Кленовый лист

      Лёгким движением руки, кисть оставляет за собой идеальную, нежно–голубую линию, которая знаменует окончание двухдневной работы. Антон тихонько выдохнул, обмакнул кисть в стаканчик с мутной водой, затем в специальный растворитель, и аккуратно протёр тряпочкой кончик. Положив предмет на табуретку рядом с красками и палитрой, студент оглядел аудиторию. Большая часть одногруппников ещё пыхтели над своими шедеврами: кто–то с энтузиазмом, а кто–то на отвали. Не все любят писать пейзажи, но в вузе нет слова «не хочу». К слову, Антон ранее тоже не испытывал симпатию к пейзажам, больше любил писать портреты, углубляясь в эмоции изображаемых людей, однако с приходом нового преподавателя живописи всё изменилось.              На замену пожилому мастеру, которого все уважали за профессионализм и добрый характер, пришёл молодой преподаватель. Поначалу студенты отнеслись к этому скептически, однако Арсений Сергеевич, так зовут нового преподавателя, развеял их сомнения. И затуманил голову Антону. – Ты как всегда быстрее всех, – Антон почувствовал, как на его плечи опустились две тёплые ладони. – Вот здесь я вижу лишнюю тень, – преподавать чуть нагнулся, указывая на ошибку. – А в остальном отличная работа. Придраться к тебе или нет? – улыбнулся он и вновь выпрямился. Антон запрокинув голову, посмотрел на Арсения Сергеевича снизу вверх и кажется перестал дышать. Он вообще забывает это делать рядом с ним.       Новый преподаватель живописи поселился в его голове с самого первого занятия и покидать её не собирается. Антон всегда бежит на его занятия окрылённый и вдохновлённый, не замечая, как летит время. Ему нравится в Арсении Сергеевиче всё: голос, идеальные черты лица, голубизна глаз, стройная талия, одеколон напоминающий лесную чащу после дождя, кисти рук на которых отчётливо видна каждая жилистая вена и чёрные, как смоль волосы. Всё. Он идеальный. Совершенный. Антон нашёл в нём нечто, что заставляет его писать одну картину за другой на одном дыхании. Все его скетчбуки заполнены преподавателем живописи, если бы кто–то их увидели, то подумали бы, что парниша одержимый сумасшедший. А может так оно и есть. Это ненормально вот так возвышать человека, но обратной дороги уже нет. Поэтому Антон хранит эту больную одержимость в секрете. – Ты решил задобрить меня своими щенячьими глазами, кузнечик? – Эм…нет. – Хе–хе, смешной ты, Шастун, – Арсений Сергеевич щёлкнул студента по носу, от чего тот фыркнул и устремил свой взгляд на холст. Преподавать наклонился к его уху и тихонько произнёс. – Ладно, поддамся на твоё очарование и не стану портить оценки своему любимому отличнику. Но не смей привыкать, договорились?       Своему любимому отличнику… – Спасибо, Арсений Сергеевич, – на выдохе, вымолвил Антон. По его телу пробежали мурашки и, господи боже, это лучшее ощущение, которое он когда–либо испытывал. Этот мужчина съедает его изнутри, сам того не подозревая. – Я…я буду внимательнее. – Я знаю, – улыбнулся ему преподаватель. – Можешь приводить в порядок своё рабочее место и собираться. Ещё тридцать минут до конца занятия, не вижу смысла тебя держать, – на этой ноте Арсений Сергеевич пошёл дальше, заглядывая на мольберты других студентов. Антона тут же кольнула ревность. Не нравится ему, когда воздыхатель уделяет внимание кому–то ещё.       Так проходят все занятия. Антон не отрывает глаз от Арсения Сергеевича, а тот в свою очередь не теряет своего обаяния. Стоит отметить, что художник он отменный. Антон видел все его работы и даже посетил небольшую выставку. Нельзя назвать Попова прям известный художником, но в Петербурге он довольно известен в узких кругах. В университете его уважают и ценят, как молодого специалиста, а студенты просто в восторге от препода, который «свой в доску». Арсений Сергеевич довольно жизнерадостный и добрый мужчина, может закрыть глаза на косяки, но пользоваться собой не даёт. Некоторые студенты по несколько раз пересдают ему работы, что Антону не понятно. Ему всегда удаётся всё сдавать с первого раза, поэтому Попов его и приметил. Иногда он позволяет Антону оставаться после занятий вечером, чтобы тот посидел над работой подольше, а сам заполняет журналы и прочую документацию. Не любит Попов сидеть один в аудитории. Ну, по крайней мере, так он это аргументировал.               Вот и сейчас Антон кропотливо писал свою очередную картину. Точнее, сегодня было занятие по анатомии и они писали с натуры, он был внимателен, как никогда, чего не мог не заметить Арсений Сергеевич.       За окном было темно, ливнем шёл дождь и изредка громыхал гром. Осень в самом разгаре, но, кажется, Антону это совершенно не мешало. Он был погружён в работу и свои мысли. Мысли о… – Антон, ты там хоть дышишь? – чуть обеспокоенно, спросил Арсений Сергеевич. – М? – парень от неожиданности вздрогнул. – Ты где витаешь, кузнечик? – усмехнулся преподаватель, вставая из–за стола и подойдя к парню поближе. У Антона сразу сердце сжалось. Это глупое прозвище из уст Арсения Сергеевича звучало слаще мёда. – Нигде. Я просто думал… – О чём? – Ну–у, эм, – парень замямлил и смущённо отвёл взгляд. Вот что ему сказать? Вся моя голова забита мыслями о Вас, Арсений Сергеевич? Только благодаря Вам я беру в руку кисть и творю? – Да просто о работе. Знаете, писать людей мне нравится больше, чем всё остальное. – Да, я заметил, – кивнул Попов и привычно встал у юноши за спиной, чтобы видеть всю картину целиком. – Я Вам надоел наверное, да? – Глупости, я же говорил, что ты можешь сидеть в аудитории до тех пор, пока я заканчиваю со своими документами, – он вновь положил свои ладони парню на плечи, из–за чего Антон вздрогнул. Преподавать это почувствовал, но виду не подал. Его больше интересовала работа студента, которая была…не такой. – Хм… – Что–то не так, Арсений Сергеевич? – Какой–то он у тебя….       Антон перестал дышать. Что не так? Ему не нравится? Ранее он так никогда не вглядывался в его работы. – Арсений Сергеевич? – Знаешь, я уже давно работаю с этим натурщиком и сам ни раз его писал, поэтому знаю каждый рельеф его тела наизусть. Ты точно его писал? – задумчиво, спросил преподаватель. Антон нервно сглотнул, не решаясь посмотреть на него. – Н–ну, а кого же я ещё мог писать? – глупо выдал парень, ведя плечами. Господи, какой же он придурок! Так погрузился в работу, что не заметил, как написал своего преподавателя. Это точно он. Его руки, скулы… Да как так можно было облажаться?! – Наверное работа плохая. – О, я так не думаю, – после этой фразу Арсений Сергеевич замолчал и начал сверлить холст взглядом. Всё вокруг как будто замерло и перестало существовать. Антон готов был поклясться, что в этой звенящей тишине слышать только, как сумасшедше билось его сердце.       Арсений Сергеевич простоял так несколько минут. Несколько бесконечно долгих минут. – Антош, – горячее дыхание преподавателя обдало ухо парня. Его шёпот пронёсся звонким эхом у Антона в голове. Слишком близко. Тёплая ладонь нежно перебралась с плеча на его шею, затем к подбородку, а после и вовсе запрокинула голову юноши. Они встретились глазами. – Это…я? – О чём Вы, Арсений Сергеевич? – Антон смотрел в голубые океаны не смея шевелиться. Он всё понял. Догадался. – Антош, я же не дурак, – улыбнулся уголками рта преподаватель, бережно поглаживая парня большим пальцем по скуле. – Я себя каждый день в зеркало вижу и, скажу по секрету, когда–то сам подрабатывал натурщиком. Уж своё тело я знаю.    – Арсений Сергеевич, я…я… – Тш–ш–ш, не дрожи, – снова зашептал он. Попов видел, каким потерянным и напуганным был Антон, поэтому старался не давать. – Всё нормально, говори, – парень прикрыл глаза, вздыхая полной грудью. Он пытался собраться с мыслями, чтобы признаться преподавателю в том, о чём тот и так догадался. Он ведь всё прекрасно понял, но нужно было сказать это вслух. – Простите меня. – За что? – За то, что выбрал Вас своим объектом воздыхания, – начал Антон, но открыть глаза не решался. – За то, что постоянно о Вас думаю. За то, что исписал все черновики Вашим лицом и кистями рук. За то, что сердце колотится, как бешенное при одном Вашем взгляде на меня. За то, что Вам достался студент, который одержим Вами, как маньяк. За то, что влюблён в Вас до дрожи во всём теле…       Попов слушал его не перебивая. Впитывал каждое произнесённое слово, этими тонкими губами, продолжая придерживать его рукой за подбородок. Парень дрожал, как осиновый лист, но продолжал выдавать одно признания за другим. Ведь, внутри всё пылает. Уже невозможно держать это в себе. Невозможно терпеть. Невозможно выражать свои эмоции на холсте, его слишком мало. – Тош… – Простите меня, – последнюю фразу он выпалил чуть громче и по его щеке покатилась горячая слеза, которая давно ждала своего часа. Арсений Сергеевич тут же стёр её большим пальцем руки. – Эй, тш–ш, не плачь, кузнечик, – приблизившись к лицу студента, Попов обхватил его лицо руками. – Когда в любви признаются, горячие слёзы не льют. – В любви? – наконец открыл глаза Антон. – А у этого есть другое название? – Сумасшедший, например? – Одно и тоже, – усмехнулся Арсений Сергеевич, – Почему ты раньше мне не сказал? – А Вы поставьте себя на моё место. Я понятия не имел, что со мной творится. Раньше ни один человек не цеплял меня так сильно, как Вы. Не заставлял испытывать столько эмоций. Я решил, что просто буду таить это в себе и старался абстрагироваться на занятиях, но… С каждым разом было всё сложнее и сложнее. К тому же, откуда мне было знать, как Вы отреагируйте? Может у Вас есть семья, а я тут, как последний придурок Вас своей музой выбрал. – Музой? Как старомодно, фе. – Вам нравится такое. – Это да. – Я не знаю, что мне делать, Арсений Сергеевич. Если бы я был просто влюблён в Вашу эстетику, то было бы гораздо проще. Но это другое. Вот здесь, – парень медленно поднёс руку к месту, где располагалось его сердце и указал пальцем. – Больно? – Когда рядом – нет.       Возможно, Арсений бы посмеялся над пареньком, не будь он когда–то в такой же ситуации. У него тоже был человек, которого он обожествлял и вдохновлялся. Тогда казалось, что идеальнее человека в мире просто не сыскать. А сколько холстов было исписано его портретами, сколько красок смешано и сколько кистей сломано… Это было так давно, что сейчас кажется сказкой.       Преподаватель уже приоткрыл рот, чтобы что–то сказать, но в ту же секунду Антон резко вырвался из его рук и начал собираться. – Мне лучше уйти, – он наскоро скидал все предметы в огромный рюкзак и направился к выходу. – Антон, постой! – Нет, мне правда лучше… – Стой! – преодолев расстояние в два больших шага, Арсений схватил парня за локоть и развернул к себе лицом. – Стой…не уходи. Ты не можешь просто сбежать после такого. Я же не отвергаю, просто…просто… – Просто охренели от такого признания? – Я хотел сказать «обескуражен», – улыбнулся мужчина и убрал непослушную прядку волос со лба Антона. – И не выражайся, мы всё–таки в учебном заведении, юноша, – добавил он, пытаясь разрядить обстановку. Парень ничего лучше не придумал, как прильнуть к своему преподавателю, утыкаясь лбом в плечо. Этот запах одеколона и кофе ещё никогда не был столь насыщеннее, чем сейчас. Преподаватель тут же обнял его. – Я бы прочитал тебе лекцию о том, что влюбляться в преподавателей – это нормально, но это никому и никогда не помогало, верно?  А учитывая тот факт, что я всё это время притворялся, что не понимаю, так вообще будет звучать глупо. – Что Вы сказали? – Ну, не то, чтобы я прям был уверен, но иногда мне казалось…, – Арсений Сергеевич замолк на несколько секунд, подбирая слова. – Ты иногда так смотрел на меня, что у меня закрадывалась мысль о том, что могу быть тебе не безразличен. – Это ещё мягко сказано, – хихикнул Антон, млея от легких поглаживаний по спине. Парню очень захотелось так же блуждать руками по телу преподавателя, но он не решался. Сдерживался. – Признаю, на меня и раньше западали студенты, но мне было всё равно. Мне как–то удавалось легко осаживать их и продолжать работать дальше, но с тобой всё по–другому. Мне всегда было интересно, о чём ты думаешь, когда смотришь на меня. – Студенты? – Прости? – Вы сказали студенТЫ, не студентКИ? – Я обобщил, но да, парни тоже были. Если тебя беспокоит только это, то я в этом плане предпочтений не имею, – хмыкнул Арсений Сергеевич. – В общем, я тоже, как ты выражаешься, немного одержим тобой. Не как объектом воздыхания, а скорее просто, как человеком. – Хотите сказать я Вам нравлюсь? – упростил Антон, чуть отстранившись и посмотрев преподавателю в глаза. На удивление тот был совершенно спокоен говоря такое, в то время, как Антона всё ещё немного трясло. – Да, Антон, именно это я имею ввиду, – мужчина в очередной раз коснулся ладонью щеки парня, про себя думая какая у того нежная и гладкая кожа. Ни одного намёка на щетину. – Что теперь делать, Арсений Сергеевич? – прошептал парень, ластясь о тёплую ладонь. – Думаю, для начала можно перейти на «ты», – мужчина зачарованно смотрел на парня. Он и ранее отмечал, что Антон довольно симпатичный, но сейчас выглядел красивее, как никогда. – А ещё я бы хотел посмотреть на твои работы со мной, если ты позволишь? – Эм…а, ну это… Да там черновики просто. Я никогда не писал Вас на большом холсте, потому что боялся, что кто–нибудь найдёт и я всё ещё надеялся, что это временное влечение, – начал оправдываться Антон. Его черновики – это нечто тайное и сокровенное. Он частенько психовал и перечёркивал все скетчи, потому что не мог идеально передать пропорции своего воздыхателя. Попов слишком прекрасен, чтобы его можно было повторить. – Вряд–ли Вам понравится такое. – Уверен, они потрясающие. Эй, хочешь я попозирую для тебя?       От такого внезапного предложения, Антон аж слюной поперхнулся. – Вы… – Ты. – Ты сейчас серьёзно? – А ты не хочешь? – Очень хочу. – Тогда ни к чему сомнения, кузнечик. Мы с тобой оба художники и привыкли выражать эмоции с помощью красок и холста. Я хочу знать, как ты видишь меня в своих глазах.

Слишком близко.

Слишком.

Близко.

      Антон пристально смотрел на губы преподавателя. Всего несколько сантиметров. Всего несколько, гребанных, сантиметров их разделяют. – Если об этом узнают, у тебя будут проблемы. Я не хочу, чтобы тебя из–за меня уволили или испортили репутацию слухами, – кричали остатки разума в Антоне. Арсений усмехнулся. – Не смейся! – Антош, никаких проблем не будет. Мы же не собираемся кричать об этом на весь университет. Мы с тобой оба взрослые люди и то, что между нами происходит, только наше дело. Да и рано ещё говорить о чём–то конкретном. А моя репутация…Ха! Веришь или нет, но мне плевать на неё так же, как на свои картины. – Не говори так, они великолепные, как и ты сам! – воскликнул Антон, нахмурившись. – Я много раз был на твоих выставках и мог часами разглядывать твои шедевры, – он наконец решился в ответ коснуться щеки Арсения Сергеевича. Мужчина прикрыл глаза от прикосновения. – Они все такие эмоциональные и кричащие, я вижу в них какую–то боль и душевные терзания, но они всё равно не менее прекрасны. Они пропитаны тобой, я влюблён в них так же, как в тебя. – Ты меня переоцениваешь, кузнечик. – Я же одержим тобой, забыл? – Поехали ко мне. – Прямо сейчас? – Да.

***

      В квартире Попова было очень просторно. Антон привык ютиться в крохотной общажной комнате, поэтому немного растерялся. Всё было выполнено гармонично, каждая вещь стояла именно там, где и должна была. В духе Арсения Сергеевича. Антон всё ещё не мог поверить, что здесь находится. Что смог признаться и его не отвергли, а наоборот, выразили ответную симпатию. У него дрожали руки и колени, но эта дрожь была приятной.       Неужели он наконец его напишет на большом холсте?       С натуры.       В полный рост.       Без всяких рамок и ограничений. Без боязни, что кто–то случайно подглянёт в скетчбук. – Моя студия слева по коридору, можешь располагаться. Если голодный можешь заварить чай и найти чего–нибудь на кухне. А я ополоснусь, если ты не против? – Конечно, Арсений Сергеевич. Это же ваш дом. – Я просто Арсений, кузнечик, – на этих словах мужчина скрылся в ванной комнате.       Антон вздохнул полной грудью. Этот человек…он топит его в себе.       Студия оказалась самой большой и светлой комнатой. Несмотря на поздний вечер и пасмурную погоду, в ней было достаточно светло, чем в остальном доме. Здесь всё отличалось. Было не прибрано, на полу и подоконнике валялись старые кисти, баночки из–под краски, палитры, куча бумаги, стояли разные мольберты. Больше всего привлекали холсты разных размеров, которые были исписаны только наполовину, а некоторые и вовсе грубо перечёркнуты, будто художник со всей силы прошёлся по ним кистью.       Может Арсений и правда потерял себя в художественном ремесле и та боль, которую смог разглядеть в его последних работах не случайна?       Парень поставил один из пылившихся мольбертов, протёр его и закрепил чистый холст. Сходил на кухню, чтобы набрать воды и помыть палитру, выстроил свет напротив рабочего места. Волнение начало потихоньку отступать, но как только он услышал, что из ванны перестал исходить звук льющейся воды, вновь задрожал. Затем послышался звук дверной ручки и медленные шаги. – Готов, Антон? – Да, Арс…ого!       Антон начал, как рыба, то открывать, то закрывать рот, еле–еле хватая воздух. А после у него вообще челюсть отвисла от увиденного. Попов стоял в дверном проёме абсолютно обнажённый, с привычной улыбкой(хотя, сейчас это было больше похоже на усмешку) на лице и наслаждался реакцией студента. – Тебя что–то смущает? – То, что вы голый, например? – еле вымолвил Антон. – Брось, мы же художники. А это всего лишь тело. Ты же уже столько раз писал с натуры, в чём сейчас проблема? – Это не просто тело, – указав на Попова кисточкой, возразил парень. – Это твоё тело.       Твою мать! Что он вообще творит! Помогите! Воздуха не хватает! – Я открыт перед тобой, Антош. Хочу, чтобы ты перенёс мой образ на холст так, как видишь только ты, – Арсений подошёл к стене напротив мольберта и придвинул небольшой диванчик, который прятался в тёмном углу. – Какую позу мне принять? – Л–любую…мне всё равно. Ты идеальный с любой стороны. – Тогда я лягу, ночь будет долгая.       И ночь действительно казалась очень долгой. Для мира. Антон погрузился в некий экстаз и не замечал ничего вокруг кроме холста и Арсения. Он вглядывался в каждую часть его тела. В каждую мышцу. В каждую вену. В рельефный пресс. В стройную талию. В изящные пальцы на руках. Молодой художник выискивал каждую родинку и неровность на его теле, чтобы, не дай боже, не упустить что–то. Эту картину он пишет для него. Только для него. Как символ признания. Нагота его уже совсем не смущала. Он влюблён в Арсения не пошло, а душой и сердцем.       Арсений в свою очередь не отрывал от него взгляда, сверля голубыми глазами, которые в свете лампы казались ещё ярче, ещё насыщеннее. Антон то был на грани обморока, то сильнее вдохновлялся. Это не объяснить словами. Это внутри. Как там говорят? Бабочки в животе? Тогда у Антона их целый табун. – Можно я подойду поближе? Хочу рассмотреть тебя лучше? – Тебе можно всё, Антон.       Арсений не врал. Он позволил Антону касаться себя везде, где тому было угодно, даже в самых интимных местах. Хотя, в их  случае было интимно всё. Его длинные пальцы, обвешанные кольцами, нежно блуждали по телу, изучая. Парень то возвращался к мольберту, чтобы что–то запечатлеть или исправить, а затем вновь подходил к Арсению, что попросить поменять положение или просто…просто… – Ты такой красивый. – Ты тоже, кузнечик. – Нет, я серьёзно. Ты невероятный, – он приблизился к лицу своего воздыхателя, чуть коснувшись своим носом его. – И я всё ещё считаю себя психом, из–за этого. – Все художники немного с ебанцой. – Не выражайтесь. – А мы не в учебном заведении, – хихикнул Арсений. – Я беру на себя полную ответственность за твоё состояние. И, раз уж я ответственный, то прости. – За что? – За это.       Арсений коснулся своими губами губ Антона, зарываясь ладонями в его светло русые волосы.       И их жизни заиграли новыми красками.