Декабрьская Гермиона Грейнджер

      Вопреки всем прочитанным любовным романам, Гермиона уже не верила в то, что способна на чувства, которые в них описывались. Они начали казаться сказочным вымыслом, как классовое равенство и справедливость, которых не существовало. Поэтому теперь, читая истории о том, как девушки теряют голову от очередного мужчины, она лишь посмеивалась и отпускала саркастичные комментарии в их сторону. Гермиона стала верить, что у явления, которое звалось «любовь», есть более логическая причина.       Зачастую это благодарность за те или иные заслуги. Рон и Гарри спасли её от тролля, были рядом в сложные времена и всегда могли вступиться, если она попросит. Гермиона была им благодарна за то, что они сделали и продолжают делать. Не «любовь» к друзьям. Благодарность. Так же и с родителями: они помогли ей появиться на свет, воспитали, привили желание читать книги, дали крышу над головой и заботились. За это она была им благодарна.       Порой Гермиона могла произнести слово «любовь», но для себя всегда отмечала, что у неё должна быть причина. Ведь тебя «любят» только за определённые заслуги.       Просто так, из воздуха, «любовные» отношения не построить. Ведь любят за что-то. Гермиона верила в эту теорию последние несколько месяцев, когда поняла, что влечение — это подростковые гормоны, которые утихают, а не что-то названное «любовью».       Но все теории, планы на поиски мужа, который сможет помочь ей создать семью, желание построить карьеру и на отлично закончить Хогвартс разбились вдребезги. Всё то, что она так старательно заколачивала в собственный рассудок, буквально рассмеялось ей в лицо и исчезло. Будто никогда не существовало. Разум отпустил контроль, а сердце его захватило, желая получить то, что Гермиона отвергала.       Это началось в сентябре. Пара косых взглядов, неуместных шуток и вечеров над графиками дежурств — этого хватило, чтобы поезд самообладания и отрицания торжествующе сошёл с рельсов. Поначалу она отметила его успехи в учёбе, вспомнила прошлые курсы, убеждаясь, что в подарок к отвратительному характеру шёл вполне сносный ум. После ей показалось, будто Драко умеет нормально общаться с людьми, особенно когда ему что-то от них нужно. Потом Гермиона осознала, что Малфой стал менее раздражающим, а дальше — пропасть.       В один из дней она застала саму себя за мыслями о Драко. Теми, что полностью противоречили её теории, которую она вколачивала себе последние месяцы. В голову закрадывались вопросы: Какие книги он предпочитает? А что за музыка ему по душе? Классика? За пределами змеиного подземелья он всегда искренне улыбается? Выбирая между девушкой и квиддичем, он отдаст предпочтение первому?       Именно в этом потоке мыслей Гермиона осознала собственный провал. Ощущение, что её переместили в любовный роман, ведь она чувствовала себя одной из тех девушек, над которыми смеялась при прочтении подобных книг. Только теперь юмор и шутки совершенно не шли в голову, приходили только вопросы и желание пообщаться с Малфоем.       Точкой невозврата стало то, что он и сам был не против. Драко, словно издеваясь, улыбался ей, помогал в делах старостата больше, чем был должен, заботливо приносил то, что она просила, и заводил разговоры первым. Финалом всего стал его взгляд, который полностью выбивал Гермиону из колеи, а в самый ответственный момент подтолкнул к немыслимому.       Она его поцеловала. Коснулась его губ своими, дотронулась до волос, ощутила мужские руки на своей коже. Гермиона получила от этого невероятный поток жара, что дарил ей ощущение удовлетворённости. Словно глоток воды после долгой дороги или тёплая постель сразу в конце тяжёлого дня. Это было слишком. Малфой распалял в ней чувство, от которого Гермиона так старательно открещивалась последние месяцы.       В тот день она сбежала и скрылась в собственной спальне. Она не знала, что делать, как себя вести и каким образом оправдаться перед самой собой. Поэтому Гермиона прибегла к тому, что никогда не делала в своей жизни, — исключила любой разговор с Малфоем наедине. И план работал. Она уходила из башни раньше него, на уроках подсаживалась к другим, а после скрывалась в самой дальней части библиотеки и сидела там до позднего вечера. Ждала, пока он не уснет в их башне.       Но мысли не отпускали, каждый одинокий вечер в библиотеке сопровождался предположениями о том, что он думает о поцелуе. Гермиона старалась их прогонять и отрицать. Но те возвращались обратно, продолжая донимать. Она это ненавидела.       — Должна быть где-то здесь, — шепнула Гермиона.       Она провела указательным пальцем по корешкам обветшалых произведений, разглядывая названия. Наконец найдя нужное, она оглянулась и тут же застыла, делая шаг назад и упираясь спиной в книжную полку. Её бросило в жар, который распалялся в сердце и расходился по всему телу, подобно дыханию, что обдавало её кожу. В горле встал ком, руки судорожно сжали фолиант, а мысли смешались.       Малфой стоял слишком близко к ней, внимательно вглядываясь в карие глаза. На его губах играла ухмылка, а руки, которыми он опирался по обе стороны от её головы, закрывали все пути к отступлению. Она хорошо помнила, как они бесстыдно к ней прикасались, и ненавидела себя за то, что сейчас хотела это повторить намного больше, чем уйти.       — Прекрати бегать от меня, Грейнджер. Я ловец — догоню, — прошептал он, замечая то, как два желания сражаются друг с другом в её разуме.       Сейчас, загнав Гермиону в ловушку, он наслаждался тем, как её рациональная сторона пыталась подавить ту часть, которая хотела его. Он знал, что в ней боролись разум и сердце. Драко грезил, чтобы победило чувство, ведь оно к нему тянулось, а Малфой шёл навстречу.       Именно сердце подсказало Гермионе поцеловать Драко, оно было открыто и вызывало в самом Малфое завидное ощущение удовлетворения.       — Я не собираюсь обсуждать с тобой то недоразумение, — на выдохе ответила Гермиона.       Она хотела верить, что громкой уверенной фразы будет достаточно, чтобы его прогнать. Гермиона надеялась, что его эго всё ещё такое же хрупкое. Поэтому сейчас она смотрела на него с надеждой на две вещи: либо он уйдёт и всё закончится, либо останется и это станет концом. Одно противоречит другому, но от этого не становится менее желанно.       — Это был поцелуй, и тебе понравилось, — произнёс Драко и пригнулся ближе, их лица разделяли несколько сантиметров. — И я тебе нравлюсь.       Он качнулся вперед, почти касаясь её губ. Под властью желания она инстинктивно потянулась к нему навстречу. Но Драко лишь отстранился, улыбнулся и склонил голову набок, видя, как кровь приливает к её коже и щёки краснеют.       — Что и требовалось доказать. Хватит мужества признаться?       Никогда ещё подобный вопрос не вызывал в ней столько сомнений.       Гермиона отказывалась от любви. В частности по отношению к Драко, ведь не была ему благодарна. Но, вопреки этому, хотела быть рядом, прикасаться к нему и получить ещё поцелуй.       Собственная теория рассыпалась в руках, доказывая обратное, убеждая, что её не существует. Это было предательство сердца, которое хотело чувство, что уже приносило Гермионе боль.       Ты не можешь желать его рядом. Это противоречиво, неправильно, создано из пустоты и не нужно. Обычное помутнение, длиною в несколько месяцев, только и всего. Сейчас нужно уйти, развернуться и отказаться от этого влечения, — твердил в голове голос, что звался разумом.       Гермиона посмотрела вниз и сжалась, стараясь оградить себя от столь желанных прикосновений и взгляда, которым он испепелял её.       Мгновение, и стало легче.       Рациональное мышление прояснилось, и перед тем, как Драко вновь попытался к ней прикоснуться, Гермиона выскользнула из кольца его рук и понеслась в сторону гостиной старост.       Ею овладевал страх, что он догонит, она вновь перестанет контролировать себя и не будет слушать разум. Поэтому Гермиона убегала, ведь то, что гналось за ней, было ужасом для рационального мышления. В сердце оно могло осесть на годы и вызвать зависимость. Впрочем, кого она обманывала? Уже её вызывало. Оставалось всего лишь принять.       Гермиона быстро произнесла пароль и побежала к себе, закрывая дверь и подходя к своему столу. Она уперлась в крышку ладонями, тяжело дыша и пытаясь унять ощущение внутри себя. Ей хотелось уничтожить себя за то, что шла наперекор всему, во что заставила себя верить.       Ты не можешь любить. Этого не существует. Есть благодарность за что-то, нет любви просто так. Ты не можешь его любить — это помутнение, то, что пройдёт. Малфой не может вызывать в тебе сказочную любовь. Точно так же, как и ты в нём.       Гермиона кивала, соглашаясь с тем, что сама себе говорила. Отсутствие логического объяснения своего состояния порождало в ней стадию отрицания, из-за которой она отказывалась верить в очевидное.       Грейнджер посмотрела в окно. На улице вновь шёл снег. Она сделала несколько шагов ближе и коснулась ладонью холодного стекла, видя, как окрестности всё больше утопали в хлопьях снега. Приятное чувство вновь её проглотило.       В тот вечер тоже шёл снег…

***

      — Это невероятно, — проговорила Гермиона, делая шаг назад от ёлки.       Она с улыбкой наблюдала за плодом собственных трудов, пытаясь подметить хотя бы один изъян, который мог полностью разрушить концепцию. Но всё было идеально, шары висели, более изысканные игрушки дополняли их, огоньки светились, а Малфой сейчас устанавливал звезду, которая завершила идеальную ёлку.       — У маглов всегда с такой важностью относятся к оформлению? — произнёс Драко, скептически рассматривая схему украшения Хогвартса. — Или твой деспотизм распространяется даже на праздники?       Гермиона свела брови к переносице и медленно повернулась к Малфою. Он вертел в руках пергамент, пытаясь найти хоть одно место, где не нужно вешать шишки.       — Я не деспотична, — ответила Гермиона.       Драко отправил лист на стол, а после вопросительно выгнул бровь, усмехаясь.       — Скажи это домовикам, которые пять раз украшали кухню заново, — заметил Драко. — Раз ты не пожалела даже их…       — Им платят зарплату! — сразу же заявила она. — Это уже не рабство, а работа.       После этого она вновь подошла к ёлке, скептически рассматривая каждую ветвь.       Малфой улыбнулся и сделал несколько шагов к ней, убрав руки в карманы брюк. Он внимательно разглядывал Гермиону — от температуры в комнате её лицо раскраснелось, уже не идеально выглаженная рубашка немного помялась, а юбка задралась непозволительно высоко, приоткрывая вид на бёдра. Но больше всего ему нравились глаза, в которых пылал огонь. Они всегда искрились, когда она бралась за какую-либо идею. То количество энтузиазма, что находилось в ней, можно было смело разделить на несколько человек.       Исключением было Рождество. Драко сам не понимал, почему именно оно, но во время приближения этого праздника она выходила из зоны комфорта. Всегда уверенная Гермиона изредка начинала сомневаться: переделывать уже существующие планы, работать над понятными лишь ей формулами мероприятий и схемами украшения в два раза больше. Казалось, что она пыталась прыгнуть выше собственной головы и побить лишь ей понятный рекорд.       Драко осознал это на четвёртом курсе. И принял как данность, что в декабре Грейнджер ненадолго теряла контроль, могла импровизировать и показывать не заученную правильную девушку, а свою настоящую натуру, которую она давила. Последняя появлялась и в остальное время — в моменты потери самообладания, но настолько блекло и незаметно, что её было практически невозможно уловить. Но теперь он стал видеть её чаще, ведь принял должность старосты. В дополнение ко всему Драко мог замечать моменты потери её контроля над собой. Через них он осознавал всю тягу к Гермионе. Особенно сильно в декабре.       — Почему для тебя так важно Рождество? — вдруг спросил он.       Гермиона замолчала и поджала губы, её руки машинально скользнули по предплечьям, обнимая свою хозяйку.       — Рождество очень похоже у магов и маглов, — тихо произнесла Грейнджер. — Маги любят этот праздник, и здесь мне гораздо сложнее…       Она замолкла, понимая, к чему ведёт, и боясь это признать, тем более при нём.       — Быть лучшей?       Драко продолжил совершенно спокойно, замечая, как она коротко кивает. В эту минуту он буквально ощутил то, как контроль медленно уползал из её рук, Гермиона начинала чувствовать себя потерянно, сконфуженно, в опасности. Почему Малфой любил такие моменты? Потому что мог и хотел помочь.       — Зачем? — спросил он. — Меня всю жизнь заставляли быть лучшим. Большой радости это не принесло.       — Тебе легко говорить, — бросила Гермиона и развернулась, уже собираясь уйти в свою комнату.       Малфой тихо выругался и тут же побежал к ней, догоняя и останавливая. Он встал напротив, заглянув в её глаза, и заметил там слёзы. Отвратительное ощущение собственной вины удавкой затянулось на шее. С некоторых пор она стала единственной, кому Драко боялся сделать больно.       — Ты всегда свой здесь, Малфой, — выдохнула она. — Даже после войны у тебя гораздо больше открытых дорог, чем у меня.       Гермиона отвернулась, смотря на наряженную ёлку, которая сверкала посреди гостиной.       — Я здесь чужая. И мне приходится доказывать этому миру, что я его заслужила. Понимаешь? — она зажмурилась, чувствуя, как слёзы катятся по щекам. — Я из кожи вон лезу, чтобы быть лучшей везде. Но всё равно найдётся тот, кто скажет, что этого недостаточно.       И, как правило, это я сама.       Драко приблизился к ней, большим пальцем вытирая слёзы с её лица. Он смотрел на Гермиону с толикой теплоты, желая как-то помочь.       Раньше Грейнджер его всегда раздражала. В частности тем, что хотела быть лучшей. Сейчас стало понятно почему — она считала себя недостаточно идеальной. Драко тоже был таковым, пытался сделать больше, чем мог, чтобы не уронить планку Малфоев. Разница в том, что Драко от этого избавился, а Грейнджер продолжала себя в это вбивать.       — Когда мной восхищаются, я поднимаюсь до небес, чувствуя триумф победы, — тихо произнесла она и посмотрела в его глаза. — А после вижу осуждение на лицах остальных и падаю на дно, ломая кости. Это больно.       Она вновь попыталась шагнуть в сторону своей комнаты, но он перегородил дорогу и схватил за плечи, заставляя смотреть прямо в глаза.       — Прекрати терзать себя, Грейнджер, — строго сказал он. — Ты лучшая ученица этой школы, твоё имя знает любой первокурсник.       Драко медленно провёл по её щеке пальцем, желая помочь хотя бы словами. Когда-то именно ими он её бил, теперь же настало время очищать собственные таланты.       — Найти старосту невероятнее тебя невозможно. Никто не горит этой чёртовой должностью так же, как ты, — твердил Малфой. — А Поттер и Уизли давно бы сгнили где-нибудь после отчисления, если бы ты не тянула их за собой.       — Драко…       — Не перебивай, — потребовал он. — Даже такого равнодушного человека, как я, ты всегда умудрялась выводить на эмоции, заставлять бороться. Прекрати думать, что ты делаешь недостаточно, — Драко выдохнул, понимая, что следующая фраза будет либо концом, либо началом. — Грейнджер, ты идеальна во всём. Прими это.       В то же мгновение на её лице расцвела улыбка оттого, что некогда враг твердил, насколько она невероятна и прекрасна. Слова Драко заставили её сердце трепетать, смотреть в его глаза, где была поддержка. Только для неё.       Драко не мог меня за что-то благодарить, как и я его.       Это понимание было последним, что проскользнуло в её голове, ведь в следующую секунду она потянулась к нему и поцеловала. Гермиона чувствовала на губах вкус собственных слёз и дорогого огневиски, которое Драко выпил несколько минут назад. Разум совершенно её покинул, оставляя власть сердцу, что лишь больше распалялось от речей Малфоя во славу Гермионы. Ей никогда не говорили, что она всё делает правильно, её никогда не считали идеальной, лишь напоминали, что любого действия недостаточно. Слова Драко — глоток воздуха в океане осуждения, где она тонула.       Гермиона положила ладонь на его затылок, притягивая ближе. Он сжал её талию в своих руках, целуя с желанием, подобным голоду. Прикосновения Драко заставляли гореть изнутри и снаружи, каждый участок жёг от потребности, а сердце требовало, чтобы это не прекращалось.       Он её спасал. И целуя его сейчас, принимая прикосновения Малфоя, которые будоражили рассудок, она хотела себя отпустить. Не думать о том, что это, почему она это делает или что будет дальше. Гермиона желала существовать лишь здесь и сейчас, развязать себе руки и не анализировать каждое действие…       Но разум вернулся слишком рано.       Когда она оторвалась от Малфоя и увидела искусанные губы, осознание накрыло её. Он улыбнулся и уже потянулся к ней, но Гермиона его оттолкнула.       Она обошла его и убежала в свою комнату, закрыла дверь и подошла к столу, всё ещё тяжело дыша и чувствуя еле уловимый вкус огневиски на губах, словно Малфой до сих пор был рядом. Грейнджер подняла взгляд на окно, замечая, как с неба падали снежинки.       Это было помутнение. Желанное, но необъяснимое и противоречащее её теории.       В тот момент наступила стадия отрицания…