Третья луна Тамриэля.

— Я тут услышал наверху какой-то шум, — вдруг вспомнил Винсент, — это там не Антуанетта кричала? — А, она самая, — усмехнулась я, — на М’Радж-Дара. — Вот тебе на. — Винсент недоумённо поднял бровь. — А что, собственно, случилось? — Ну, мы шли в спальню, а там… Гогрон и Телиндрил были немного заняты… — Ага. Я понял. Они опять не закрыли дверь. — Да. И Мари возмущалась так, что даже на М’Радж-Дара попёрла, который в очередной раз попытался её задеть. Кошак побежал жаловаться Очиве, но не успел. Все разбежались. — Чую, Гогрон от Очивы завтра взбучку-то получит. — Винсент слегка скривился. — Им было велено посещать ради своих утех гостиницу. Какое безобразие. — Странные они, — хмыкнула я, — они отрицают, что у них отношения, при этом… м-да… — Я вообще такого не понимаю. — Он говорил вроде и спокойно, но при этом возмущался. — Ведут себя подобно глупым отрокам. Ох, ладно, не слушай меня. Во мне говорит старик. — Какой ещё старик? — Самый настоящий. — Винсент усмехнулся. — Не забывай, мне три сотни лет. — Каким бы старым ты не был, — возразила я, — я вижу тебя молодым. И дело не во внешности, отнюдь. Хотя, быть может, в ней тоже, но не всецело. — Ну-ка, ну-ка. — Он, с интересом глядя на меня, подпёр рукой подбородок. — Поясни-ка. — Ну, как тебе сказать. — Я призадумалась. — От стариков я чаще слышу что-то вроде: «А вот в наше время было лучше! А вот вы сейчас совсем живёте неправильно!» Или, что ещё хуже: «Я жизнь прожил и знаю, поэтому я умный, а ты живёшь меньше, поэтому ты тупой!» И всё этом духе. Хотя, зачастую, все эти «прожившие жизнь» и жизни-то не видели. Занимались всю жизнь одним ремеслом и дальше своего села ничего не видели. Такие больше всего жизни учат. Нет, не все пожилые так мыслят. Именно поэтому я и не всех пожилых готова назвать стариками. И тебя бы стариком я никогда не назвала. Винсент очень внимательно смотрел на меня. На его лице было удивление, заинтересованность, было заметно, как ему приятно слышать то, что я говорю. Вдруг он мягко усмехнулся и опустил взгляд. — Интересные рассуждения, — томно сказал он, — разумные. Сочту за комплимент, Луна. О тебе бы я сказал примерно схожее. Ты совсем не ассоциируешься у меня с теми, кого я считаю безнадёжно молодыми и малодушными. Мудрость твоя не по годам развита, независимо от эрудиции. Твоя проницательность и рассудительность — вот черты, которые мне безмерно нравятся. — Сочту за комплимент, Винни. — Я скромно захихикала, почувствовав жар на щеках и ушах. — При этом ты невероятно мила, непосредственна, своеобразна. — Винсент внимательно рассматривал меня. — Тебя интересно изучать. Я понял, что ты не скучна, как только осознал, что тебе удаётся удивлять меня раз за разом. Сколько женщин я знал… — Вдруг он замолк, стал серьёзен и отвёл взгляд. — Не важно. Это уже не к месту. — Нет уж, — сказала я твёрдо, — раз уж начал, продолжай. Я слушаю. — Не думаю, что ты хочешь это слышать. — А если хочу? Винсент серьёзно глянул на меня, как и я на него. Мы играли так в гляделки несколько секунд, пока он не смягчился и не вздохнул. — Скажем так, — начал он, — за долгие, долгие годы, я не встречал человека, который бы меня впечатлил и заинтересовал больше, чем те, с кем я делю кров последние две сотни лет. Они семья, как принято говорить здесь. И только. Порою мне сложно найти даже собеседника. А что касается… хм… отношений? — Винсент поджал губы и нахмурился. — Эта роскошь доступна только тем, кто ещё в них не разуверился. — А ты, значит, разуверился? — Сложно сказать. Не могу назвать отношениями то, что бывало у меня. Отношениями такими, какие мне хотелось иметь раньше. Очень давно. — А как это было у тебя? — Я бы не хотел… — Он печально глянул на меня. — Не хотел бы, чтобы ты думала обо мне, как о… — Никак я не думаю, — возмутилась я, — я уже сказала тебе, как воспринимаю тебя! Что, по-твоему, крамольного я могу узнать о тебе, что может заставить меня думать иначе? — Беспорядочные связи. — И что? — Я пожала плечами. — Меня это как-то должно удивить? Тебе три сотни лет. Что тут ужасного? Винсент задержал на мне спокойный взгляд красных глаз, затем, прикрыв веки, усмехнулся и посмотрел в другую сторону. — Я могу быть с тобой откровенным, если ты так этого хочешь. — Хочу. — Как скажешь. — Винсент отпил ещё вина из кубка, выдержал паузу и вздохнул. — Это не хвастовство ни жалоба, ни злостный упрёк в чью-либо сторону. Это всего лишь мои наблюдения. Когда-то я считал, что в отношениях главное это только чувства, взаимопонимание… и так далее. Потом я стал думать, что секс куда интереснее всех этих сложностей. Потом пришёл к абсолютно циничным выводам о том, что секс — это не больше, чем генитальный контакт двух особей с целью получения полового удовлетворения, а также для продолжения рода. — Он пустым взглядом смотрел куда-то в сторону, держа в руках кубок. — Этим я отбил у себя какое-либо желание искать близости. — Много у тебя было женщин, — тихо произнесла я, — прежде чем ты пришёл к таким выводам? — Сказать «много» — не сказать ничего. Я проводил время со стольким количеством женщин, что сейчас не вспомнил бы даже их лиц. — Винсент не смотрел на меня, продолжая искать взглядом, за что бы мог зацепиться где-то в стороне. — Зачастую это могли быть девушки с заниженными моральными принципами, а то и вовсе падшие женщины. Мне было безразлично. Мне казалось это весело. Я довольно быстро поборол желание впиваться им в шеи во время соития, сам процесс сношения доставлял гораздо больше удовольствия, чем просто перекус. Нет, убить во время коитуса я пробовал, в частности при выполнении контракта, но это другое. Убивать женщину в столь беззащитном состоянии, это низко даже для такого чудовища, как я. Действительно я наслаждался процессом, также, как и любой смертный. Однако, слишком быстро осознал, что мне перестало это нравится. Вернее, я не получаю удовлетворения эмоционального. — Он глубоко вздохнул, опорожнил кубок до конца и поставил его на стол. — Что вообще есть секс? Низменная потребность? Или напротив, физическое выражение возвышенных чувств? Что есть близость? Просто приятное ощущение? Или быть близким с кем-то не только телом, но, в первую очередь, душой? Секс без обязательств, без интереса, без каких-либо чувств казался мне свободой. Но потом я всерьёз задумался о том, а хочу ли я такой свободы? Она мне нужна? Или я в этом ищу чего-то другого? За неимением любви, душевной привязанности, присутствия того, кто понимает и принимает тебя таким, каков ты есть, я пытался заменить это телесными ощущениями, искренне не понимая, почему с каждым разом мне становится только хуже. Это ведь так легко — раздеться. В постели мы слабы, обнажены буквально, уязвимы, и все чувства и эмоции тоже лезут наружу. Но это ничего не даёт, только усугубляет и без того тёмный тлен. Я понял, что больше мне это не интересно. Удовольствие поблекло, наступила скука, а потом и неприязнь к самому себе. Я пытался позже заводить отношения, но долго они не длились. По разным причинам, в основном всё сводилось к тому, что я ничего не чувствовал к человеку и не желал его мучить. Вот и вся история. Прозаичная до пошлости. Я понимала, о чем он говорит. Я сама испытала похожее чувство, когда пыталась найти поддержку в том, кто испытывал ко мне безответную симпатию. Но мне стало так тоскливо от этого. Такая пустота вдруг ощутилась в душе, что появилось желание заплакать от безысходности. «Понимаю, — думала я, — ты всё-таки чувствуешь себя одиноким. Мне знакомо это и… я боюсь этого. Боюсь быть одинокой. Раньше не боялась. Раньше меня волновало другое… Но с тобой я не ощущаю одиночества… поэтому и хочу быть рядом. И, мне кажется, что и тебе тоже легче, когда рядом я…» Я не могла озвучить ему этих мыслей, удержав в себе слёзы, сказала иначе: — Мне, может, и не слишком близко чувство этой скуки, когда… всё это перестаёт приносить какое-либо удовольствие, — произнесла я смущенно, — но я всё понимаю. Даже теоретически представив, что я могла бы испробовать беспорядочные свободные отношения, меня бы это точно не радовало. — А ты выбираешь довольно деликатные выражения, милая, — заметил Винсент, усмехнувшись, — нет, Мира, всё куда хуже. Держу пари, тебя бы это сломало. Ты слишком чувствительна для такого. Тебе нужно любить. Взаимопонимание для тебя куда важнее и милее, чем что-либо ещё. Близость духовная, при этом, для тебя не отделима от близости телесной. Это так прелестно. И так грустно. — Почему грустно? — Потому, что как раз с любовью тебе не везёт. — Вот, как ты считаешь. — Разве я не прав? — Винсент наконец посмотрел на меня. — Один твой возлюбленный, будем считать, погиб. Другой мужчина, что появился в твоей жизни, не был тебе нужен. Это и правда очень грустно. — А может быть, появится ещё кто-то? — Тогда это ещё грустнее. — Но почему?! — Потому, что такие, как ты любят слишком самоотверженно. — Голос его слегка дрогнул, хотя он и пытался оставаться спокойным. — Отдают себя полностью, не оставляя ни капли себе. Это главная причина, по которой тебе было так плохо, когда не стало того, кого ты любила. Это и причина столь долгих мучений. Ты потеряла собственное «я» в этих чувствах, растворилась в человеке. Может и он чувствовал тоже самое к тебе, не знаю, мне, к сожалению, не довелось знать Мартина Септима лично. Но тебя я узнал хорошо, чтобы понять это. Так любить не стоит. Надо оставлять себя себе. А иначе, всякое в жизни бывает, можно вообще не пережить непредвиденных сложностей. — Какие же сложности, по-твоему, я могла бы не пережить? — Например, неразделённые чувства. Этот его ответ меня кольнул. Я просто смотрела на него, осознавая, как глупо выгляжу. Не могла понять, обидно мне, или просто грустно. — И что ты хочешь этим сказать? — Спросила я тихо. — Ничего. Просто хочу, чтобы ты себя поберегла. — Взгляд его был печальным, тон голоса мягким, он не казался отрешённым, хотя, похоже, старался изобразить именно это. — Любовь такая ужасная вещь. Сначала тебе хорошо, но недолго. А потом, одно из двух, либо трагедия, либо скука. Ни того, ни другого я тебе не желаю, поверь. — Разве третьего не дано? — Я ощутила, как режет глаза, было неприятно от его таких слов. — За триста лет мне так не повезло. — Винсент вновь отвернулся. — Но, кто знает, вдруг ты и правда благословлена богами. К чему была эта фраза я так и не поняла. Чтобы не заплакать, я тоже отвернулась. Не знаю, что меня так задело. Возможно, тот цинизм, что слышался в его словах. На него обиды не было никакой. Я лишь понимала, что влюбилась, а шансов сказать об этом у меня не было. Понимала, что если скажу, то могу в ответ получить что угодно: циничную насмешку, печальные отговорки или просто холод. Холод, которого я безмерно боялась. Холод, который бы меня точно убил. Мне так не хотелось. Проще было оставить это при себе. — Глумишься? — Угрюмо сказала я. — Нет. Не хотел обижать. Не бери в голову, ладно? — Голос Винсента приобрёл тот тон, который мне больше всего нравился, мелодичный и нежный. — Такой злобный старик, как я, вряд ли сможет дать хороший совет или оказать правильную поддержку. — Твоя поддержка мне помогает, но, когда ты ехидничаешь… это обидно. — Прости. Согласен. Было лишним. Я не знала, как вести себя дальше и решила уйти, чтобы не разреветься при нём. Молча поднявшись из-за стола, я было направилась к выходу, но Винсент остановил меня. Он взял меня за руку и притянул к себе, прижал к груди, обхватив руками, так бережно, как нечто самое в жизни ценное. Он молчал и гладил меня по спине. Объятия эти меня словно исцелили. Я сама его обняла, прижавшись к нему сильнее. Запах его дублета меня снова задурманил. Слёзы мгновенно отступили. Наступило спокойствие. «Винни, — повторяла я в мыслях, — Винни, как хорошо рядом с тобой.» Но не могла это произнести. Хотела, но не могла решиться. — Мира. — Наконец молвил Винсент в полной тишине. — Да, Винсент? — Я так давно не чувствовал тепла… душевного. Той самой близости, которой хотел. Ни с другими вампирами, ни с братьями и сёстрами… ничего похожего. Только частично. Но с тобой иначе. Это то, что я хотел тебе сказать. Мне с тобой очень… приятно. Извини, если был… резок или груб… знаю, я порою бестактен. Ты единственная, перед кем я искренне извиняюсь за это. — Не стоит. Всё в порядке. — Я пальцами вцепилась в его одежду, прижимаясь крепче. — Мне с тобой тоже… приятно, Винни. Я вдруг ощутила, как он усмехнулся, погладив меня по голове. — Каждый раз, когда ты произносишь это, я хочу попросить тебя так не называть меня, но… язык не поворачивается, ибо мне это нравится. Вызывает странное, но очень тёплое чувство в сердце. Я даже чувствую, что жив. Спасибо. — Значит, мне продолжать так называть тебя? — Да, Луна. Пожалуйста. — Как скажешь Винни. А ты называй меня Луною. Мне так это приятно. — Всё, что хочешь, Луна моя. От этих слов я ощутила такое тёплое чувство в груди, что слёзы вновь захотели вырваться, но уже совсем другие. Щёки горели так, будто мне их шерстью натирали, а ушей я уже и не чувствовала. — Мира, — вдруг сказал Винсент, отпуская меня из объятий, — я хочу кое-что отдать тебе. И если ты примешь… Я буду счастлив. — Что же? Винсент снял со своего дублета фибулу, ту самую, серебряную с лунным камнем в виде полумесяца, и, глядя мне в глаза, приколол её на мою куртку. Я не могла отвести от него взгляд. Из головы исчезли все мысли, чувства обострились до предела. — Как же, — наконец произнесла я, — она ведь… — Дорога мне, как память. — Винсент нежно улыбнулся, мягко коснувшись моей щеки. — А ты дорога мне, как человек. Прошу, не отказывай мне в этом маленьком капризе, хочу оставить её у тебя. — Хорошо, Винни… Я буду её беречь. — Я знаю, Луна моя. Этот жест я безмерно ценила. Кончиками пальцев я коснулась холодного гладкого камня, думая о том, что в жизни не получала подарка ценнее. — Я… наверное пойду… — Я смущённо опустила глаза. — Уже так поздно… А, возможно рано… Я не знаю. Мне бы… — Поспать? Конечно. Тебе нужен отдых. А мне надо закончить работу. Я молча двинулась к двери, но Винсент окликнул меня вновь: — Мира, надеюсь, я тебя не обидел? — Нет, Винни, что ты, — я завертела головой, всё ещё касаясь рукой фибулы, — нет-нет. Всё хорошо. — И, то, что я упомянул Мартина, надеюсь, не слишком задело тебя? — Всё в порядке, Винсент, правда. Это не может задеть меня. — Значит, ты уже пережила? — Думаю, да. — Это хорошо… Я ушла спать. Но разве уснёшь, после такого. Я провалялась несколько часов, пока все остальные не проснулись. На следующий день я была очень вялая. Ушла из убежища, дабы просто побыть одной в своих размышлениях. А из головы не уходила мысль о том, что мне вообще делать. «Я влюбилась и теперь не знаю, как мне быть с этим, — рассуждала я, сидя в тени деревьев городского парка, — сказать ему об этом? А зачем? Но если не скажу, то я просто не смогу нормально в глаза ему смотреть. — Я вертела в руках фибулу, что получила в дар от вампира этой ночью. — Такая красивая. Изящная… Почему он решил отдать её мне? Что он этим хотел сказать? Мне кажется, что есть вероятность… Он, возможно, тоже испытывает чувства ко мне, куда большие, чем просто симпатия. Ох… это так сложно… Или легко? Просто спросить? Просто сказать? А если я не так его поняла? А если он меня не так поймёт?.. Я ведь не хочу, чтобы он подумал, что я схожу по нему с ума… Хотя… От правды недалеко. Но я вернее сойду с ума, если не признаюсь в своих чувствах…» Я так потерялась в своих мыслях, что просто уснула только от того, что не спала совсем, и моё сознание уже само угасало, мне даже ничего не снилось. Проснулась под вечер, от того, что какой-то прохожий заметил, что я сплю прямо на улице, спросив меня, не нужна ли мне помощь. Опомнившись, я поняла, что проспала весь день. Но идти в убежище мне не хотелось. Немного болела голова, было неловко и из-за Винсента, и из-за того, что просто уснула в черте города. «Какая же глупость, — с досадой думала я, — надо же было уснуть в парке…» Лучшая мысль, что пришла мне в голову — пойти искупаться. Я вышла за город, неспеша по лесу побрела до ближайшего озера. Пока шла, мысли мои были только о Винсенте, ни о чём другом и думать не могла. У озера не было ни души. Погода была безветренная, воздух тёплым, между деревьями роями летала назойливая мошкара. «А если я всё же признаюсь, — раздумывала я, — что будет? Что мне важнее, признаться, или получить одобрительный ответ?» Я пришла к берегу озера, в глади которого отражалось ещё не потемневшее небо, розовые от заката облака и верхушки деревьев. Я неторопливо стягивала с себя одежду, продолжая размышлять: «Пожалуй, услышать от Винсента слова на вроде: «у меня нет к тебе таких чувств» — мне было бы тяжко. Но, думаю, стало бы проще. Ведь куда хуже мне сидеть и перебирать всё это в мыслях, гадая о том, что он ко мне чувствует.» Никакого купального костюма у меня не было, а плавать в белье мне не хотелось. Я разделась донага и пошла к воде. «Выходит, как бы то ни было, лучше признаться… ой мама… — Я вскрикнула от холодной воды, но не остановилась. — Х-холодно… З-значит лучше сказать всё, как есть… ой-ой-ой…» Тело покрылось мурашками, мысли спутались, я решила не мешкать и окунуться с головой, чтобы быстрее привыкнут к холодной воде. Задержав дыхание, ухнула в воду, отплыв чуть дальше. Из головы моей ушли вообще все мысли, я чувствовала лишь холодную, но приятную воду, которая захватила всё моё тело, и я спокойно зависла в толще воды, расслабляя разум и сознание. Это меня взбодрило. Я вынырнула с чувством восхищения и обновления. Стало в разы легче и приятнее. Вдруг на берегу я увидела знакомую фигуру, это была Телиндрил, она махала мне рукой. Я махнула ей в ответ и подплыла ближе. — Как водичка, сестра? — Спросила она бодро. — Холодная, но восхитительная! — Радостно сообщила я. — Можно к тебе? — Нужно! Телиндрил довольная стала шустро стаскивать с себя одежду. Худощавая длинная босмерка быстро оголилась, так как тоже не хотела мочить бельё, и кинулась ко мне в воду. В убежище она всегда носила капюшон, сейчас же я наконец смогла разглядеть, что у неё светлые волосы, которые были убраны в тугую шишку на макушке. Она весело и непринуждённо плюхнулась ко мне. — О да-а-а-а, — протянула она с лёгкой дрожью в голосе, — прекрасная водичка! Восхитительно. — Ещё бы! Мы ещё поплавали недолго. Я нашла Телиндрил достаточно весёлой и игривой, мы поплескались, посмеялись, совершенно забыв обо всех неприятностях и сложностях этой жизни. Так было здорово. Всласть накупавшись, мы вышли на берег и стали обсыхать на тёплом, летнем, вечернем воздухе, когда жара дневная спала, а ночной холод ещё не наступил. Я намочила волосы и решила их распустить, чтобы они скорее высохли. Сизые локоны мокрыми змеями облепили мои плечи и спину. Сестра же распускать волосы не захотела. Телиндрил была уже не юной, но очень красивой женщиной. Изящное стройное тело, с небольшой грудью и узкими бёдрами очень красиво смотрелось в тусклых вечерних сумерках. Сидеть с ней было приятно. Над озером проплавливали луны, увидев которые я подумала о Винсенте и в груди разлилось тёплое чувство такого простого повседневного счастья. — Давно я так не веселилась, — отдышавшись сказала Телиндрил, — спасибо. Надеюсь, ты не в обиде за вчерашнее? — Да нет. — Я махнула рукой. — Я точно нет. А вот Мари была на ярости. — Понимаю. Неловко вышло. Признаю. — Что всё-таки у вас с Гогроном? — Я серьёзно, без доли насмешки, посмотрела на сестру. — Да я и сама не знаю, — пожала она плечами, — он говорит, что без меня жить не может… Но очень стесняется того, что все будут знать, что мы пара. — Странно как-то… А ты сама? — Я его очень люблю. И он это знает. Мне нравятся такие отношения. Что мне ещё нужно? — Разве что капельку адекватности? — Я усмехнулась. — Или хотя бы дверь за собой закрывать. Никто ведь не против. — Хах… да уж, это точно. Мне стыдно, прости. — Извинитесь перед Мари и Очивой и не делайте так больше, в чём проблема? — Ты права, ни в чём. — Она глубоко вздохнула, посмотрев на луны. — Как вы поняли, что вас друг к другу тянет? — Да, как-то случайно. Просто однажды поддались страсти… Проснулись вместе. С тех пор глаз друг с друга не сводим. — И вы говорили, что любите друг друга? — Конечно. Как же без этого? Сказать о своих чувствах важно, как минимум, чтобы человек знал, что у тебя на душе. А что ему с этим потом делать… Пускай сам решает. Но его решение тебе придётся принять, каким бы оно не было. — Резонно. Её мысли меня навели на собственные размышления: «Пожалуй, она права. Стоит объясниться. Если он чувствует хоть каплю что-то похожее, что и я, то я буду на седьмом небе от счастья! Но нет, не буду торопить событие. Он и наоборот может сказать, что не видит во мне никого, кроме друга… младшей сестры… Скорее уж внучки. Эх. Ну не вижу я в нём старика! Как бы он не думал. Да, он слегка чопорный, эмоции у него бывают деревянные, но он и искренен, и мил… Винни… как же ты нравишься мне. Вот такой. Какой есть. Особенно, когда ты так внимателен ко мне, когда ты обнимаешь меня, улыбаешься.» Я мечтательно вздохнула, вспоминая его нежные объятия. Волосы мои так и не высохли, я решила их не завязывать. Немного ещё обсохнув, мы стали собираться домой. — А ты красивая, — сказала Телиндрил, надевая бельё, — такая фигуристая, прям загляденье. А какие волосы, длинные, густые, цвета красивого. — Спасибо, — я улыбнулась, — ты тоже красивая! — Да чего там я. Ноги — палки, груди нет, талия вровень с плечами. Где тут красота? — Это Гогрон тебе так говорит? — Я недоумённо подняла бровь. — Что ты, нет, — она замахала рукой, — так мне отец всегда говорил. Гогроша наоборот говорит, что я изящная, как серна. — Вот и слушай Гогрошу своего, — утвердила я, — твой мужик херни не скажет. — Ты сказала слово в слово, как бы выразился он. Мы единодушно рассмеялись. «Подумать только, — размышляла я, — как можно собственной дочери такое говорить? Хотя, не удивительно, он убить её хотел. Что же за отец у неё был ужасный?.. Хотя, мой-то был не лучше. Я всегда у него была паршивым гуаром. Но не был он мне отцом. Я всегда хотела отвязаться от его дурацкой фамилии, а я к ней и не принадлежала вовсе. Ха! Хотя фамилия матери мне тоже к чёрту не нужна… Мира Дрэн?.. Фу… Не. Мира. Просто Мира. Самое лучшее. Хотя, мне всё-таки интересно было бы узнать имя своего настоящего отца. Винсент сказал, что это был бретон… Выходит, я отчасти и сама бретон?..»