Небольшой бутылёк, очень красивый на вид, полупрозрачный. Внутри виднелась красная жидкость, напоминающая кое-что конкретное. — Это что, — спросила я изумлённо, — кровь? — Нет. — Винсент снисходительно усмехнулся. — Это кровавое зелье. Тебе пить не стоит, отравишься. А мне — в самый раз. — Прямо зелье? — Я схватила бутылочку и стала её разглядывать. — Его прям варят из чего-то? И без настоящей крови? — Ну, не совсем без крови. Мне хватает одного небольшого образца крови, взятого с живого тела, буквально палец проколоть достаточно, чтобы получить нужное количество. Как ты понимаешь, убивать при этом никого не нужно. С этим мне без вопросов могут помочь тёмные братья и сёстры. — Это же гениально! — Мне трудно было поверить, но я и правда держала в руках флакон с имитацией крови. — Я тоже так подумал, когда один мой друг, вампир, живущий в Скайриме, рассказал мне об этом своём изобретении. — Винсент, взяв у меня бутылочку, уложил её к себе в сумку. — На вампиров не действует магия Восстановления, а постоянно искать, где бы подкрепиться, я считаю просто унизительным. Выискивать всю ночь достаточно крепко спящих людей, чтобы пить из них по капли, дабы сохранить их жизни и невзначай не заразить… Так муторно. Я тратил на это целые ночи. Да и убивать людей ради крови… Так могут только животные. — Вампир скривился от отвращения. — Гадкие и мерзотные животные, называющие себя вампирами, живущие в пещерах, в канализациях… Отвратительно. И смерть от укуса этой падали общества самая паскудная. Я считал так до вампиризма, считаю так и до сих пор. Очень соболезную тем, кто умер от рук этих тварей, и ещё больше тем, кто заразился от них. — Голос его дрогнул, на лице отразилась скорбь, он говорил без капли сарказма, совершенно искренне. — Я, наверное, сказал лишнего. Прошу за это извинить. — Нет, почему же? Я понимаю, что ты имеешь ввиду. — Я мягко погладила его по плечу. — Быть вампиром, наверное, совсем трудно? — Ах, ну, в целом, нет. — Лицо Винсента стало вновь добродушным, и он со сдержанной улыбкой на меня посмотрел. — Человек ко всему привыкает. Особенно за столько лет. Я уже и не помню тех чувств, что испытывал, будучи человеком. Сейчас не вижу особой разницы. Долгая жизнь меня вполне устраивает. Это опыт, это знания. Но вот, только нужда употребления крови меня всегда слишком затрудняла. Мой друг буквально спас меня, научив готовить это зелье. Также я делюсь им с другими вампирами, готовыми отказаться от живой крови, в угоду мирного сосуществования с людьми. Я единственный, кто может приготовить данное зелье, тем я и ценен для многих вампиров, старающихся держаться на плаву в светском обществе Сиродила и не выдать своей натуры. — Ого, значит, ты не только для себя его делаешь. А кому ещё? — Полагаю, ты знакома с Графом Янусом Гассилдором? — Приходилось иметь знакомство с ним. И да, мне известно, что он вампир. Неужели для него? — Именно. — Винсент слегка кивнул, прикрыв глаза. — Для Его Милости и его жены. А также для некоторых других особ. Ведь я не единственный, кто проводит у Графа Гассилдора вечера. Он произнёс это слегка чванно, что показалось мне забавным. Я хихикнула, на что получила немой изумлённый взгляд. — Ты такой чопорный, когда так разговариваешь. — Я прикрыла рот рукой, стараясь сдерживать свою смешинку. — Ох, хе… Надеюсь, это не отталкивает? — Винсент тоже усмехнулся, лицо его стало чуть проще. — Вовсе нет, — ответила я, — мне даже нравится. — Нравится? Почему? — Не знаю. Просто нравится. Ты бесхитростный, даже при всей твоей чинности и собранности. Даже когда ты циничен, ты говоришь без злобы и безо лжи. — Я смотрела ему прямо в глаза и пока говорила, чувствовала, как нарастает жар в моих щеках, как он переходит на уши и вот уже я ушей не чувствую от огня на них, а сердце сжалось, но я всё ещё смотрела на него. — Вот и вся причина. — Бесподобно. — Вдруг произнёс он, также безотрывно смотря мне в глаза. — Луна моя. С тобой приятно говорить. — С тобой тоже, Винни. Лишь произнеся это, я осознала, что проговорилась, что не хотела так называть его, боялась, что ему это не понравится. На его лице вдруг отразилось замешательство. Я со стыдом отвела взор. — Как ты назвала меня? — Спросил Винсент растерянно. — Прости, оно просто вырвалось. — И теперь я сгорала уже не от смущения и трепета, а от стыда. — Больше не повторится. — Нет, что ты, мне это… понравилось. — Он коснулся моего лица чуть тёплой рукой и повернул к себе. — Правда? — Правда. Меня три сотни лет так не называли. Ты меня словно в прошлое вернула этим. Спасибо. — Значит ты не против? — Конечно, нет. Это одобрение было мне так нужно. Сколько раз я ловила себя за секунду до того, как произнести это: «Винни…» От этого имени, произносимого мысленно, по телу шли мурашки, наступала приятная дрожь, слегка холодели пальцы, но так трепетало сердце. А теперь, я могу вслух его так назвать, и от этой мысли становилось ещё приятнее. Я пришла в спальню в совершенно волшебном мечтательном настроении. Ложась спать, обнимая подушку, я думала только о Винсенте. Утыкаясь носом в подушку, вспоминая аромат его одежды, размышляла: «Неужели я и правда влюбилась? Похоже на то… Ну что мне теперь-то с этим делать? Нет, надо успокоиться и остыть. Может, ему это не интересно… Не узнаешь, пока не спросишь. Нет. Не буду пока спрашивать. Вдруг, это временное наваждение и оно пройдёт.» Пытаясь уснуть, я куталась в одеяло. Всё же, даже летом, тут было зябко по ночам. Это ведь всё-таки подземелье. Но вдруг услышала фырканье и лёгкий писк. Перед своей кроватью я увидела этого крыса, который был в убежище, как питомец. «Завели же крысу, — угрюмо буркнула я, — не смотри так на меня, не лезь сюда, даже не думай. Вон там Гогрон спит. Он наверняка тёплый. Иди грейся к нему. Ко мне не подходи.» Я развернулась в обратную сторону, чтобы не видеть крыску, и услышала отдаляющееся цоканье коготков по каменным плитам. Этой ночью мне вдруг снова снился Вварденфелл и Красная Гора. От вида этой горы у меня во сне случилась паника, которая сохранилась даже при пробуждении. Я не понимала, что это вообще значит и мне не хотелось думать об этом. Я заставила себя снова уснуть, стараясь заглушить панику, вызванную невнятным сновидением.