Мелкий шрифт приличий

В десять мир уходит из-под ног. Скалы дрожат поступью воинов, захватывающих замок. Ричард просыпается от каменной тяжести на сердце, сбегает из продрогшей комнаты вниз, там, где слышатся крики и гогот. Он чувствует, как Надор стонет схваченным за горло зверем. Дикон рвет из чужой перевязи кинжал, полосуя кого-то по руке, не давая придушить вставшую на их защиту мать. Мир взрывается ослепительно-белым от удара в висок, перед тем как окончательно стать мертвенно-серым, словно присыпанным пеплом или каменной крошкой. Ричард снова просыпается лишь месяц спустя, в одиннадцать, когда знакомый мир исчез полностью, сменившись серой, еле различимой, хмарью.

***

Светлая сторона в этом всё-таки есть: мать больше не заставляет его читать Эсператорию. Сухонький отец Матео теперь читает ему вслух, заставляя запоминать самые важные места. Ричард послушен, как никогда: он слишком молод, чтобы осознавать произошедшее в полной мере. Да, в первое время было страшно, но теперь... Ему слишком интересно. Ранее неразличимый гул становится четче, оборачиваясь тысячью голосов. Ричард гладит стены родного замка, сердцем чувствуя каждый его закуток куда ярче и лучше, чем видя когда-либо глазами раньше, будет способен увидеть в будущем. Замковый лекарь сам удивлялся без меры, что наследник Эгмонта смог выжить после такого удара, что убил бы и взрослого, отделавшись месячным сном и ослаблением зрения. Нет, он не был полностью слепым, но и зрячим его было не назвать. Он различал свет и тень, мог читать, хоть и уткнувшись носом в бумагу... Писать было трудно, но даже это, пусть и не сразу, он научился делать на ощупь, заодно и почерк выправив. Другое дело, что теперь он не видел особой нужды в зрении, потому что самое главное он чувствовал. Чувствовал, как меняется воздух перед дождем, становясь плотнее и гуще, словно припадая к земле, как прирученный зверь перед хозяином. Чувствовал, как вибрируют теплом в ладонь ледяные для других камни, нашептывая ему непонятные другим слова, ободряя и обучая. Чувствовал, как родной замок оживает с каждым днем всё сильнее. Он чувствовал, как Надор, все его скалы, каждый его камень, поют ему, приветствуя своего нового Владыку, первого из многих, единственного, кто наконец-то их услышал. Ричард смыкал полуслепые, посветлевшие глаза под их колыбельную, и просыпался с их песней, чувствуя, как его собственное сердце начинает петь с ними в одном ритме. Ритме, в котором драгоценные жилы наливались силой и златом, зрея в каменной толще. Ритме, в котором скалы засыпали под снежными шапками, бережно сохраняя в себе до весны семена и травы. Ритме, что прослеживался и в людских песнях, старых, заповедных напевах Надора, что бережно хранили в каждой деревеньке и хуторе. Слепой Ричард ныне видел и понимал куда больше себя-зрячего. Слышал боль в каждом слове матери, невозможную, сводящую с ума тоску по тому, чего никогда и не было. Ощупью следовал за нитями обветшалых гобеленов, знаменующих рассвет некогда великого рода, хмурясь, когда те обрывались под его пальцами. Следил за каждым завитком и черточкой букв, повторяя их про себя, и слушал, слушал и ощущал всё, что мир был готов ему дать. Хмарь отступала под ярким светом, темной ночью и тонкой полоской век, расцветая алым, золотым, полночно-черным живым контуром. Иногда в них были проблески других цветов, ярких, настолько ярких, что в памяти таких не было, точно сверкающие драгоценные камни, незнакомых ему по жизни обычной. Этот мир, мир, что был внутри него, звучал током божественной крови в жилах, был куда ярче серых и стылых родовых пределов. И куда честнее людей вокруг. Иногда Ричарду казалось, что ослеп не он, а все остальные, ну... Ну разве они не слышат, что сами говорят? Ложь коверкала слова до смешного. Чужая боль и злость резали уши. Редкое, зачастую скрытое счастье, отзывалось почти так же, как мягкий теплый бархат, только не на кончиках пальцев, а в голове. Юный герцог ныне на дух не переносил врунов, не только потому, что те осмелились лгать слепому ребенку, но и потому, что каждое их слово портило его картину ощущений, волной размазывая по ярким контурам словесную тину. Обман бесил и выводил из себя ставшего тихим и задумчивого мальчишку, но в словах взрослых его было столько, что он волей-неволей научился пропускать его мимо ушей. Самое главное он и так услышит, а остальное ему скажут камни. Те самые камни, что заменили ему глаза, те, что были чутче пальцев, помнили больше и лучше, чем он сам, и что были повсюду в его краю. В день двенадцатилетия, Ричард проснулся, улыбаясь тому, что наконец-то видит весь Надор. Каждый его камешек, каждую его черточку, травинку, жилу, четче, чем потертый, наизусть выученный узор вышивки по вороту собственной рубахи из дубовых листьев и горечавки.

***

Наверное, это всё же остальные ослепли, а не он. Ричард взрослел, но продолжал не понимать, почему люди не осознают, что он слеп. Он понимал, почему мать решила это скрыть, но... Разве это не должно быть заметно? Айрис, глазами воспринимаемая как светло-сизое пятно, живая волна талой вешней воды, пылала под сомкнутыми веками аквамарином и бирюзой, идя легкой рябью при движении. С крохотными горячими ладошками, так не похожими на его начинающие расти лапы, блестящая и ломкая, как слюда на сколе, духом она была куда его сильнее. Она не слышала камни, не слышала землю, но когда она ступала по ним, те пели ей, радостно и звонко, дуэтом серебра и хрусталя. Она говорила, что сама не понимает, как это возможно. Но она помнила, она видела, и не могла воспринимать его иначе. Хоть и признавала, что ни у кого, ни слепцов, ни зрячих, никогда не видела таких глаз, как у него: серых, но светлых-светлых, точно сверкающих изнутри. Слишком светлые для серебра, слишком чистые для гранита. Когда Ричард спросил Надор, какого цвета у него глаза, тот долго не отвечал, но звал кого-то. Кого, Ричард ощутил, когда меж его пальцев змейкой скользнул металл: знакомый смутно, упрямый, не подчиняющийся чужим рукам и огненному жару. Стойкий и сильный, но... бесполезный. Нет, не так - не нашедший у людей дела, укрощенный лишь им одним. Ричард отпустил его, заставляя жилу маленького, но очень упрямого и тяжелого серебра спуститься чуть глубже, усыпляя ту до поры, до времени. Он взял с собою лишь небольшой, но увесистый кусочек, поющий звонко, но внезапно низко, очень гулкий и благородный напев. Когда он показал его Айрис, та кивнула, сжав его руку, сказав, что самородок сияет точно так же, как и его глаза.

***

Ричард не хотел уезжать из Надора. Он только-только начал ощущать его своим! Только-только перестал пугать всех своим бесшумным шагом и босыми ступнями. О ногах Ричард не беспокоился - ни один камушек, скол, травинка или корень не собирались причинять ему вреда, а слышать их так было легче. Он даже научился стрелять, выделяя из целой тучи голосов и отголосков, следуя тонкому напеву наконечника. Добыча мягко пульсировала вдалеке, в самой глубине серой хмари пятнышками примятой почвы и растительности, вибрацией жизни. Ричард плотнее смыкал веки, выдыхал, чувствуя, как щекочет оперение стрелы щёку. С самострелом было легче, тот, едва наведясь на цель, сам знал, когда стоит спустить рычаг, но именно лук дал ему понять, что это возможно. Удачный выстрел отдавался в нутро приятным колыханием тверди под ногами, короткой тропкой, обрывистым стрекотом поздравлений. В первый раз Ричард не был уверен, что получится хоть что-то, взял лук из отцовских запасов лишь потому, что тот тоненько, обидно зазвенел, отдаваясь в кончиках пальцев жесткой гранитной крошкой одиночества. Он не подвёл, хотя Дикон не верил в него, и ток добычи, ещё живой, но уже его, только его, пьянил. Ричард протянул пальцы но тут же отдернул. Он почуял кровь, но на ощупь та оказалась куда горячее, чем он ожидал. Короткая, влажная, но сама по себе мягкая шерстка и ворсистые рожки подсказали, что это был олень, не очень крупный, почти оленёнок, но что для слепого, что для зрячего, это была неплохая добыча. Он ещё пытался вскинуться на ноги, дергая копытцами, но быстро затих, когда Ричард нащупал остро, упрямо бьющуюся под кожей точку на шее, перерезая горло. Следующим нож вонзился в место сразу под окончанием грудины, раскрывая брюхо. Ричард, сняв перчатки, на ощупь выгреб все густо пахнувшие внутренности, расковырял землю, как мог, складывая их в небольшую ямку, пахнущую прелой листвой, поломанными иголочками и жизнью, делясь своей добычей с тем, кто действительно её заслужил. Почва сомкнулась сама, скрывая нежданный, но приятный подарок от Владыки в своей глубине.

***

Так что, уезжать Дикон не хотел. Дел хватало и без этого, но приказ короля - есть приказ. Тем более, это всего на полгода. Что полгода для скал Надора? Миг по сравнению с той вечностью, что они существуют. Своего повелителя они готовы ждать и того больше. Мать, скрывая его увечье от всех, чтобы не терять крох оставшихся у их семьи власти, смогла где-то отыскать умельца, что обучил большинство их коней на поводырей. Баловник, несмотря на неказистость, оказался лучшим его учеником, вот и сейчас, мягко уткнувшись губами в его ладонь, приветствуя, покорно замер, позволяя снарядить себя и сесть. Ричард не считал себя ущербным. Скорее, наоборот - зрение ограничивало других людей, забывших, что мир можно и нужно воспринимать иначе. Не только глазами и умом, но и... сердцем? Ох, сам Окделл, не отличаясь красноречием особым никогда, ни разу так и не смог объяснить свои ощущения кому-то ещё. Разве что Айрис, с острым, как обломок вулканического стекла умом, если не понимала его, то пыталась понять, а может, и чувствовала нечто, то, что Ричард уже воспринимал так же явно и четко, как и по одному ощущению солнечного тепла на коже мог назвать месяц и примерно время дня. Он слышал руками, чувствовал сердцем, различал ухом даже самый тихий и далекий звук. Тело, поначалу скучающее по полной силе зрения, отлично приспособилось обходиться без него, даже наслаждаясь этим. Мир, певучий и гулкий, обнимал его каждым камешком, не давая потерять опору и себя в своей красоте. Наверное, поэтому большинство ничего не замечали. Даже его любования и размышления принимались за проявление Окделльской тугодумной породы. Ричард не переубеждал. Только морщился, когда ложь становилась слишком четкой и громкой в чужих словах, переключая слух с людей на камни. В их пересказе было и смысла больше, как и подробностей, и лжи не встречалось. Надор провожал его текучим, как весенний ручей, напевом, желая легкого пути. Иным быть тот и не мог, хотя по мере того, как ноты и голоса менялись, Ричард отмечал: Новые земли, новые камни, были иными: сонные, взбудораженные его появлением, словно не верящие в то, что их кто-то ещё слышит, что их заметили. Они восторженно звенели, выбивая приветственные искры о подковы Баловника, они стелились ровным каменным полотном на их пути, они привечали их медным скрипом оконных створок в каждом поселении и на постоялых дворах. Лаик, заслыша их загодя, узнавший от других, уже ждал его. Мягко цеплялся веточками "ведьминых слез" за штаны, отводил в сторону лужи, подставляя под стопы камни посуше, делая порожки удобнее, чтобы не упасть. Ричард мельком погладил дверной проём, благодаря за заботу, и бывший монастырь тут же гордо вспыхнул всем своим контуром, отливая особо обсидианом и алебастром. Строчки клятвы в книге он всё же различал, и мог прочесть, хоть это заняло бы время, но зря что ли Ричард наизусть зазубривал текст? Ричард давал клятву с легким сердцем и холодной головой, не ощущая в ней ни капли лжи в своих словах. Он был готов служить своей стране и королю, пусть в последние дни ему и говорили, что их времена должны закончится и он приведет Людей Чести к Великой Талигойе. Услышав это, визгливо-лживое в первый раз от Ларака, Ричард едва не рассмеялся. Потом задумался, и только поддакивал чужим словам, просматривая в голове то, что вместе с прочим говорили камни. О, те знали, те помнили больше людей, охотно делясь своими воспоминаниями со своим Повелителем, не давая его обдурить. Может быть, с Ричардом Окделлом, сыном мятежного герцога, воспитанного матушкой-фанатичкой и равнодушно засыпающих его ложью о великой мечте взрослыми, что-то и получилось бы, но... Слепой мальчишка, что уничтожит лучшего фехтовальщика и первого маршала Талига? Чего уж мелочиться, давайте сразу призовём молитвой истовой Создателя обратно в их мир! А там он и Ворона прогонит, и Олларов накажет, и Раканов, почти четыре века на свои земли не обращавших внимания, на трон вернет. Каменная кладка согласно дрогнула в россыпи смешка под пальцами. Лаик согрел его ладонь, проводя вместо почти незаметного мыши в келью, заверив теплом, что Ричард будет тем самым исключением из правил, которому он сам с удовольствием устроит экскурсию по своим тайникам что днём, что ночью.

***

Эстебан думал всю ночь. Ворочался, не находя решения. Вернее, находя, но... Разве могло такое быть? Чтобы в Лаик поступил слепец? Каменные своды напирали, теснили дух, вместе с мыслью заставляя метаться. Ту - по черепу, душу - по телу, самого Эстебана - по крохотной, и, словно ставшей ещё меньше комнатке. Словно Лаик наблюдал за ним, тоже ожидая вердикта. Но в ту ночь определиться Колиньяр не смог. И днем пристально, во все покрасневшие от недостатка сна глаза, наблюдал за Окделлом. На его родине, при храме, что поддерживал их род, поскольку тот считался их достоянием, местом воспитания их пращура, состояло несколько слепцов. Эстебан видел их несколько раз во время служб, людей как с обрякшими веками, прикрывающими пустые глазницы, так и с невозможно-светлыми,с молочным матовым бельмом даже на темно-карей радужке, глазами. На них Ричард походил не особо, но... Он мог читать, это было заметно по тому, как он старательно засовывал нос в учебники, утыкаясь в строчки кончиком. Его глаза реагировали на свет, сужая зрачки, делая радужку ещё светлее. Но его взгляд, слишком чистый, безопасный, лишенный обычно фокуса, полуприкрытый веками... Эстебан знал этот взгляд и манеру, когда Ричард медленно, лишь убедившись, что собеседник находится именно там, откуда звучит его голос, поворачивался, медленно, снизу вверх, поднимая лицо и растерянно улыбаясь, выражая своё внимание. Большинство воспринимали это простоумием и медлительностью, что не раз отмечали у Повелителей Скал многие, но... Ох уже это но! Эстебан слепым не был, и видел, как хмурились остальные наставники. Точно тоже замечали что-то в поведении герцога, но объяснений ему не находили. Даже Арамона, поначалу пытавшийся всячески продемонстрировать свою власть, затухал, когда унар Ричард светло и растерянно улыбался, внимательно слушая его. Или свои мысли, но кивая в нужные капитану моменты, чем бесил его ещё больше. А затем он убедился окончательно, когда наткнулся на потерявшего дорогу Окделла в коридорах Лаик.

***

Ричард снова отбил пальцами по коленке ритм, звучавший среди прочих чаще остальных. Обрывистый, четкий, приятный. Им было так уютно цокать самым кончиком языка, задевая раз за разом нёбо: Эс-те-бан. Ко-линь-яр. Маркиз Сабве был натурой столь яркой, что о нём говорили даже камни. И много. Очень много. Даже из уравненых черно-белой одеждой унар, тот выделялся еле уловимым запахом шафрана и индиго. Красители? Тогда, что это, может, перчатки, которые им позволили оставить свои? Даже от кэналлийцев не пахло так тепло и пряно. От Паоло отдавало горьковатой морской солью и потертой кожей, от Альберто - сладковатым виноградным жмыхом и каленым железом. Но Эстебан пах иначе. Тоже чем-то сладким и приятным, но Ричард не разобрал, пока не оказался вплотную с ним после трапезы. Запах был одновременно знакомый, и нет, Ричарда так и тянуло схватить унара руками, и, прижавшись к нему вплотную, вдохнуть глубже, различая все оттенки. Звучал он тоже хорошо: оправданной дерзостью, уверенностью в себе и любопытством. Тихий, еле различимый в гуле остальных выдох звучал откровением, острой кварцевой кромкой осознания с отзвуком... сожаления? Не жалости, нет. Её не было ни в шагах, ни в словах, ни во вдохах. Только тягучая, как разомлевшее в раскаленных недрах золото, задумчивость. Эстебан думал, вспыхивая под веками огнем, то взлетая к выведенному обсидианом и алебастром контуру потолка, то едва тлея, затихая. Он горел и звучал то как искристый демантоид, то как плавно-нежный оливин, а иногда, когда он был спокоен, когда его взгляд скользил по коже Ричарда, изучая, в силе звука и чистоте ощущений, он не уступал лучшим изумрудам. От него пахло медом. Тонко-тонко, неудивительно, что Ричард не различил сразу. Этот мед мало был похож на горьковатое лакомство диких лесных пчел. Запах был слаще и богаче, глубже, лишен смольной горечи, видимо, из-за обилия растений, что южные собратья жальщиков Надора имели в качестве своих угодий. И первым Ричард ощутил именно эту сладость, когда вскоре после завтрака замер на одном из перекрестков, прислушиваясь к Лаику и камням. Голос прозвучал позднее, когда он уже закрыл глаза, любуясь четкими, но тускловатыми, приглушенными, очажками вибрации на полу позади себя: - Значит, ты действительно слеп. Вопроса не было. Лишь... немного свободы в неполном утверждении, давая возможность ответить или дополнить. Ричард улыбнулся, поворачиваясь к нему. Он ощутил колебание, услышал шелест, словно Эстебан поднял к нему руку, собираясь коснуться. Создатель, лучше бы он это сделал, потому что тогда бы Ричард имел полное право шагнуть к нему вплотную, касаясь сам. Он не видел нужды в зрении, хотя мог различать свет и тень и хоть как-то видеть на расстоянии в ладонь-две. Он научился видеть пальцами и слышать сердцем, но сейчас ему хотелось увидеть как никогда раньше того, кто ощущался как солнечный жар на рассвете и сглаженный веками полуденный лазурит. Ричард хотел узнать, правду ли говорили камни об Эстебане. Том самом, что относился к вещам и животным бережней, чем к людям, что по ночам вглядывался то в учебные записи, изучая как можно больше, то в коридорную тьму, силясь увидеть душу Лаика. Том самом, что педантично возвращал раз за разом каждую книгу в библиотеке на своё место, что иногда мельком вел по каменной кладке, задумчиво и мягко, что каждый вечер тихонько молился перед сном за здравие своей семьи и процветание своей родины. И о том самом, что порой просыпался ещё до зарниц, дыша тяжело и жарко, спешно хватался за чернила и свитки, торопливо записывая приснившиеся ему строчки, прикусывая кончик пера от усердия. Колиньяр нравился камням, походя на них целостностью, многогранностью, значимостью. Он знал себе цену, и знал, что она высока. Как знал и то, что ценитель, готовый оплатить её, найдется не сразу. Но он обязательно будет. Для Ричарда, что знал, насколько бывают непохожими даже двойники-аметисты из одной друзы, он стал тем сокровищем, которое ему захотелось изучить от и до. Потому что камни говорили с ним, пели ему, подчас - кричали, но были готовы по первому зову раскрыть все свои тайны. А Эстебан - нет. Его приходилось понимать, ощущать потихоньку, украдкой, и это тоже было хорошо, интересно и приятно, но... Мало. - Не совсем. Я могу видеть, но не так много, как остальные. На этот раз мановения воздуха не было, только еле уловимое колебание между светом и тенью перед глазами, по которому Ричард и опознал движение, перехватывая чужую руку перед своим лицом за запястье. Эстебан не стал вырываться, замер, и Окделл поневоле улыбнулся ещё шире: - Осторожно, унар Эстебан. Вепри плохо видят, но у них хороший слух и нюх. - Ричард плавно, без рывков, потянул его руку на себя, втягивая запах. Шафран и индиго. Ему говорили, что одно должно быть золотисто-желтым, а другое - ярко-синим, но цвет, что возник из серого тумана, окружавшего его, точно был иным. - Это зеленый? - удивленно выдохнул Ричард прямо в центр ладони, упираясь в ту кончиком носа. Выглянул из-за руки, стараясь пялиться в ту сторону, где должно было быть по его прикидкам лицо Эстебана. - Что? - Это зеленый цвет? Я помню некоторые цвета, но зеленый... Он никогда не был таким ярким. - пояснил Ричард, жмурясь от счастья, прикрывая глаза, утыкаясь лицом в чужую ладонь. Эстебан оторопел, ему почудилось, что герцог, в своем исследовательском порыве, даже лизнул перчатку, собирая все ощущения, какие только мог. Колиньяр вздохнул, слыша, как Ричард начал снова что-то увлеченно бормотать себе под нос. Протянул руку в перчатке дальше, сам касаясь чужого лица. Отвел неровно обрезанные(проклятые мыши, никакого понятия о вкусе!) волосы назад. Глаза Окделла широко распахнулись, и Эстебан довольно хмыкнул. - А я никогда не видел таких глаз. Что у слепых, что у зрячих, всегда есть вещи, о красоте которых они и не догадывались, пока не обнаруживали. Эстебан чувствовал, как начинает улыбаться, вторя чужому, широкому и бесхитростному оскалу. Но парой секунд спустя он зашипел, вспоминая: - Создатель, Окделл! Занятия! И, схватив того за руку, потащил за собой, вспоминая кратчайший путь к нужному помещению. Ричард за его спиной тихонько хихикнул: Лаик не позволил бы ему заблудиться или опоздать, но держаться за руку с Эстебаном было слишком приятно, чтобы признавать это вслух.

***

К тому, что унар Эстебан всюду водит унара Ричарда под руку, все привыкли как-то слишком быстро. Не было ни вопросов, ни насмешек (к которым Колиньяр уже подготовился,придумав несколько ответов разной степени остроты), точно его рука, обхватывающая чужую ладонь, прояснила для прочих странности Окделла настолько, что это стало неинтересно. Честно говоря, эпинеец и сам не понимал, чего так с ним носится. Ричард, очевидно, не был ушербным или калекой в полной мере. Просто его взгляд на мир несколько отличался от того, что был у остальных. Буквально. Но Повелитель Скал уже научился справляться с этим, потому это отличие и не бросалось в глаза сразу, не смотря на все его странности. Настолько, что людям было легче считать его медлительным идиотом, чем настоящим слепцом. Ричарду Окделлу вполне по силам было справиться со всем самостоятельно, но и бросить его просто так Эстебан не мог. Это было... несправедливо. Что пытаться следовать повадкам остальных, насмехаясь над сыном мятежника, что полностью его игнорировать, что было бы куда разумнее, раз возглавить травлю Эстебан не мог. Девиз его рода несправедливости не терпел, побуждая Колиньяра к действию. Нет, конечно же, он не собирался становиться для Окделла нянькой, но... Присмотреть, чтобы тот не убился во время учебы - стоит. Хотя, как показали занятия, по тому же фехтованию, чтобы убить герцога, нужно было потрудится. Ментор по фехтованию каждый раз морщился, смотря на его кривоватую стойку и фыркал, когда вепрь пропускал удачные возможности для атак, но даже наставнику не всегда удавалось пробить защиту Ричарда или задеть его. И если с ударами Эстебану всё было ясно, то как Окделлу удавалось уходить от чужих, он не понимал. - Ты не видишь ни глаз, ни шпаги, так откуда знаешь, куда будет нанесён удар? - фыркал Эстебан, убирая волосы с лица. Ричард только разводил руками, поглаживая собственный клинок по гарде. - Поэтому я и не атакую, если не наверняка. Но чтобы уклоняться, достаточно знать, где шпаги точно не будет, это легче. Ричард уже знал, как трудно пояснить его... восприятие другим людям. Ведь с ними не норовит поболтать каждый камешек, и стены не поют, вырисовывая под веками воспоминания о других временах и людях. И шпага не поет звонко, первой рвется наперерез чужому клинку, что сам не спешит его ранить, мягко отступая в сторону. Поэтому, он не спешил рассказывать о своем даре Эстебану, чтобы не спугнуть его очередной странностью или непреднамеренной завистью к магии, текущей в его жилах. Колиньяр снова кивнул, принимая к сведению. Задумался, снова вставая перед ним. Такого сложного противника у него ещё не было. Не опасного - именно сложного. Эстебан понял бы, будь всё в разнице навыков, но... нет. Было нечто ещё, нечто, что было сложнее обычного желания не навредить Ричарду. Тот, как всегда было в бою, полностью закрыл глаза, сосредотачиваясь. Эстебан, начав с простенького, очевидного удара, выгадал себе несколько секунд на размышления. Скорость реакции, тела, а не мыслей, у Ричарда была отменной. И чем быстрее была атака, тем быстрее тот её отражал. Значит, нужно было брать другим? Эстебан приподнялся на цыпочки, лишая себя твердой опоры, но повышая мобильность. Шаг стал прыгучим, быстрым, почти беззвучным за сдвоенным дыханием. Несколько секунд спустя Ричард одобрительно и изумленно приподнял бровь, перед тем, как улыбнуться и нахмурится - следить за перемещением стало труднее, и это давало Эстебану преимущество. Но тот не спешил им воспользоваться, кружа, изредка нанося простые, очевидные уколы, не давая сосредоточится противнику, не давая забыть, что он здесь. Победить Ричарда в обычных условиях было непросто, но можно. Но Эстебан хотел понять, как у него получается, хотел разобраться, найти самое действенное средство против противника такого рода. Он хотел его удивить. Эстебан начал вести кончиком шпаги в воздухе, медленно-медленно, совсем недалеко от тела Ричарда. Кто бы другой уже отвел клинок в сторону своим, переходя в наступление, но тот, видимо не ощущая угрозы или удара, просто замер, позволяя это. Некоторое время обводя в воздухе контур чужой фигуры, Колиньяр аккуратно опустился на одно колено, и, резко сократив расстояние, сделав рывок под чужим мечом, встал с Ричардом вплотную. Пробка на кончике лезвия уткнулась в чужой подбородок, заставляя Ричарда поднять лицо выше, к лицу Эстебана. Его глаза мягко и светло сияли. Колиньяр фыркнул, отступая на шаг и опуская шпагу. - Ты знал. - Нет. - мягко ответил Ричард, проходя к стойке и опуская своё орудие на неё. - Но это было... увлекательно. Я залюбовался. Редко можно отыскать противника, что хочет победить тебя в той отрасли, где ты сильнее всего, игнорируя очевидные слабости. - Я просто пытался найти метод, как можно обезопасить себя от такого противника, как ты. - Такого как я, - аккуратно начал Ричард, снова подходя к нему и забирая шпагу из рук Колиньяра. - Ты больше не встретишь. Эстебан согласно кивнул, тут же исправляясь и произнося вслух. - Верно. Таких как ты не бывает. Ричард улыбается, склоняя голову вбок. Эстебан знает, что тот не увидит его улыбки, но не может не улыбнуться в ответ. Чуть шире и искреннее, чем желал бы показать.

***

- Мне иногда кажется, что ты с ними разговариваешь. - А? Ричард мягко опустил найденную в парке, окружавшем Лаик, небольшую жеоду. Уж слишком та отличалась по звуку от других камней, одновременно и звонкая, и невнятная. Слишком тихая, совсем небольшая, чтобы он мог по одному звучанию определить её содержание, всего с половину его ладони. По сравнению с жеодами в три-пять, а то и десять бьё, что встречались ему в пещерах Надора, совсем малютка. Эстебан вздохнул, присаживаясь на корточки рядом с ним. Окделл мог часами перебирать камешки, не обращая внимания на окружающий его мир и это... Не то, чтобы задевало, скорее, сам Колиньяр чувствовал, что начинает им любоваться в такие моменты, увлекаясь, как Ричард - камнями. - Я про камни. Ты даже что-то шепчешь им, а потом стоишь и улыбаешься, словно они тебе отвечают. Ричард прикусил губы, но чувствовал, что те подрагивают. Эстебан оказался ещё лучше, чем о нём говорили камни, и Повелителю Скал даже иногда приходилось на них шикать, когда он замечал, что камешки и почва поднимаются вверх по чужим стопам, не давая земле обнять Колиньяра целиком, поглощая. Было только вопросом времени, когда он догадается. Но вот как рассказать ему, Ричард до сих пор не представлял. Эстебан покосился на камень в его ладони, подумал чуть, протянул руку: - Дай-ка... Забрав булыжник из рук Окделла, хмыкнул, оглядывая. С виду - ничего особенного, не очень крупный, но внушительный, чуть зеленоватый. Но чем-то же он внимание Ричарда привлек? Эстебан постучал по нему пальцем и замер. Звук был странный, словно полый, и он полез за ножом. Аккуратно, по одной линии, нанёс рукояткой цепочку ударов, разламывая, и замер. - Окделл... - Что ты видишь? - улыбаясь до ушей, дергая его за рукав, спросил Ричард, чуть ли не мурлыкая. Жеода пела, очень плавно и красиво, а на солнце и вовсе наверняка блистала во всю мощь. - Это.. странно. На гранат похоже, только вместо семечек - камни. Яркие, как сапфир или изумруд, но точно не они. Я не... - Это азур-малахит. - выдохнул ему восторженно в ухо Ричард. - Я даже в Надоре встречал его всего пару раз, вот поэтому сразу и не распознал. Редкость неимоверная. Колиньяр сделал несколько мерных вдохов-выдохов, напоминая, что бить увечных и юродивых, к которым наверняка принадлежал Повелитель Надора - грех. И точно бесполезно, если он хочет получить честный ответ. - Окделл, как ты узнал? Только не говори, что это случайность. Что-то мне не верится, что эти штуки лежат по всей территории Лаик! Эстебан повернул голову, уставившись на Ричарда в упор. Тот, почувствовав его выдох повернулся и замер, восторженно шепча: - У тебя глаза такие же! Тоже зеленые! Эстебан хотел было снова фыркнуть, но замер: они никогда не говорили о внешности друг-друга, кроме того, второго их разговора. Колиньяр и так знал, что привлекателен, но что слепцу до красоты, которую он просто не может увидеть? Ну, или почти не может. Сейчас Эстебан был полностью уверен, что взгляд Ричарда направлен только на него и... И это оказалось внезапно тяжело. Пристальный до дрожи, почти неподвижный, чутко улавливающий каждую черточку и частицу. Разве... Разве когда-нибудь кто-либо смотрел на Эстебана столь же внимательно и остро? - Я ошибся. Они другие. Но всё равно, такого окраса я не видел ни у одного самоцвета. - выдыхал жарко Ричард. Они были так близко, что кончики носа терлись друг о друга. Эстебан ощутил, как у него начинает гореть шея. Румянец полз всё выше, и скоро должен был перебраться на лицо, но этого Колиньяр допустить не мог. Аккуратно положив основание ладони на чужой лоб, Эстебан обхватил пальцами макушку Окделла и начал мерно давить, пока не уложил герцога затылком на траву. Удерживая недовольно сопящего Ричарда в таком состоянии, эпинеец выдохнул, свободной рукой провел по лицу, ощущая, как отступает смущение. Невозможный, невероятный, невообразимый Окделл! - Приличия, унар Ричард! Герцог, хмыкнув, наконец-то отвел ладонь Эстебана со своего лба, хмыкая: - Напоминаю, шрифт в книгах по этикету был слишком мелким. - И только поэтому ты обошелся такой малостью. Кого бы другого за такую наглость я либо вызвал на дуэль, а то бы и отравил. - Брось! Ты бы действительно ввязался в дуэль со слепцом? - протянул продолжавший лежать на траве Ричард. - Нет, но для тебя бы я сделал исключение. - укладываясь рядом, признал Эстебан, и вытянул вверх руку, разглядывая жеоду в ней. Та продолжала блистать насыщенно-зеленым и темно-синим. - И всё же... ты с ними разговариваешь. - вынес для себя Эстебан. Ричард рассмеялся, утыкаясь носом в его плечо.

***

Арамона со всем пылом и старательностью пытался обвинить Окделла в деятельности Сузы-Музы, но даже он ничего не мог сделать, видя его искреннюю и наивную реакцию при распросах. Как, например, когда его спросили о портрете, а тот уточнил "На стене висел портрет капитана Арамоны? Я не видел." С печаткой тоже вышло не всё ладно, потому что слуга нашёл её на самом краешке высокой полки, дотянуться на которую можно было только с табуретки. Но таковой у Ричарда в комнате тоже не было, и о полке он узнал, лишь, опять же, когда Арамона о ней сообщил. Не говоря уже о том, что он был единственным, кто лишь растерянно моргал, пока остальные унары с удовольствием разглядывали висящие под потолком портки. Хотя, Эстебан полагал, что даже так Арамона выгнал бы Ричарда и остальных в Галерею, если бы случайно не посмотрел в глаза Окделла. По себе зная, насколько мощным может быть этот взгляд, он мог лишь посочувствовать тому, кому досталось его недовольство, а не любопытство. В итоге, унар попросту заперли по своим комнатам, чтобы хотя бы одна ночь прошла тихо. Эстебан задумчиво вел кончиком пальцев по каменной кладке, переняв эту привычку у Ричарда, но почти сразу оборвал себя, отворачиваясь к стене спиной. Тело, само собой напряглось, словно готовясь к удару, но того не было. Но ощущение тяжести, льнущей к кожей теплым пологом, не отступало. Ключицы и кончики ушей начали гореть сами собой неровными розовыми пятнами, и Эстебан выше натянул одеяло, сворачиваясь плотнее. Но это странное, знакомое и нет, чувство никуда не делось, лишь усилилось, теперь окружая его со всех сторон, заставляя тело наполняться жаром от стыда. И именно по нему, Эстебан вспомнил: - Ричард? Ричард это ты? - вымолвили пересохшие губы. Взгляд, на секунду став ещё ярче, точно чужие глаза, довольно засверкавшие от догадки, стих, постепенно тело покинуло и напряжение, позволив ему выдохнуть. Эстебан мотнул головой, фыркая, накрывая голову подушкой. Ричард в своей келье отнял ладонь от стены, мягко сияя серебристо-белыми глазами и улыбаясь.

***

- Эстебан, ты мне не поможешь? - раздалось из-за спины. Колиньяр вздрогнул, поворачиваясь на пятках. - Разрубленный Змей, Окделл! Снова?! - Прости, прости... - виновато подняв ладони, но всё ещё улыбаясь, Ричард на ощупь прошёл к кровати, садясь на неё. Пригладив волосы, Эстебан вздохнул. Привыкнув к Ричарду в целом, к некоторым его особенностями он ещё приноровиться не успел. Например, к его походке. Окделл не прикладывал к этому никаких усилий, но всегда свое присутствие обозначал явно. Именно благодаря шагам, то звучным и звонким, то совершенно лишенным какого-либо звука. Словно камни пола сами ластились к стопам, заглушая любой отзвук, чем роднили Окделла с выходцами, тоже беззвучными и внезапными в своем появлении. - Я куплю тебе колокольчик. Я обвешаю тебя ими, чтобы ты больше не смел меня пугать! - ворча, пообещал Эстебан, убирая с кровати другие вещи, чтобы сесть рядом и спросить: - Ну? Улыбающийся унар безропотно протянул ему письмо. - Оно небольшое, поэтому, думаю, почерк будет ещё мельче. Не прочтешь? Эстебан согласно кивнул, оглядывая письмо перед тем, как его раскрыть. На печати виднелся дубовый росток, прорастающий сквозь камень, и он напрягся. Повернувшись к Ричарду, он уточнил: - Ты уверен, что я могу это прочесть? Оно от кансильера. - Уверен. В Лаике из людей я доверяю тебе сильнее прочих. - просто и легко признал Окделл. Эстебан лишь вздохнул, подумав, что тот нарочно сказал "из людей", поддевая его тем, что Колиньяр считал, что он говорит с камнями. Подозрение в том, что не только говорит, крепли день ото дня. Вскрыв печать, Эстебан вчитался в слова, бездумно произнося их вслух. И лишь когда Ричард кивнул, подтверждая, что всё расслышал и понял, Колиньяр сжал письмо в горсти, шипя: - Эти выродки закатных тварей... Ричард громко рассмеялся, сбивая его мысли с матерной тирады, что он пытался составить в своей голове. - Ты шипишь как оливины, выпрыгнувшие из лавы на снег! - Всё ещё хохоча, пояснил он, и Эстебан выдохнул, мгновенно успокаиваясь. Свернул плотнее в комок письмо, уточняя: - Что ты будешь с этим делать? - А я должен с этим что-то делать? - Склонив голову вбок, спросил герцог. - Но... - Эстебан. - голос Окделла мгновенно изменился, налившись сталью, но он тут же виновато улыбнулся. - Никому из вельмож нет смысла брать в оруженосцы не только сына мятежника, но и слепца. Это я отлично понимал и до поступления в Лаик и неожиданностью для меня это не стало. Эстебан, отчасти отлично понимал его, но... Леворукий и все его кошки! Ричард мягко положил свою ладонь на его бедро, успокаивая: - Мне же лучше. Вернусь в Надор, займусь развитием удела, перед этим уточнив, что можно сделать с налогами. Всё же, я не мой отец и не виноват в мятеже, быть может, получится снизить их хотя бы на пару лет, чтобы поднять земли. Хотя, я немного жалею. - О чем? - О тебе. - повернувшись к нему, заверил Ричард. - Мне жаль прекращать наше близкое общение. Письма - это хорошо, но мне их будет мало. Да и мне хотелось бы показать тебе Надор. Там немного скучно, но природа отменная и много дичи. Особенно медведей. Эстебан коротко хохотнул, вторя его смеху. А затем задумался и произнес: - Пожалуй, я смогу приехать навестить тебя. Не сразу, но как только получится выпросить отпуск - обязательно. Ричард опустил веки, кивая, чтобы скрыть довольный блеск в глазах. - Буду счастлив принимать тебя в своем доме. Так и будет.

***

Крыса испуганно пищала, поднятая за кончик петли, связавшей её, но ничего поделать не могла. Ричард узнал о её нахождении в комнате в первый же вечер, но не спешил разобраться сразу, хоть камни и предлагали несколько способов. Даже Лаик хотел было уронить на нахалку кусок потолка потяжелее, чтобы наверняка, но Окделл его отговорил. Разобраться со зверем он посчитал делом чести для себя. Тем более, он загадал: получится победить крысу до выпуска, значит, и Эстебана у него выйдет приручить. И вот, в вечер накануне выпуска, хитрющий грызун наконец-то попал в силок. Не рискуя понапрасну, Ричард натянул перчатки, перехватывая зверька удобнее, чтобы свернуть шею. Крыса тут же впилась в его руку, но пропитанную порохом и потом кожу прокусить так и не смогла, и быстро стихла. Надорец же мягко провел ладонью по куцей шерстке ещё теплой тушки, улыбаясь. Что бы завтра ни произошло, Эстебан будет его. Способ гадания был испытанный, и ни разу его не подводил, а значит, не подведёт и сейчас. Камни пола расступились, забирая подаренную Повелителем тушку, тут же размалывая её в кровавую пыль, не оставляя и следа.

***

В ночь накануне выпуска Эстебану не спалось. Он был и рад бы выспаться, да не получалось: половину ночи он опять чувствовал на себе этот взгляд, только в этот раз, в отличии от предыдущих, тот так просто не утихал, сколько бы Колиньяр не поминал Окделла всуе, а затем, окончательно устав, Эстебан попросту зажег свечу и начал читать вслух один из святых трактатов. Отец Герман отмечал Ричарда за хорошее знание святых текстов, но сам унар их на дух не переносил, изучив их лишь из надобности, под влиянием не в меру религиозной матушки. Вот и сейчас, средство сработало почти сразу, взгляд исчез. Но Эстебан настолько измучился, что вторую половину ночи лишь проворочался с боку на бок. Пока под утро к нему тихонько не пробрался Ричард. - Эсти? Впавший в чуткую дрему Эстебан угукнул, поднимаясь на локте. Потер глаза, отмечая что голос у Ричарда совсем не сонный, и зашипел тихо, поджимая одеяло к груди. - Окделл! Где твоя сорочка? - А зачем? - моргнул полуголый, в одних штанах на босу ногу Ричард, садясь возле его бедра. - В Лаик куда теплее, чем дома, вот я её и не использую.. Колиньяр выдохнул, махнул головой, сонно на него уставившись. Бессовестная слепошарая зараза в кои-то веки сподобилась смутиться и поерзать, поясняя причину своего появления в чужой комнате. Кстати, а как он сюда попал? Слуги же заперли их всех! - Я... я пришел попрощаться. Утром вряд ли на это будет время, но... - он неловко улыбнулся, накрывая ладонь Эстебана своей. По коже тут же поползли холодные мурашки, точнее, по одному конкретному месту на первой фаланге безымянного пальца. - Ричааард... - простенал Эстебан, подпирая рукой щёку, уперев локоть в колено. - Мы же не на войну собираемся! Даже если тебя никто не выберет, на день задержаться в Олларии ты сможешь, я отпрошусь у сеньора, встретимся, отметим свободу, и я тебя провожу из города лично! Ага, чтобы успокоить свою совесть, которая за полгода изрядно прикипела к слепцу. Эстебан знал, знал, что Ричард со многим отлично справится сам, но осознавал, что от привычки заботится о нём, он не сможет избавиться ещё долгое, очень долгое время. Ричард улыбнулся сомкнутыми губами одновременно радостно и растерянно. Этой улыбки у него Эстебан не видел, поэтому уставился в ответ, пока Окделл первым не отнял взгляд и руку. Едва он это сделал, как мурашки стихли, словно их и не было. Жаль. Это было даже... приятно. Как в детстве, когда Эсти удалось поймать небольшого ужика, и тот скользил между его пальцев, передавая солнечное тепло. - И всё же... До новой встречи, Эсти. Эстебан кивнул, откашлялся, хрипло отвечая: - До новой встречи, Ричи. Сон всё же брал своё, и он, без всякого смущения, отвернулся от Окделла, заворачиваясь в одеяло и засыпая.

***

Утром время у них всё же было, но вот желания прощаться, как и говорить - нет. Эстебан сосредоточенно, отогнав слуг, помогал Ричарду привести себя в порядок, поправляя каждую деталь формы, пока те не стали безупречными. Кивнув самому себе, он напоследок сжал плечо Окделла, выходя первым. Он не знал, что говорить, и стоило ли, особенно после того, как проснувшись утром, обнаружил новую, незамеченную ночью деталь: на его руке, на том самом безымянном пальце, оказалось кольцо. Светло-серебристого, точь-в-точь как глаза Окделла, металла, с утолщением в виде небывало детальной, как живая, медвежьей морды с каменными ярко-зелеными вставками на месте глаз и по ободу, но там они были уже синие. И если металл Эстебан опознать не смог, то вот камень уже был ему знаком. Азур-малахит, верно? Ну, Окделл! Снять его, как он не старался, не вышло: приятно и плотно сидящее на пальце, свободно скользя по фаланге, украшение намертво застревало на косточке. Эстебан был удивлен, что Ричарду удалось его натянуть на палец, словно... ... Словно его не надевали, а создали прямо на пальце? Эстебан сглотнул, поправляя волосы и проворачивая кольцо мордой внутрь. С Ричардом он разберется позднее, главное сейчас не опоздать на церемонию. А то проблем не оберешься. Однако, он ошибался: проблемы возникли и без этого, приняв облик Первого Маршала, вздумавшего взять в оруженосцы сына герцога Окделла, которого сам же убил. Ричард моргнул раз, другой, слепо смотря куда-то в грудь мужчины. Эстебан крепче впился в спинку кресла коменданта, ощущая, как Лаик вздрагивает в такт изумлению Повелителя Скал.

***

- Создатель! Юноша, вы можете не наступать мне на пятки? - Простите, эр, я ещё не приноровился. - Ну так смотрите в оба! - Эр, вы настолько непредсказуемы, что и сотни глаз будет мало.

***

- Окделл, ты что, слепой? - О, эр, вы наконец-то заметили? - Прекратите ерничать, юноша. Леворукий, не думал, что скажу, но когда вы молча пытались следовать за мной, не огрызаясь, было лучше...

***

- Ричард, вы...? - Да...

***

Слухи о том, что Алва взял себе в оруженосцы мальчишку Окделла исключительно как замену Джастину, стали лишь громче и гнуснее, когда кто-то пустил слух о том, что Ричард слеп. Эстебана злило то, что одной правдой, которую полгода никто не хотел замечать, кто-то пытался сделать основой столь безобразной и пошлой лжи! Он... Не верил и верить в это не собирался! Но... Ричарду нравились красивые вещи. Пусть их красоту он не мог различить сразу, зато и любовался, когда те оказывались в его руках, как можно дольше. А Алва был не только хорош во всём, но и красив, как Леворукий. Ричард наверняка уже успел оценить его глаза-сапфиры, раз ходил повсюду за маршалом хвостиком. Писать об этом в письме было стыдно, и Эстебан умалчивал об одолевающей его злости, даже ревности, от того, как Ричард высказывался о своём эре в ответных посланиях. Однако, некоторое время спустя, он получил приглашение в дом маршала от Окделла.

***

Камни в Олларии были другими. Не по сути, но по песням, тяжелым, грузным, давящим на сердце незнакомой тяжестью с соляным отзвуком. Город полыхал не алым, а застарелой, запекшейся ржой, разъедающей мысли многовековой яростью. Город пах кровью, и ощущался поджившей, но ещё текучей раной, едва прикрытой хрусткой тонкой корочкой. У Ричарда пальцы сводило от желания расчесать, оторвать её, давая крови и гною течь свободно, заливая улицы темно-золотым и багровым. Камни были злы, жестоки и голодны. Но они всё ещё были камнями, были твердью, были его опорой, и, покорно и жадно льнули под его пальцы, готовые исполнить любой его приказ. Готовые как никто иной. Ведь Ричард был тем, кто мог удовлетворить их голод. Или разделить его с ними.

***

Аквамариновый камзол жал, душил горло, хотя раньше такого в ладно сшитом облачении Эстебан не замечал. Он хмуро оглядывал жилище первого маршала, прижав к груди шляпу с перьями фаэтона. - Так-так, а вот и наш гость. - Послышался голос сверху. - Ваша светлость, Эстебан Колиньяр, маркиз Сабве, оруженосец Людвига Килеан-ур-Ломбаха рад встрече с Вами. - представился по всем правилам Эстебан, поднимаясь из неглубокого поклона, наблюдая, как по мере его слов маршал спускается вниз по лестнице. - Полагаю, мне представляться нет нужды. Вы не могли не знать, в чей дом собираетесь прийти. - хмыкнул маршал, вставая перед ним, и с любопытством оглядывая. - Но могу признать, что тоже рад знакомству. Любопытно оценить отпрыска "Черного медведя" лично. Эстебан смиренно лишь кивнул головой, признавая за Первым маршалом такое право. Как медведю обычно нечего делить с вороном, так и два герцога, Алва и Колиньяр, почти не пересекались, неся каждый свою службу, впрочем, одинаково эффективно и верно. Только если Рокэ Алву могли как ненавидеть, так и любить, но не игнорировать, то о Жоан-Эразме Колиньяре упоминать вслух считалось чуть ли не неприличным. Вернее, неудачным, а то так и накликать можно было. Вот и сейчас, Эстебан посчитал нужным смолчать, не поддаваясь на провокацию, но и взгляда не опустил, что по правилам этикета считалось чуть ли не большей дерзостью, чем словесная острота. Но Ворон лишь довольно кивнул, махнул рукой, подзывая его за собой. - Идемте. В кои-то веки мне выдалась возможность побыть радушным хозяином, составляя вам компанию, пока мой оруженосец не вернётся. Отказываться от этого предложения Эстебан не стал, последовав за ним. Признавая раннее время суток, пили "Слезы", при этом посматривая в сторону принесенной заодно слугой "Крови" и друг на друга, то ли испытывая, то ли изучая. Вблизи эр Рокэ был ещё величественнее и прекрасней, чем о нём говорили. Восхищение внутри Эстебана начинало всё яростней бороться с возмущением, но рассудок и воспитание пока успешно подавляли обоих, напоминая, что это лишь слухи. Беспочвенные, невообразимо глупые, и точно его не касающиеся. Потому что если герцога Алву действительно что-то связывало со своим оруженосцем помимо службы, то исключительно с полного согласия Ричарда. Иначе Колиньяр даже представить не мог, неплохо изучив Окделла за полгода в Лаик. Герцог, посмаковав напиток, попытался наладить беседу. - Итак, что... Он не договорил, и они оба повернулись к двери. Эстебан накрыл нагревшееся кольцо другой ладонью, чувствуя, как дрожат стены и его губы в улыбке. Повелитель Скал стремительно приближался к ним, делая всё, чтобы об этом знали заранее. Дверь распахнулась, звучно хлопнув о стену, ещё до того, как Окделл её коснулся. - Эр! - возмущенно выдохнул красный от натуги Ричард, упираясь ладонями в косяк. - О, юноша, - Рокэ ласково оскалился ему. - Вам не было нужды так спешить, мы с маркизом Сабве неплохо коротали время, ожидая вас, правда? Эстебан, назло больше себе, чем другим, согласно гукнул в кубок. Ричард, невнятно рыча, тут же оказался возле него и потащил за собой, не слушая возражений, не позволив даже кубок поставить. - Окделл, ты совсем ополоумел? - кое-как проглотив "Слезы" аккуратно и вкрадчиво, чтобы не раззадорить окаянного ещё сильнее, уточнил Эстебан. Огляделся, машинально поставив тару на бюро у стены. Как-то сразу чувствуется, это - пространство Окделла. Нет, это даже не ощущение, а нечто незыблемее и твёрже. Устоявшийся факт. Но долго об этом думать не получилось: Ричард навис над ним, уперев ладони по бокам от плеч. Поджатые, но яркие, красные губы дрожали, готовые обнажить зубы. Он был близко, но не настолько, чтобы видеть, и сверлил полуслепым взглядом точку чуть ниже переносицы. Нос от этого чесался, но возможности поднять руку, чтобы устранить этот зуд, не было. С Ричарда станется в руку сослепу зубами вцепиться, чтобы не мешало. Эстебан нахмурился, почти наугад произнося: - Ты чуть не сожрал Первого Маршала Талига. И всё из-за того, что ты... Ричард, что с тобой? Кольцо на пальце гневно пульсировало, сжимая фалангу почти до кости, едва не прорезая кожу заострившейся кромкой. Окделл рыкнул, дергая головой застывая зверем на середине движения. Верхняя губа, вздёрнувшись, подрагивала, едва не обнажая розовые десны. Ладони рывками сместились с дверного полотна на плечи. Ричард наклонился, выдыхая в щёкотное кружево ворота. Под тканью еле ощутимо веяло тепло в такт биению чужого сердца. Пахло медом, потовой солью и настороженностью. Ричард сосредоточился на его ритме - чуть учащенном от удивления и досады, но родном, куда ближе, чем песня замка, в котором он родился. Живее и человечнее. - Она такая голодная. Земля. Такая злая, такая уставшая, озверелая. И они все такие, как она! Они не поют, они кричат. И я... И я скоро... Эстебан вздрогнул, когда ощутил, не услышал даже, а ощутил, как Окделл, широко раскрыв рот, рычит ему в шею. Крупные ладони мнут плечи, как пекарь тесто, стискивая ткань до треска. Дерганно подняв голову, Окделл шипит: - Не смей приближаться к Алве! Эстебан с удовольствием коротко прыскает. Если бы мог, Ричард бы увидел, как сначала широко распахнулись, а после зло сузились от понимания глаза. - Окделл, - мяучит Эстебан, ласково-ласково. - Никто к твоему Рокэ не лезет. - А кто с ним кокетничал, вино попивая? - А кто меня сам сюда пригласил, а? Дверь под спиной колеблется. Эстебан скашивает глаза вправо и влево, отмечая, что ему не почудилось - трясётся не только дверь. И стены, и пол, и весь дом, словно ходят ходуном. Дрожь оседает в глубине нутра горячим комом, то ли страха, то ли предвкушения. Это могло быть неприятно, не будь Колиньяр так близко к источнику, к оку урагана. Так иронично бывшего почти слепым. Эстебан вспомнил, как в детстве часто утешал сестру. Анна-Рената отличалась взрывным и чутким нравом, что могло привести к истерике в любой момент. С возрастом это сгладилось, но Эстебан, ещё не утративший навыка, решил для начала успокоить Ричарда, а потом разобраться, в чём же дело. Руки скользят по спине, прижимая Окделла ближе, вплотную. Тот с урчанием выдыхает в его шею, стискивая сильнее, а затем Эстебан чувствует, как пол идет под ним волной и мягкость перины под своим телом. А над ним, живой и горячей скалой, тяжело сопящей глыбой с жилами самородного серебра в глазах, навис Ричард. - Окделл... - снова выдохнул Эстебан, но тот лишь рыкнул, наклонился ниже, ведя кончиком носа по шее, пока не поднялся к челюсти, и не заглянул Колиньяру в глаза. Мягко, трепетно, обнял лицо руками, положив ладони на щёки, вглядываясь в самую глубину зрачка: - У тебя глаза - как изумрудная друза на нефритовом основании с вкраплением золотого ройя и черного опала. Существуй камни, такие же яркие и чистые, такие же прекрасные, как твои глаза, они бы венчали корону анакса, как и следует величайшей драгоценности. Один из больших пальцев провел вплотную под глазом, поглаживая нижнее веко, задевая кромкой ногтя ресницы. У Эстебана снова начали гореть ключицы от похвалы, и ещё сильнее, когда Ричард лег на него всем телом, придавливая, обездвиживая. - Я хочу твои глаза себе. Я бы вправил их в самое чистое золото, сделав кулоном и носил на самой толстой цепи у сердца, чтобы всегда слышать их песню. - Ричард... - мягко выдохнул Эстебан. - Мои глаза - не камни. С умалишенными и одержимыми нужно вести себя мягко, но настойчиво. Ни в коем случае не злить и не провоцировать, но... Окделл - вечное исключение. - Я знаю. - с печалью, с жалостью, чуть ли не детской обидой, выдохнул ему в щёку Ричард. - Поэтому, я хочу тебя себе всего. Теперь горели не только ключицы, но и шея, и лицо. Эстебан моргнул, только и способный выдавить из себя: - Серьёзно? Слепец ухмыляется так, что щёки болят даже у Колиньяра. - Окделл, ваше воспитание... Знаю, знаю, шрифт был слишком мелким. Ричард кивнул, хихикая, потерся всем телом, словно невзначай пытаясь просунуть колено между ног Эстебана, но тот, нахмурившись, свёл бедра плотнее. - Ага. Зато в гайифанском трактате об искусстве любви были большие, очень красивые и подробные иллюстрации. - Ты где его откопал, чудовище? - охнул Эстебан под очередной его смешок. Ощущать себя в роли не соблазнителя, а жертвы, было ново, непривычно, и... ... он был не совсем уверен в том, что всё же правильно понял Ричарда. Даже после всех тех раз, когда чувствовал, вне зависимости от времени ночи и дня, невозможный, тяжелый, как надорские скалы, пристальный взгляд, скользящий по его телу даже в совершенно пустой комнате. Ричард, вновь погладив его скулы, признался шёпотом: - Сначала - в отцовском тайнике в Надоре, а затем, здесь, в библиотеке монсеньора. - голос его, при одном упоминании Рокэ, стал ниже, готовый смениться рыком. - Эстебан... - Да понял уже. Не подойду ближе ни на шаг, чем будет разрешено приличиями. В отличии от некоторых, я их стараюсь соблюдать. Ричард довольно улыбнулся, спустился руками по шее к плечам, снова задышав ему чуть выше ключиц. Эстебан, чуть привыкший к неловкости своего положения, спросил: - Зачем я тебе, Ричард? Окделл, поймавший в палец отросшую прядь рыжеватых волос, неловко улыбнулся. на секунду задумавшись: - А зачем людям драгоценные камни? Для слепца они отличаются только приданной людскими руками формой, но отполировать до кабошона можно любую породу. Но ты... - он аккуратно, словно сам себе не веря, провел кончиками пальцев по шее, немногим выше ворота. - О тебе говорили и люди, и камни. Говорили так, что даже их словами и песнями нельзя было не заслушаться. Вживую же, вблизи, ты оказался ещё ярче. И... - Ричард прерывисто выдохнул, спрашивая: - Эстебан, можно я тебя увижу? Для него, что привык реагировать на звук, на движение, на текстуру и вкус, в этом вопросе было куда больше смысла, чем само значение слов. И Эстебан, что полгода пытался вникнуть, прочитать мысли мальчишки, наблюдая за ним, изучая, отлично осознавал. Шар тепла внутри оборачивается стекающим по жилам солнцем, когда Эстебан, взяв руки герцога в свои, целует запястье одной, а другую ладонь кладёт на своё лицо. Он видит, как вздрагивает Ричард, прикрывая потемневшие глаза, и закрывает свои сам. Подрагивающие пальцы медленно-медленно ведут по линии роста волос, прослеживая. Ричард, пропуская пряди сквозь пальцы, зачесывает их назад, чтобы не сбиться, другой рукой следуя от лба к вискам и ушам. Щёкотно и легко ведут по алой от смущения кромке, по завитку внутри, теребят щёпотью мочку, если и оттягивая, то легко-легко. Эстебан дышит тихо-тихо, прерывисто и глухо, чувствуя, как жар охватывает каждую частицу его тела. Своими прикосновениями Ричард словно рисует его заново, и всё это, так остро, так... интимно, ближе и нежнее любого опыта, что у него был. Пальцы спускаются ниже, к челюсти, но ведут не по ней, а под, поддерживая и приподнимая к самым губам Ричарда. Это Эстебан чувствует по тому, как теплее становится его выдох, оседающий на коже. На подбородке, мягко его обрисовав, пальцы поднимаются выше, но отшатываются, едва коснувшись кромки губ. Эстебан слышит, как охает Ричард, приподнимаясь, и снова чувствует основание ладоней, легшие на его щёки. Те аккуратно давят, мнут, тянут, пока пальцы, сначала растерянно потянувшиеся к ушам и волосам, не начинают вести себя увереннее. Ладони уходят, и подушечки пальцев поглаживают скулы, от внутренней части к внешней, и обратно, пока не начинают обводить нос с двух сторон. Очерчивают аккуратно ноздри и кончик, один, кажется, указательный, ведёт по спинке по своду легкой горбинки до переносицы, в задумчивости барабанит по ней, а потом большие пальцы ложатся на брови. То, что его брови очень-очень нравятся Ричарду, Эстебан понимает по довольному сопению и тому, что тот уже несколько раз с нажимом ведёт по ним, то в одну, то в другую сторону. Он готов губы разомкнуть, чтобы рассмеявшись, спросить, не влюбился ли Ричард исключительно в них, но не успевает: пальцы спускаются ниже, оглаживая веки. На самой границе, медленно-медленно, постепенно сужая круг, водит и нежит глазницы, тонко-тонко, без нажима. Чувствовать пальцы прямо на глазах, не считая тонкой плёночки век, странно без меры и чуточку пугающе, но едва Эстебан начинает хмуриться и жмуриться, как слепец замедляет движения до почти неразличимых. Ричард чувствует, как у него кости лопаются от нежности, когда он сминает пальцами крохотные складочки и морщинки. Эстебан, такой сильный, такой умный, замечательный, под его пальцами - как поплин и кашемир, как сталь под сотней слоёв шёлка. Нет, это вам не бесполезные побрякушки. Колиньяр - как хороший клинок, или искусно собранный под определенную руку пистоль. Оружие, восхищающее не только внешней красотой, но и своей силой. Напоследок пару раз проведя по кромке ресниц, Ричард спускается ниже, по щекам, к самым уголкам губ. Замирает на пару-тройку вдохов, Эстебан буквально слышит, как тот облизывает губы, перед тем, как коснуться его уст. Для начала он обводит контур, самих губ почти не касаясь. Нежит впадинку между носом и ртом - рассветную метку, по которой всегда можно Закатную тварь, чужой облик принявшую, от человека отличить. Она у него... уютная, не очень глубокая, но четкая, самую капельку влажная на донце от испарины. Губы суше. Тоньше. Горячее. Кусочки искусанной кожи щекотно приминаются под подушечками, давая ощутить, хоть и смутно, рельеф зубов и десен, и Ричард прикусывает собственную истерзанную губу, заглушая невнятный, но восхищенный писк. Эстебан дышит ртом, и пальцы обдувает его дыхание, очень мягкое, плавное, сонное. Доверенное. Его грудь, даже на смотря на вес тела над ним, поднимается мерно, убаюкивающе, и Ричард чувствует, как один этот звук заглушает сотни каменных голосов разом, оставляя лишь один - голос его собственной души. Слепец смыкает лбы со зрячим, носом о чужой трётся, шепча: - Я сделаю тебе самые красивые браслеты. Из самого чистого золота, самого изящного плетения, с самыми красивыми, внешне и на звук, самыми редкими камнями, какие ни одному кэналлийцу, анаксу, Леворукому даже и не снились. С ног до головы тебя увешаю, обрамляя, потому что ты - настоящее сокровище. - Окделл...- по телу внизу идет дрожь от тихого, потаённого хохота, как от летнего дождя по теплой речной воде. Такой же горячей, как и руки Эстебана, что ложатся на спину Ричарда, прижимая его к себе ближе. - Приличия? - Они самые. - К Леворукому их! Эстебан смеётся вслух, и хоть он не камень, но звучит настолько приятно, что Ричард застывает скалой. А краткий, насмешливо-нежный поцелуй в уголок губ и вовсе заставляет его закаменеть от счастья. - Лучше в Закат. А то твой эр слишком близко...