Клуб убийц композиторов

Ван Свитен принял и выслушал его с видимой неохотой. Он, вероятно, был посвящен во всю эту неприятную историю с Розенбергом, и оставалось лишь гадать, что именно Вольфганг поведал ему, а что барон домыслил сам. Однако Сальери говорил о важности благотворительного концерта так горячо и убедительно, что ван Свитен наконец согласился. — Только у меня не так много, — предупредил он. — Некоторые вещи с академий, одна симфония… — Этого вполне хватит, — заверил Сальери. — Тогда прошу подождать в гостиной. Ван Свитен сам проводил его в небольшую опрятную комнату. Вероятно, это была одна из многих гостиных его роскошного дома. Здесь, однако, на стенах висели портреты, множество портретов, среди которых Сальери с изумлением увидел изображение Моцарта. — Мои близкие друзья, — сухо прокомментировал ван Свитен, когда Сальери устремил на него вопросительный взгляд. — Прошу, присядьте. Понадобится некоторое время, чтобы отыскать. — Да-да, конечно, — едва оставшись в одиночестве, Сальери подошел ближе к портрету. Вольфганг был написан, вероятно, за несколько лет до своего переезда в Вену, он выглядел здесь совсем молодым, и на щеках его живописец наметил нежный, еще юношеский, румянец. Сальери вспомнил, что ван Свитен был давним знакомым Моцартов и, возможно, даже посещал их дом в Зальцбурге. — Как поживаешь, Вольфганг? — спросил он. Портрет не удостоил его ответом. Взгляд у Моцарта, несмотря на молодость, был серьезный и как будто немного грустный — о чем он думал тогда, что чувствовал? Этого уже не узнать… Сальери ощутил, как сердечная рана, открывшись, начинает вновь кровоточить. — Ты, наверное, не стал бы меня и слушать, но сейчас выбора у тебя особенно нет, поэтому… я хочу сказать, что сожалею, — он потупился, потому что даже этому Вольфгангу не мог смотреть в глаза. — Я сожалею о той глупой истории, но в остальном… — внезапно голос его окреп, и он осмелился поднять лицо. — Наше знакомство, наши встречи, ты… — лучшее, что было в моей жизни. Мы оба просто теряем время зря, потому что любовь все равно приведет нас друг к другу. И я не хочу тянуть до тех пор, пока один из нас будет лежать на смертном одре, а второй — склоняться над ним в запоздалых сожалениях. Не хочу распевать грустные песенки дуэтом, во время которых голос одного из нас будет звучать всё тише. Что мне сделать? Ты дорог, ты важен сегодня, сейчас. Дороже всего на свете. Любимый мой! Спустя время я всё еще мыслями возвращаюсь раз за разом в тот день, когда стоял на коленях перед тобой — и я так и не нашел места, которому бы так отзывалось мое сердце — как там, у твоих ног… Он всхлипнул и поспешно достал платок, заслышав шаги. Ван Свитен явился с нотами. — Вы говорили с Моцартом? — спросил он. — Мне показалось, я слышал голоса. Сальери всхлипнул еще раз. Дьявольская проницательность барона почти не оставила ему шанса удержать лицо. Ван Свитен меж тем, кажется, был удивлен переменам, произошедшим с его гостем. — Что с вами, господин Сальери? — спросил он уже мягче. — Вам дурно? Присядьте. Я налью вам выпить. — Не надо, — закрываясь платком, сдавленно ответил Сальери. — Умоляю вас, никакой выпивки. Мне нужна ясная голова, когда я буду разбирать партитуры.